Первое дело Василисы Потаповой

Минут через пятнадцать – я уже начала опасаться, что придется звонить снова – пришла обещанная эсэмэска с номером телефона.

Валера ответил немедленно, словно ждал звонка:

– Алло?

– Валерий? Меня зовут Василиса, я была свидетелем на…

– Я помню вас, Василиса! Что с Радмилой и Сергеем? Авария, да?

– Нет… А почему вы решили?..

– Потому что они давно должны быть в пансионате! У нас в этот уикенд корпоративный банкет за городом по случаю юбилея фирмы. Серега собирался переждать пробки и выехать часов в двенадцать. Я названиваю уже два часа, и ни один телефон не отвечает – ни его, ни Радкин, ни домашний. Теперь вот ваш звонок… Они хотя бы живы?

– Валера, вы где сейчас?

– В машине. Еду к их дому. А что? Боитесь сердечного приступа? Не бойтесь, я крепкий.

– Вам еще долго ехать?

– Минут пятнадцать. Да скажите же вы наконец!..

– Я буду ждать вас у подъезда. Тогда и скажу.

Он действительно оказался крепким парнем. Выслушал мои новости, не дрогнув лицом. Только костяшки пальцев, сцепленных в замок, белели, как мраморные, выдавая внутренее напряжение.

– Не могу поверить, – выдавил он после долгой-долгой паузы.

Я знала, что Валера имеет в виду смерть Сергея. Как выражаются мои коллеги-психологи, отрицание – первая стадия переживания утраты. В первые минуты, часы или даже дни мысль о потере близкого просто не укладывается у человека в голове. Но я не собиралась дожидаться второй стадии – гнева, который в его случае, конечно же, обратится на несчастную Радку, и сделала вид, что поняла его слова по-своему.

– Я тоже не верю. Радка кто угодно, но не убийца. И уж во всяком случае она не могла убить Сергея. – И я изложила свои соображения на этот счет.

Под конец моей оправдательной речи Валерий начал проявлять первые признаки интереса: его глаза, устремленные в пространство, обратилсь на меня, в них появилось что-то похожее на оживление.

– И что ты собираешься делать? Пойдешь с этим в милицию?

– Так меня там и ждут – с распростертыми объятиями! Да они небось уже все бумажки заполнили и подшили, чтобы с утречка пораньше передать в суд готовое дело. Нет, я собираюсь найти убийцу сама.

– Как?

– Быстро. Тринадцать ножевых ударов – не выстрел в голову. Убийца должен был испытывать к жертве смертельную ненависть, а Сергея никак не назовешь человеком, которому свойственно возбуждать в людях подобные чувства. Вряд ли в его окружении найдется много ненавистников.

– Ни одного не найдется. Серега – самый миролюбивый человек, которого я знаю. Он не выносит… Черт! Ничего, что я о нем, как о живом? Он не выносит ссор и в принципе не способен никого обидеть. Знаешь, как его в школе прозвали? Тишей. Стоило только кому-нибудь в споре повысить голос, как Серега тут же бросался мирить спорщиков, бормоча: "Тише, ребята, тише!" И как его угораздило жениться на Радке? Эх, да чего уж теперь… В общем, я это к тому, что не было и не могло быть у Сереги ненавистников. Если убила не Радмила, то какой-нибудь псих.

– И это еще одно указание на личность убийцы. Потому что в психа случайного, с улицы, я не верю. Он должен быть знакомым Сергея. А что касается ненавистников, то они бывают не только у задир и мерзавцев. Можно возбудить чью-то ненависть и даже не догадываться об этом. Получить должность, которую жаждал другой, стать тайным объектом чьих-то нежных чувств и вызвать тайную же бешеную ревность, выдать по неведению чей-то секрет… Короче говоря, если перебрать окружение Сергея и найти психически неуравновешенную личность, у которой был повод его ненавидеть, то почти наверняка найдешь убийцу. Только одна я не справлюсь. Мне нужна помощь, причем именно твоя, потому что ты знал Сергея, как никто другой. И всех его знакомых – и по работе, и по институту, и по школе. Поможешь?

За ответом Валерий надолго ушел в себя.

– Знаешь, – сказал он наконец, – я никогда не одобрял Серегиного выбора. Конечно, Радмила красивая, обаятельная, заводная и способна свести с ума кого угодно, но жениться на ней… Все равно что поселиться на вулкане. Только вот Серега ее любил и, похоже, никогда не жалел о своем решении. Он бы уж точно сделал все возможное и невозможное, чтобы спасти Радку от тюремной психушки. И если есть хоть малейший шанс, что убила не она, то я в игре. Чем конкретно я могу помочь?

– Прежде всего составь список его знакомых: коллег, клиентов, родственников, товарищей по институту, одноклассников и друзей детства. Всех, понимаешь? Отбери среди них, во-первых, людей импульсивных, склонных чуть что кидаться в драку и вообще действовать, прежде чем думать. А во-вторых – тех, кто отличается особенной сдержанностью, кто практически никогда не позволяет себе возмутиться, открыто проявить недовольство, гнев и вообще любое сильное чувство.

– А этих-то почему?

– Эти в каком-то смысле опаснее первых, потому что копят в себе обиды годами и в конце концов превращаются в пороховой склад, готовый взорваться от любой искры.

– Понятно. И что дальше?

– Дальше выясни потихоньку, что эти избранные делали вчера с десяти до одиннадцати часов вечера. И вообще, постарайся разговорить как можно больше народа. Пусть повспоминают все, что так или иначе связано с Сергеем. Может быть, кто-нибудь видел его расстроенным, возбужденным или растерянным, слышал какой-нибудь двусмысленный разговор, словом, что-нибудь необычное…

– М-да… Учитывая число наших с Серегой знакомых, задачка потянет на полжизни. А что намерена делать ты?

– Я возьмусь за дело с другого конца. Убийца мог преследовать двойную цель: избавиться не только от Сергея, но и от Радмилы. Тогда нам нужен совершенно другой человек: безжалостный, холодный, рассчетливый. И хорошо знакомый с буйным Радкиным темпераментом.

– То есть ты хочешь прошерстить знакомых Радмилы? – уточнил Валерий. – Думаю, в этом есть смысл, хотя лично я никогда не встречал такого злодея, как ты описала, и подозреваю, что они существуют только в романах. Но Радкины знакомые тоже могут сообщить что-нибудь полезное. Короче, договорились. Я занимаюсь контактами Сереги, ты – связями Радмилы. Новостями обмениваемся по телефону, потом встречаемся и устраиваем мозговой штурм. Идет?

Мы пожали друг другу руки, потом Валерий отвез меня домой и поехал обратно в пансионат – огорошить коллег горестной вестью и вытряхнуть из них все, что они вспомнят о последних днях Серегиной жизни. Я же, оказавшись дома, сварила себе кофейник крепкого кофе и принялась составлять план.

Первым делом нужно было придумать, как добраться до Радки. Насколько я знала, до окончания следствия свидания с ней дозволены только адвокату. По невероятному везению, среди моих весьма немногочисленных клиентов была дама-адвокат, специалист по уголовному праву. Я понятия не имела, насколько она хороший специалист и какие у нее гонорары, но это меня не пугало. Мне требовалось только одно: чтобы дама встретилась с Радкой и получила от нее ответы на мои вопросы. Я была уверена, что в такой небольшой услуге Лидия Шварцман мне не откажет и не запросит за нее состояние – хотя бы из благодарности за то, что я избавила адвокатессу от приступов болезненной подозрительности по отношению к супругу и тем самым спасла их брак. А если Радка поладит с Лидией и захочет ее нанять, тогда пусть решает вопрос с гонораром сама. Итак, первым пунктом я записала звонок адвокату.

Далее следовал список вопросов к Радке. Он включал просьбу подробно описать события вчерашнего вечера, перечислить знакомых, которые по каким-то причинам могли бы затаить злобу против Сергея, Радки или против них обоих, вспомнить, не случалось ли за последние недели чего-нибудь необычного. И еще десяток вопросов, в том числе довольно странных. Например, не снились ли Радке в последнее время кошмары, не чувствовала ли она себя в чьем-либо обществе неуютно, не замечала ли признаков пристального внимания к себе. Истерики, как правило, обладают очень хорошим чутьем на людей, и потому Радкино подсознание могло уловить исходящую от кого-нибудь угрозу. Завершали список вопросы о Валерии, которого я не собиралась исключать из списка подозреваемых лишь на том основании, что они с Серегой всю жизнь дружили. Дружба вовсе не исключает конкуренции, тайной зависти, ревности и прочих темных страстей.

Следующий пункт назывался "кругом общения". Поскольку я не могла твердо рассчитывать на то, что получу какие-либо сведения от Радки, мне предстояло самой выяснить, с кем ее связывали сколько-нибудь значимые отношения. Знакомства "школьного" периода трудностей не представляли: я точно знала, с кем из одноклассников Радка поддерживает связь. Со мной, с Луньковой и с двумя мальчиками, которые когда-то были влюблены в Зимину, а потом, поостыв, легко перешли в разряд ее доверенных друзей и кавалеров "по случаю". "Замужний" период тоже не сулил сложностей: мы с Радкой регулярно встречались и созванивались, а потому я была в курсе, что она весьма тесно общается со своими соучениками по Школе изящных искусств и время от времени – с приятелями и коллегами мужа. А вот промежуток между этими двумя периодами был для меня белым пятном. Четыре года между окончанием школы и замужеством Радка порхала с места на место и рассказывала о своей жизни весьма неохотно. Мне было известно, что она провалилась на вступительных экзаменах в "Щуку" и в "Щепку", поступила на факультет русского языка и литературы в педагогический, в ужасе удрала оттуда через два месяца, работала в "Макдональдсе", раздавала рекламные листовки, два года училась на редактора в Полиграфе. Но обзавелась ли она за это время приятелями и неприятелями, встречалась ли, перезванивалась ли с ними хотя бы от случая к случаю – этого я не знала. И со вздохом внесла в список тех, кому собиралась нанести визит, пиявку Лунькову. Лушка со свойственной ей цепкостью никогда не упускала Радку из виду и могла заполнить этот пробел в моих знаниях.

С еще более тяжелым вздохом я внесла в список Марину Захаровну – мать Радмилы. Холеная, умная, холодная и недобрая, эта женщина была полным антиподом моей маменьки – вечно растрепанной, непутевой, суетливой и добродушной. Наверное, поэтому я побаивалась и недолюбливала мадам Зимину. А может быть, потому что она никогда не понимала и не одобряла родную дочь. Неудивительно, что Радка старалась держаться от нее подальше. Но навестить Марину Захаровну было необходимо. Хотя бы потому, что именно ее светлый образ возник перед моим внутренним взором, когда я описывала Валере убийцу второго типа: безжалостного, холодного, расчетливого и хорошо знающего Радку. Кроме того, только мадам Зимина могла рассказать мне про своих родственников и прояснить вопрос, нет ли у кого-нибудь из них мотива надолго упечь Радку в тюрьму или в психушку.

Лидии Шварцман я позвонила в восемь. К моему огромному облегчению, адвокатесса, видимо, не относилась к числу людей, которые отсыпаются по субботам. Во всяком случае, ее голос звучал бодро, и она легко согласилась взяться за мое поручение немедленно. Сказала, что заполнит и подпишет от моего имени договор на оказание адвокатских услуг Зиминой. Я продиктовала ей Радкины данные и свои вопросы, пообещала, что буду на связи, поблагодарила и распрощалась.

Теперь предстояло решить, кому нанести визит сначала – Луньковой или Марине Захаровне. Поколебавшись, я выбрала Радкину мать. Во-первых, Зимина жила в соседнем доме, а во-вторых,ей почти наверняка позвонили вчера из милиции и сообщили об убийстве зятя и состоянии дочери, а потому она, скорее всего, не спала.

Я оказалась права лишь наполовину. Марина Захаровна действительно не спала, но об убийстве Сергея и помещении Радки в спецбольницу не знала. Выслушав меня, она вцепилась в брошь, приколотую у ворота платья, и переменилась в лице так, что на какую-то секунду мне даже стало ее жалко. Пока она не пробормотала себе под нос: "Я так и знала, что эта истеричка плохо кончит. Проклятые отцовские гены!"

У меня мелькнула мысль: уж не ослышалась ли я? На моей памяти мадам Зимина отзывалась о Радкином отце исключительно в превосходной степени. Его всю жизнь приводили Радке в пример, добавляя, впрочем, что такого совершенства ей все равно не достичь, к нему можно лишь стремиться. Я, конечно, догадывалась, что Марина Захаровна привирает, но до сих пор полагала, что это самообман, обычное стремление идеализировать дорогого человека, который ушел слишком рано. А теперь… теперь я даже не знала, что и подумать.

Но тут Марина Захаровна опомнилась и натянула привычную маску прохладной сдержанности.

– Извини, Василиса, я немного не в себе. Ты не знаешь, что в таких случаях принято делать?

– Нанимать адвоката, но это уже сделано. Лидия Борисовна сейчас пытается добиться свидания с Радмилой. Она позвонит мне, как только будут новости.

– Наверное, я должна тебя поблагодарить? Прости, я совершенно непозволительно растерялась.

– Благодарить меня не за что. Радмила – моя подруга. Но мне хотелось бы с вами поговорить.

– Да? О чем? О боже, я веду себя как дремучая деревенщина. Проходи, пожалуйста. Сюда, в гостиную. Присаживайся. Я тебя слушаю.

Поколебавшись, я выбрала самую простую тактику – прямоту.

– Марина Захаровна, я не верю, что Рада убила мужа, и собираюсь найти того, кто это сделал.

– Вот как? И каким же образом?

– Задавая разным людям разные вопросы. У меня есть подозрение, что убийца намеренно действовал так, чтобы в смерти мужа обвинили Радмилу. Поэтому мне необходимо знать, у кого есть причины ее посадить. Кто может до такой степени желать ей зла? Кому выгодно, чтобы ее сочли психопаткой и убийцей?

– Боюсь, что ничем не могу тебе помочь. Ты же знаешь, Радмила не посвящает меня в свои дела. Я понятия не имею, с кем она якшается и каким подонкам могла перейти дорогу.

– Но три года назад она жила здесь, с вами. Возможно, вы сумеете припомнить, с кем она общалась тогда. Кто захаживал к ней? С кем она имела обыкновение болтать по телефону?

Марина Захаровна покачала головой.

– Не помню. Время от времени появлялась эта несносная особа с завидущими глазами… как же ее?.. Ваша одноклассница.

– Лунькова?

– Вот-вот. А больше никого не помню. Были какие-то мальчики, по-моему, всякий раз – разные. Захаживала еще одна блеклая девица… если я ничего не путаю, они вместе с Радмилой готовиись к сессии. Ну, и болтали, разумеется. Так, пустой никчемный треп. Я даже приблизительно не могу вспомнить о чем. Если моя и дочь и вела с кем-то серьезные разговоры, то не при мне. Меня она давно уже не пускает в свою жизнь.

– Понятно. А с кем-нибудь из родственников она общалась?

– Нет у нее родственников, кроме меня. Мои родители умерли, когда Радмиле было четыре года. Один за другим: сначала мама, через три месяца – отец. Братьев и сестер у меня нет. У мамы был брат, но погиб еще в войну, от голода. А отец был единственным ребенком, его отца и моего деда репрессировали, когда папе и года не испонилось. От бабушки вся родня отвернулась, поддерживать отношения с женой "врага народа" считалось опасным. Так что если у меня и есть где-то троюродные родственники, то мне о них ничего не известно. Радмиле – тем более.

– А ее родные со стороны отца?

Марина Захаровна резанула по мне острым взглядом.

– Они даже не подозревают о ее рождении. Неужели Радмила тебе не рассказывала? Мы с Георгием вместе учились. Полюбили друг друга, подали заявление в загс. И тут его внезапно отчисляют из университета и велят в сорок восемь часов покинуть страну. Он пытался выяснить, что ему инкриминируют, но с ним просто не стали разговаривать. Подозреваю, что дело в каких-то службистских играх, ведь СССР с Югославией не очень ладили. Короче говоря, Георгия выслали, а я только после его отъезда поняла, что у нас будет ребенок. Хотела разыскать его через посольство, но папа с мамой запретили. Боялись, что меня тоже отчислят с последнего курса. В восемьдесят девятом я все-таки сходила в посольство, они послали запрос. А через месяц сообщили мне, что Георгий погиб. Разыскивать его родственников я не стала: у меня тогда уже мама болела, не до того было.

– А потом?

– А потом решила, что ни к чему это, – отрезала Марина Захаровна и, словно предупреждая мой следующий вопрос, напустилась на меня: – Не понимаю, зачем тебе понадобились наши родственники! На Радмилу даже не покушались, так что о наследстве речь не идет. Зачем бы родственникам убивать ее мужа и подстраивать, чтобы Раду за это посадили?

Я пожала плечами.

– Ненависть между родственниками – обычное, в общем-то, дело. Поссорившись с неродным человеком, можно разойтись в разные стороны, а от родственника, тем более близкого, никуда не денешься.

Мадам Зимина недобро усмехнулась.

– Так. Ясно. Тебе, случайно, мое алиби не требуется?

– А оно у вас есть?

– Смотря на какое время.

– На вчерашний вечер, промежуток от двадцати двух до двадцати трех.

– Тогда нет. Вчера вечером у меня была ученица, но она ушла в начале десятого. До Митино добираться час с небольшим, так что я вполне могла уложиться.

– А что вы делали после ученицы?

– Поела. Вымыла посуду. Посмотрела "Новости культуры" и фильм про Гендельштейна. Потом легла спать.

– И к вам никто не заходил? Не звонил?

– Нет… Ах, да! Я вышла вынести мусор и встретила на лестнице соседку с эрделем.

– В котором часу?

– Непосредственно перед "Новостями". Они в десять начинаются. – Марина Захаровна встала и подошла к окну. – Соседка как раз собаку выгуливает, можешь у нее спросить.

Мы вежливо распрощались, и я вышла во двор. Эрдель заметил меня метров с двадцати и устремился навстречу.

– Стой, Шанель! Ко мне, окаянная! Не бойтесь, она не кусается!

Я не стала сообщать смущенной хозяйке, что еще не встречала кусачих эрделей и сильно сомневаюсь, что такие бывают. Смущение – отличный стимулятор откровенности. Бедная женщина даже не поинтересовалась, почему я спрашиваю ее о времени встречи с соседкой.

– Конечно, помню. У нас строгий режим, мы всегда в десять гуляем, и утром, и вечером.

Итак, Марину Захаровну можно было вычеркнуть. Равно как и прочих родственников. Даже если троюродные кузены и прознали каким-то образом о Радкином существовании, я не могла вообразить причину, заставившую их зверски убить ее мужа и перевести стрелки на Радку.

Значит, придется уточнять и дополнять список ее знакомых. Выяснить, кто та блеклая девица из Полиграфа, съездить на Кузнецкий в Школу изящных искусств, расспросить нынешних соучеников Радмилы. Но с визитом в Школу придется подождать до понедельника, а пока на повестке дня визит к Луньковой. Должно быть, она сладко отсыпается после бурной ночи, ну так я подпорчу ей это удовольствие.

И я злорадно ускорила шаг, прикидывая на ходу, годится ли Лушка на роль моего убийцы. С одной стороны, эпитеты "безжалостная", "холодная" и "расчетливая" на нее вроде бы не налезали. Помимо навязчивости и невероятной цепкости Лунькову отличали болтливость, вредность и недалекость, а эти качества не очень сочетаются с холодным расчетом. С другой стороны, как верно подметила Марина Захаровна, Ольга была завистлива. И в первую очередь она завидовала именно Радке, на яркую красоту которой молодые люди слетались, как мотыльки на огонь.

Смыслом Лушкиной жизни всегда, еще со школы, была охота на мальчиков. При этом "ничейные" мальчики ее не интересовали, ей непременно подавай мальчика, по которому вздыхали другие девочки, в крайнем случае – мальчика, который сам добивался благосклонности какой-нибудь красавицы. Тут Лушка развивала бешеную активность и практически всегда (редкому экземпляру мужеского пола не польстит столь горячий интерес со стороны хорошенькой девушки) заполучала желанный трофей. Но удержать при себе не могла. Через месяц, от силы через два "трофей" не без усилий отцеплял от себя Пиявку и резво уносился прочь.

На этом этапе Пиявка присасывалась ко мне, требуя понимания, сочувствия и признания, что судьба обходится с ней чертовски несправедливо. Когда-то я честно пыталась донести до страдалицы, что ее неудачи – результат ее собственного отношения к молодым людям. Мало кто способен на стойкую привязанность к девице, которую любовь интересует только в декоративно-прикладном смысле, для которой очередной влюбленный олух – нечто вроде пера на шляпу. Но Лунькову мои откровения не занимали, ее полностью устраивала собственная точка зрения, которая заключалась в том, что ей "на мужиков не везет". А Радке везет, причем совершенно незаслуженно.

Понятно, что Радкино замужество, да еще такое удачное (муж не пьяница, не нищий, не старик, не урод, жену балует и обожает) только подлило масла в костер Лушкиной зависти. Не могло ли пламя разгореться до такой степени, что у Луньковой сорвало крышу? Тринадцать ударов ножом – не выражение ли безумной ненависти к человеку, посмевшему полюбить извечную соперницу?

На этом интересном месте мои размышления прервал телефонный звонок. Лидия сообщила, что получила разрешение на свидание с клиенткой и ей уже оформляют пропуск, но с визитом придется подождать до второй половины дня: врач предупредил, что ночью Зиминой поставили алпрозолам и ее реакции пока сильно заторможены.

Лунькова-старшая честно пыталась исполнить свой материнский долг и не допустить моего грубого вторжения в сладкий сон дочурки. Но, как уже говорилось, меня трудно остановить, когда я знаю, чего хочу. В результате растрепанная Лушка уже через десять минут сидела передо мной с кружкой кофе в руках и усердно таращила глаза, пытаясь сфокусировать взгляд. Я решила не ждать, пока она придет в сознание, рассудив, что легче захвачу ее врасплох "тепленькой".

– Радкиного мужа убили, Радка в больнице, – начала я без предисловий. – Убийца сделал все, чтобы подозрения пали на нее, но допустил ошибку, и теперь милиция ищет того, кто имел зуб на обоих Куликовых. Я боюсь за Радку и намерена помочь следствию. Чем раньше убийцу поймают, тем быстрее она придет в себя. Мне нужна твоя помощь, потому что ты поддерживала с Радкой постоянную связь и в курсе всех ее знакомств.

Ошарашенная Лушка открыла рот, закрыла, снова открыла и влила в себя сразу полкружки кофе.

– Что?.. Как?.. Ты меня не разыгрываешь?

– У меня не настолько искрометное чувство юмора. Ольга, нет времени посвящать тебя в подробности, тем более что они мне не известны. Если ты не поняла, я должна составить список ВСЕХ Радкиных знакомых, выяснить, у кого из них были основания ненавидеть ее и Серегу, и проверить их алиби. Для разбега давай начнем с тебя. Где ты была вчера вечером с десяти до одиннадцати часов?

– Ты что?! – Лушка поперхнулась. – Намекаешь, что я – убийца?

– Нет, исключаю тебя из списка подозреваемых, чтобы не отвлекаться на невероятные варианты. Так где?

– В "Танцующем дельфине", я же тебе говорила. То есть я была там с половины одиннадцатого, а до этого – в метро. Ма-ам! Подтверди Ваське, что вчера вечером я уехала из дома без четверти десять!

В дверях показалась встревоженная физиономия старшей Луньковой.

– Да, так и есть. А что случилось?