Первое дело Василисы Потаповой

Варвара Клюева

Первое дело Василисы Потаповой

Поразительная это штука – Слава. Капризная и непредсказуемая, точно избалованная красавица. Десятки, да что там десятки – сотни тысяч амбициозных граждан готовы выпрыгнуть из штанов, лишь бы обратить на себя ее сияющий, подобно блеску софитов, взор, урвать себе махонький нимб от ее ореола, вырваться хотя бы на миг из толпы невидимок. Глотают стекло и железо, изводят себя изнурительными физическими упражнениями и диетами, устраивают безобразные скандалы на светских приемах, поджигают библиотеки и стреляют в президентов. Бывает, что их старания вознаграждаются: кто-то попадает в книгу рекордов, кто-то – на страницы желтой прессы, а некоторые так даже и в учебники истории. Впрочем, таких счастливцев немного. Может быть, один на тысячу. Остальные так и живут всю жизнь невидимками, ни разу не добившись известности за пределами своего тесного мирка.

Тем более курьезны случаи, когда мадам Слава выбирает для своих заигрываний совершенно неподходящие объекты – людей, которые не только никогда не помышляли о ее милостях, но даже в самых дерзких мечтах не отваживались расстаться с уютным и безопасным статусом невидимки. Возьмем, к примеру, меня. Не знаю, о чем там думал Создатель, ваяя вашу покорную слугу, но определенно не о софитах и подиумах, уготованных Его творению. С моим экстерьером не то что на подиуме, лишний раз на улице показаться неловко. Хотя, формально говоря, уродиной меня не назовешь: я не косая, не горбатая, бельм нет, руки-ноги на месте, рожа не перекошена и даже кожными болезнями не поражена. Просто и лицом и фигурой я поразительно напоминаю большую унылую жабу, которая давно смирилась с тем, что вид ее омерзителен людям, и сидит тихо и печально под какой-нибудь ветхой колодой.

И как вы думаете, о чем я грезила с самого детства, обладая такой выдающейся внешностью? О славе? Об успешной карьере? О богатстве? О пластической операции? А вот и нет! О небывалой любви. О прекрасном принце, который разглядит под безобразной жабьей шкуркой мою нежную трепетную душу и навеки подарит мне свое пылкое сердце. А потом мы будем жить долго и счастливо, нарожаем очаровательных малышей, вырастим их, дождемся внуков и правнуков, ну, и всякое такое.

Лелея эту оригинальную девичью мечту, я с младых лет пачками поглощала сомнительное романтическое чтиво, а в свободное от поглощения время забивалась в разные уединенные уголки, дабы еще раз пережевать выдуманные страсти очередной героини очередного бульварного романа, воображая – естественно! – себя на ее месте. Полезным этим занятиям никто не мешал: подруг у меня в ту пору не водилось, а мамино участие в моем воспитании ограничивалось парой-тройкой вопросов на тему школьных отметок и выученных уроков. Поскольку приготовление уроков для меня труда не составляло (всех и дел-то на полчаса), я во избежание лишних разговоров никогда от них не отлынивала, а потому училась вполне прилично, так что участвовать в моем воспитании более активно родительница не видела необходимости.

Кстати говоря, мама у меня тоже красой не блещет. Настолько не блещет, что я так и не решилась спросить ее о своем отце. Имеется у меня сильное подозрение, что маменька подобрала его где-нибудь под забором, упившегося до состояния полной невменяемости. Хотя, не исключено, что папашка и сам страшен, как смертный грех, а потому не особенно привередничал, выбирая подруг. При любом раскладе знать правду я не жажду. Как говорится, меньше знаешь – крепче спишь. Тем более что маман о своем любовном приключении тактично помалкивает.

Как бы то ни было, отцу я признательна. Возможно, он безобразнее черта, возможно, не вязал лыка, когда содействовал моему зачатию, но мозги у него наверняка наличествуют. Иначе непонятно, в кого бы это я уродилась такая башковитая. У мамы-то по части ума дела обстоят неважно. Бедняжка всю жизнь простояла за прилавком, а считать без калькулятора так и не научилась. Для нее даже чтение бульварных романов – сверхинтеллектуальное занятие. Свой досуг она по большей части проводит у телевизора и у телефонного аппарата – сначала лицезреет латиноамериканские страсти, а потом часами обсуждает их с товарками, такими же недалекими неустроенными тетками.

Впрочем, маме я тоже признательна. Ведь именно благодаря ей, благодаря ее бесконечным телефонным разговорам о героях сериалов и сплетням о знакомых, во мне проснулся ранний интерес к отношениям между мужчиной и женщиной. Что в конечном счете и привело к моему нынешнему триумфу, будь он трижды неладен.

Тут необходимо дать некоторые пояснения. Чтение сентиментальной дребедени оставалось основным моим занятием лет до тринадцати. До тех пор я хоть и сомневалась в достоверности этих трогательных историй, но все же питала робкую надежду, что нечто, хотя бы отдаленно похожее на настоящую жизнь, там присутствует. К седьмому классу я уже знала точно: все любовные романы написаны по двум-трем расхожим шаблонам, имеющим к действительности примерно такое же отношение, как к теории относительности. И яркие книжицы с аппетитными красавцами и красотками на обложках быстро потеряли для меня привлекательность. Нет, интереса к романтическо-сексуальной стороне жизни я отнюдь не утратила. Но сказки на эту тему меня не занимали. Мне нужна была правда. Только правда и ничего, кроме правды. А взять ее, на первый взгляд, было неоткуда. Те редкие мамины приятельницы, которые не переключились окончательно на сериалы, предпочитая обсуждать собственные интимные дела, как правило, обсуждали их по телефону. Из маминых эмоциональных, но бестолковых восклицаний было крайне затруднительно извлечь какие-либо полезные сведения, поэтому суть откровений ее собеседницы чаще всего оставалась для меня смутной. А собственными приятельницами, не говоря уже о подругах, я тогда еще не обзавелась. Как-то было недосуг.

Но настоящая увлеченность не знает преград. Просуществовав какое-то время в информационном вакууме и почувствовав себя совершенно несчастной, я в конце концов сподобилась оглядеться по сторонам и, к немалому своему удивлению, обнаружила, что одноклассницы и сверстницы, живущие по соседству, вовсю играют в интересущие меня игры. Флиртуют, завлекают, строят ловушки, грызутся с соперницами, страдают… Словом, ведут бурную личную жизнь. И все это у меня под носом. Я решила, что упускать такой богатейший материал было бы верхом глупости, и, затратив неделю-другую на обдумывание тактики, начала потихоньку подкрадываться к объектам исследования. К концу седьмого класса я втерлась в доверие к доброму десятку самых популярных школьных красавиц.

О, какой замечательной подругой я была! Восхищенной, внимательной, сочувствующей, нетребовательной, безопасной и очень удобной – особенно в качестве фона для оттенения чужой миловидности. А как я умела слушать! Затаив дыхание. Открыв рот. Часами. Не перебивая. Не переводя разговор на себя. В нужных местах подавая именно те реплики, которых от меня ждали. Неудивительно, что влюбленные сверстницы чуть ли не в очередь выстраивались, изнывая от желания излить мне душу. Подметив мою всегдашнюю готовность предоставить свои плечо и уши в распоряжение любой желающей выплакаться или похвастаться, одна не лишенная остроумия, но злоязыкая девица из класса окрестила меня "общественной жилеткой".

Вероятно, со стороны я производила жалкое впечатление. Безнадежная дурнушка, отчаявшаяся урвать от жизни свой кусок личного счастья и питающаяся чужими эмоциональными объедками. Неудачница по определению, обделенная судьбой по всем статьям – ни кожи, ни рожи, ни вкуса, ни индивидуальности, ни выраженных талантов, ни собственных интересов. Но, вопреки расхожему мнению, взгляд со стороны редко проникает в суть. Выслушивая более везучих подруг, я не пыталась таким образом восполнить недостаток собственных впечатлений и переживаний, отвлечься от мыслей о своей никчемности и ненужности или растравить душу жалостью к себе. Я не томилась от зависти, не лелеяла комплекс неполноценности и не ждала злорадно, не постигнет ли влюбленную красотку горькое разочарование. Мною двигала страсть исследователя, жажда истины, если хотите. Я стремилась разгадать загадку любви. Что она такое? Как и почему возникает? По каким законам развивается и какие формы принимает? Почему умирает? Стихийное ли это явление или им можно управлять?

Я старательно записывала откровения подруг и собственные наблюдения. И записи вела не в виде дневника, а в отдельных тетрадках, как истории болезни. Со временем я начала разбираться, говорят мои "объекты" правду или фантазируют, выдавая желаемое за действительное, и научилась "редактировать" их рассказы. Получила исчерпывающее представление о приемах и ритуалах любовных заигрываний, о способах привлечения внимания и подогревания интереса к себе. Научилась определять суть характера действующих лиц и понимать, отчего они оказались вместе. Научилась даже предсказывать, долго ли продлится их увлечение друг другом и кто кому первому наскучит. Словом, стала настоящим специалистом по части "науки страсти нежной". Правда, в отличие от Евгения Онегина и его автора, не практиком, а теоретиком.

Если поначалу у меня еще было намерение когда-нибудь использовать полученные знания для обретения личного счастья, то со временем эта цель как-то потускнела. При внимательном рассмотрении выяснилось, что представители сильного пола в большинстве своем – существа незатейливые, если не сказать, примитивные, а любовь – явление не такое уж приятное. Или, во всяком случае, неоднозначное. Учитывая, сколько мне с моей внешностью пришлось бы затратить усилий на заарканивание мало-мальски стоящего мужа, игра не стоила свеч. Посему я даже пробовать не стала.

Однако утрата корыстного мотива на мой интерес к теме в целом не повлияла. Отношения между полами по-прежнему оставались для меня увлечением номер один, что и определило выбор профессии. Окончив школу, я пошла учиться на психолога. Будущее рисовалось мне в самых радужных красках. Я закончу университет и стану консультантом по семейным отношениям. Принимая во внимание мое исключительное знание предмета и богатство собранного материала (картотека "историй болезни" постоянно пополнялась), я быстро завоюю авторитет у коллег и популярность у клиентов, защищу диссертацию, буду заниматься любимым делом, зарабатывать хорошие деньги и одновременно помогать людям. Ну чем не счастье? И никакого прекрасного принца не нужно.

Действительность оказалась куда более унылой. В нашей недоразвитой стране на одного желающего строить брак по науке приходится полтора психолога-консультанта по семейным отношениям, и я со своим свежеиспеченным дипломом, отсутствием связей и выразительной внешностью не могла составить им конкуренцию. Промаялась больше года без работы, потом от отчаяния устроилась в школу. Условия работы там ужасны, сама работа безнадежна и неинтересна, зарплата мизерна, перспектив никаких. Я уже не говорю о моральном (а порой и материальном) ущербе, наносимом делинквентыми подростками, которых отправляли ко мне на консультацию. Через два года такой жизни я впала в депрессию, отказалась от попыток изменить свою участь к лучшему и наконец признала для себя то, что другим было очевидно с самого начала. Я – типичная неудачница, лузер, и самое место мне на обочине жизни.

И вот, когда я сложила лапки и приготовилась идти ко дну, в судьбе моей наметились перемены, которые в конце концов и познакомили меня с прихотливой натурой мадам Славы.

Новая полоса в моей жизни началась с события уж никак не радостного. Поздним вечером в пятницу после изнурительно тяжелой рабочей недели меня вытащил из постели телефонный звонок. Звонила Радка Зимина, бывшая одноклассница и неизменная поставщица исследовательского материала для моей картотеки. Жемчужина моей коллекции. Если и не самая красивая, то уж самая яркая из моих конфиденток. Причем яркая у нее не только внешность (черные очи, черные брови, черная блестящая коса толщиной с упитанную гадюку, алые губы, ровные зубки, нежный румянец на смуглых щеках), но и личность, что для моих исследований куда более ценно. Главная отличительная особенность Радкиного характера – бешеный темперамент, унаследованный, по-видимому, от папы-серба. В тот злосчастный вечер ее южнославянская пылкость едва не стоила мне барабанной перепонки.

– Васька! – оглушительно взвыла телефонная трубка Радкиным голосом. – Васька, миленькая, приезжай… Тут такой ужас… Сережа… Нет, не могу!.. Приезжай скорее… – Трубка истерично зарыдала, потом рыдания перешли в икоту, и раздались короткие гудки.

Несколько минут я подозрительно взирала на телефонный аппарат, потирая пострадавшее ухо и переминаясь босыми ногами по холодному полу, потом сходила за записной книжкой и набрала Радкин номер. Все те же короткие гудки. Я отыскала мобильник и позвонила на билайновский номер подруги. "Аппарат абонента отключен или временно недоступен". Снова набрала домашний. Нажимая на кнопку "повторить" в пятнадцатый раз, я подумала, что, похоже, принимать решение придется без дополнительных сведений. Ехать или не ехать? С одной стороны, глупо тащиться на ночь глядя на другой конец Москвы (три года назад Зимина переехала жить к мужу в Митино), не зная точно, так ли уж это необходимо. Радка с ее склонностью к истерикам, демонстрациям и буйным эмоциональным выплескам вполне могла устроить мне эту маленькую встряску, например потому, что муж отказался сопровождать ее на какую-нибудь вечеринку. Вряд ли, конечно, – до сих пор Сергей ни в чем супруге не отказывал, – но бывает, что и у святых лопается терпение. С другой стороны, Радка при всей своей взбалмашности еще ни разу не требовала, чтобы я летела среди ночи улаживать ее семейные конфликты. И рыдала она как-то очень уж отчаянно – даже со скидкой на пресловутый сербский темперамент. Внутренний голос нашептывал мне, что на этот раз у нее и впрямь стряслось нечто из ряда вон выходящее.

После двадцатой попытки дозвониться я твердо решила ехать. Заснуть, гадая, какая беда приключилась у моей взрывоопасной подруги, все равно вряд ли удастся. Ворочаться всю ночь без сна – удовольствие маленькое. А поездка к Радке – хоть какое-то развлечение. Ну и пусть окажется, что меня вызвали из-за банальной семейной склоки. В конце концов, будет ужасно любопытно посмотреть на безропотного Радкиного супруга, в кои-то веки проявившего строптивость.

Но уже на подходе к их дому стало понятно, что вариант с семейной склокой исключен. Во всяком случае, с банальной семейной склокой. Судя по количеству служебных машин и запоздалых зевак, сгрудившихся у подъезда, к которому я направлялась, внутренний голос меня не обманул. Радка действительно вляпалась во что-то очень и очень скверное. Обрывки разговора, долетевшего до моих ушей, когда я огибала собрание жильцов, вышедших на сон грядущий погулять с собаками, подтвердили этот вывод.

– …Какая-то жуть! – делился впечатлениями коренастый мужичок, дергаясь в такт с поводком, удерживающим нервного боксера. – К нам мент заходил, понятых искал. Так он прямо сказал: нужен здоровый мужик, желательно врач или военный. Натка его на четвертый этаж послала, там у нас вроде полковник живет.

– Подполковник, – уточнил хозяин грузного апатичного ротвейлера. – Только он дома и не бывает почти. Все в командировках. Погранвойска, такие вот дела… Значит, отказались вам говорить, что случилось-то?

– Скажут они! – буркнул парень, выгуливающий шуструю собачку невнятной породы. – Как в дверь ночью ломиться, это запросто, а объяснить что-нибудь по-человечески не в их обычаях…

– Да чего объяснять-то!.. – горячился мужичок, выпутываясь из поводка. – Ясно же: труп там…

В общем, в подъезд я вошла, готовая к худшему. Хотя, как выяснилось позже, худшее в моем представлении выглядело чересчур оптимистично. В квартиру к Радке я не попала. На выходе из лифта меня остановил мрачный субъект с замечательно низким лбом.

– Вы к кому, гражданочка? – осведомился он, преграждая мне путь к двери.

– К Радмиле Зиминой… то есть к Куликовой.

– Вы кем ей приходитесь?

– Подругой. Мы вместе учились в школе. А что здесь произошло?

– Документики будьте любезны.

– Вот, пожалуйста… Так что все-таки случилось?

– Поздновато вы что-то по гостям ходите, Василиса Павловна.

– Я приехала по просьбе Радмилы. Могу я узнать?..

– По просьбе? И когда она вас попросила?

– Часа два назад, около одиннадцати. Почему вы?..

– Так-так, интересно! – Низколобый бесцеремонно повернулся ко мне спиной, открыл дверь квартиры и гаркнул зычно: – Эй, Гриня! Тут к нашей красотке подружка явилась. Говорит, Куликова вызвала ее два часа назад. Сейчас с ней побщаешься, или мне паспортные данные переписать?

Из глубины квартиры что-то невнятно буркнули, потом послышались шаги, дверь распахнулась и выпустила еще одно официлальное лицо. Оно тоже приятностью не отличалось, зато было отмечено печатью интеллекта. По крайней мере, высота лба допускала наличие какого-то содержимого в черепной коробке.

– Никитин Григорий Мстиславович, старший оперуполномоченный, – представилось лицо, окидывая внимательным взглядом меня и беглым – мой паспорт, который протянул ему низколобый. – Вы не откажетесь ответить на несколько вопросов, Василиса Павловна?

Почему-то именно эта безупречно вежливо высказанная просьба сработала как детонатор. Я взорвалась.

– Не раньше, чем увижу Радмилу! Я приехала сюда не для того, чтобы отвечать на ваши дурацкие вопросы. Тем более что ответить на мои никто не потрудился. Что произошло? Почему здесь милиция? Молчите? Так и я не буду с вами разговаривать! Пропустите меня! Радка!

Я резво обогнула Никитина и рванулась к двери, но его низколобый коллега оказался проворнее – едва я коснулась ручки, как он с рыком "Куда?!" оттащил меня назад. Рыхлый Никитин хорошей реакцией не отличался, его роль в тандеме, по-видимому, сводилась к демонстрации хороших манер.

– Извините, Василиса Павловна, но повидать сейчас подругу вы не сможете. Ее отвезли в больницу с тяжелым нервным расстройством. К сожалению, пустить вас в квартиру мы тоже не можем, там работают криминалисты. А на ваши вопросы я готов ответить – в рамках разумного, конечно. Здесь произошло убийство. Детали в интересах следствия вынужден опустить.

– Скажите хотя бы, кого убили! Или это тоже "детали"?

– Нет, но… – Никитин замялся. – Василиса Павловна, я человек маленький и не могу решать сам, о чем можно говорить, о чем нет. Обещаю, я проконсультируюсь на этот счет со следователем и расскажу вам все, что он разрешит. А пока давайте побеседуем, ладно?

Я хотела проявить строптивость, но сообразила, что самый быстрый способ получить хоть какую-то информацию – выслушать их вопросы, и согласилась. Никитин проводил меня в пустующую каморку консьержки на первом этаже, усадил в единственное кресло, а сам устроился на прихваченной из Радкиной квартиры табуретки.

– Вы давно знакомы с Радмилой э… Георгиевной?

– Со школы.

– И сегодня приехали по ее просьбе? Когда и в какой форме она попросила вас приехать? Чем объяснила свое желание с вами увидеться?

– Ничем не объяснила. Она, знаете ли, была не в состоянии объясняться. Прорыдала "Приезжай скорее" и бросила трубку. А звонила около одиннадцати.

– И вы все бросили и немедленно поехали сюда? Выходит, она ваша близкая подруга?

– По-моему, вы склонны к преждевременным выводам, Григорий Мстиславович, – осторожно сказала я. – Представьте, что вам позвонил ночью школьный товарищ и, рыдая, попросил немедленно приехать. Неужели вы отправились бы досыпать на том основании, что недостаточно близкие с ним друзья?

Никитин посмотрел на меня с неприятной пристальностью.

– Наверное, нет. Но вы мне не ответили. Или ваш вопрос подразумевает, что вы не особенно дружили?

Внутреннее чутье подсказало мне, что человек этот въедлив и мои попытки отвечать уклончиво только подольют масла в огонь. Перспектива до утра сидеть в конуре, пропахшей щами и лекарствами, и играть в словесные игры с непрошибаемо вежливым и настойчивым ментом, меня привлекала мало. Поэтому, взвесив "за" и "против", я решила не запираться.

– Нет, напротив, мы довольно близки.

Никитин правильно оценил мою решимость быть откровенной и торопливо (пока я не передумала) попросил описать характер моей подруги. Я, тщательно подбирая слова, сообщила ему, что Радка – человек эмоциональный, порывистый, что настроение у нее переменчиво, как ветер на границе атмосферного фронта, что живет она больше чувствами, чем разумом, и временами вспыхивает как порох, но обычно быстро меняет гнев на милость, потому что по сути своей девушка незлая, просто очень невыдержанная.

– А скажите, психических отклонений у нее никогда не наблюдалось?

– Нет.

Тут я испугалась не на шутку. Уже с первых вопросов Никитина у меня сложилось впечатление, что они подозревают в убийстве не кого-нибудь, а Радку. Последний вопрос места для сомнений не оставлял. Больше того, теперь я, пожалуй, знала, кто жертва. В сбивчивой Радкиной тираде прозвучало имя Сереги. Неужели?..

– А какие у нее отношения с мужем?

Так и есть! Теперь мне следовало быть предельно осторожной. Прямая ложь (замечательные, мол, отношения) для ответа не годилась. Любой сосед, живущий в радиусе слышимости, наверняка сообщит милиции о буйных и затяжных скандалах, которые Радка имела обыкновение закатывать супругу. Скандалах с дикими воплями, битьем посуды и порчей мебели. Тот факт, что участие в них Сереги было исключительно номинальным (иными словами, он всего лишь сидел в уголку и бормотал что-то примирительно-успокоительное, вжимая голову в плечи, когда в него летел очередной тяжелый предмет), положения Радки не облегчал. Хотя мне как психологу хорошо известно, что покорное поведение жертвы провоцирует обидчика на агрессию, сообщать об этом Никитину явно не стоило. Русский менталитет для этой истины не приспособлен – у нас обиженных любят и жалеют тем больше, чем больше они позволяют вытирать о себя ноги.

Может быть, наврать, будто Сергей тяготел к садизму и тайком издевался над женой? Нет, плохая идея. Во-первых, никто и ничто моих показаний не подтвердит, во-вторых, помочь Радке они могли бы только в суде, при определении меры наказания, а при расследовании скорее навредят – у ментов появится твердое убеждение, будто у жены имелся отличный мотив для убийства мужа.

Мотив… А это, пожалуй, мысль! Радке не было никакого смысла убивать Сергея. Он носил ее на руках, исполнял ее прихоти, терпел брань, оскорбления и дикие выходки, и все – без единого упрека. Он полностью содержал мою подругу, оплачивая ее учебу и красивую жизнь с ресторанами, круизами, бутиками и салонами красоты. Он никогда не устраивал ей сцен ревности, хотя, видит Бог, Радка давала ему достаточно оснований. Нужно быть сумасшедшей, чтобы убить такого мужа… Хотя именно сумасшествие Никитин, похоже, и подозревает. Стало быть, необходимо его разубедить.

– Отношения? Видите ли, это непростой вопрос. То есть со стороны Сергея все прозрачно. Он жену обожает. Балует, потакает ее капризам, опекает, заботится. И Радмила прекрасно понимает, насколько ей повезло. Не скажу, что она страстно любит мужа, для этого моя подруга чересчур эгоцентрична, но, безусловно, его ценит. Да и любит, пожалуй, – в меру своих способностей. Во всяком случае, привязана к нему. Но из-за чрезмерной эмоциональности часто не дает себе труда сдерживать раздражение мелкими промахами мужа. Ну, знаете, разной бытовой ерундой: пообещал что-нибудь и забыл, не заметил нового платья или прически, заказал сантехнику не той фирмы или путевку не на тот курорт. В таких случаях Радка ведет себя, как базарная торговка, – орет как оглашенная, кидается подушками, собирает чемоданы. Но все прекрасно понимают, что это игра. При всех своих закидонах Радмила вполне здорова психически. Мало того, она – прагматик и отлично знает, с какой стороны хлеб маслом намазан. Другими словами, терять Сергея в ее планы ну никак не входит, поэтому она никогда не заходит в своем гневе чересчур далеко.

– М-да уж, не заходит… – задумчиво пробормотал Никитин, но тут же спохватился и выстрелил в меня следующим вопросом:

– Я правильно понял, что у Куликовых водятся деньги?

– Смотря что называть деньгами. По нашим с вами меркам – водятся. Сергей занимает высокую должность в крупной международной компании, он работает там с момента открытия русского филиала и пользуется доверием начальства. В общем, на его месячную зарплату какое-нибудь не слишком крупное африканское племя могло бы протянуть годик-другой. Но Радмиле при ее аппетитах едва-едва хватает на месяц, так что откладывать на черный день им не удается. Потеряй Сергей работу, и они скоро положат зубы на полку – конечно, после того как распродадут дорогое барахло.

Никитин покосился на на меня и неопределенно хмыкнул. В ту же минуту до меня дошло, что я допустила ошибку. Не следовало так отвечать на вопрос о деньгах. Несведующий человек наверняка решил бы, что опер зондирует почву насчет возможности убийства при ограблении. Сказал бы: "Да, деньги у Куликовых водились, иногда по несколько тысяч баксов на комоде валялось, и шмоток ценных полон дом". А я своим ответом выдала, что догадываюсь, кого подозревают в убийстве, и дала понять, что намерена выгораживать Радку.

– Хотя для привлечения грабителей добра у них, пожалуй, хватает, – торопливо добавила я, стремясь исправить оплошность.

Никитин посмотрел на меня с насмешкой. Я невозмутимо выдержала взгляд. Тогда он вздохнул и велел мне отправляться домой.

– Идите с богом, гражданка Потапова. Помогать нам вы, видно, не собираетесь, а состязаться с вами в хитрости в два часа ночи мне недосуг. Поезжайте-ка домой, отоспитесь, наберитесь сил для предстоящей схватки со следователем. Повестку вам вскорости пришлют. Вот возьмите на всякий случай мою визитку. Как знать – вдруг на вас снизойдет горячее желание сотрудничать?

Проигнорировав его сарказм, я молча взяла протянутую карточку, кивнула, встала и пошла на выход. Но, если Никитин рассчитывал, что я послушно уберусь восвояси, так и не получив ответа на свои вопросы, то в его расчеты вкралась серьезная ошибка. Знакомые часто говорят мне, что более "упертой" особы еще не встречали. Правда, мне больше симпатична другая формулировка: я обычно твердо знаю, чего хочу, и обладаю достаточным запасом воли и терпения, чтобы добиться желаемого. В ту минуту я хотела получить информацию и выяснить, чем могу помочь Радке.

Толпа зевак перед домом не рассеялась, но переместилась на спортивную площадку в глубь двора. В момент моего появления их внимание отвлекла собачья драка. Подзаведенные всеобщим возбуждением псы дали выход чувствам, сцепившись друг с другом. Пока хозяева их растаскивали, я незамеченной подошла к площадке и скромно присела на скамейку неподалеку. Мне было понятно, что едва ли кто-нибудь из этой компании в курсе, что в точности произошло у Куликовых. (Иначе этот кто-нибудь просветил бы остальных, зеваки давно все обсудили бы и пошли спать.) С другой стороны, сплетни и версии иногда тоже полезны, а мне все равно нужно было убить время до отъезда официальных лиц, чтобы побеседовать с понятыми.

Однако мне повезло: необходимость в беседе с понятыми отпала, потому что нужные сведения я получила из другого источника. Не просидела я и двадцати минут, внимая интереснейшим рассуждениям соседей о нынешних женских и мужских нравах, а также о разнице между блондинками и брюнетками, как из подъезда, к которому было приковано всеобщее внимание, выскочил тинэйджер лет семнадцати и бодрой трусцой припустил к нашей площадке. Мои соседи оживились и возвыслили голоса.

– Эй, Лёха, так чего там? Правда, труп?

– Кого замочили-то?

– Ты чё так долго? За…сь уже тебя ждать!

– От мамашки поди вырвись, – басовито пожаловался Лёха, дотрусив до знакомцев. – Мы с сеструхой всю валерьянку из аптечки в нее влили, пока она угомонилась. А потом еще и Ленка концерт закатила: "Ты куда? Как ты можешь бросить нас с матерью в таком состоянии? Ты знаешь, что мы пережили?"

Нестройный хор на разные лады потребовал, чтобы Лёха не отвлекался на малозначительные детали, а четко и ясно изложил, что произошло у соседей. Если опустить лирические отступления и паразитные словечки, суть его рассказа свелась к следующему.

В стене прихожей Лёхиной квартиры имеется дефект, благодаря которому можно расслышать все происходящее в прихожей соседней квартиры вплоть до шепота. Без двадцати десять вечера Лёхина мать, привлеченная хлопком соседской двери, вышла в прихожую послушать бесплатный аудиоспектакль под названием "Возвращение припозднившегося мужа". Но на этот раз ее ждало разочарование. Вместо Радкиных воплей, проклятий и обещаний немедленно уехать к маме, женщина услышала восторженные восклицания: "Сергуня, миленький, как ты догадался? Я на него уже два месяца заглядываюсь! Представляешь, как роскошно он будет смотреться с шифоновым?.." Тут супруги покинули прихожую и, по-видимому, закрыли за собой дверь, потому что Лёхина мать, сколько ни старалась, больше не услышала ни слова. Как бы то ни было, из этого однозначно следовало, что ожидаемый скандал не состоялся, потому что в противном случае никакие закрытые двери не помешали бы Лёхиной матушке им насладиться.

Спустя час или чуть больше тишину в соседской квартире взорвал женский визг, такой пронзительный и громкий, что по всем законам природы издавшие его голосовые связки должны были немедленно отказать. Но визг все длился и длился. Перепуганная Лёхина мать кинулась звонить соседям в дверь. Визг сменился животным воем, но больше ничего не произошло. Лёхина мать долго жала на звонок, а потом в сердцах стукнула кулаком в дверь. К ее изумлению (час назад она ясно слышала, как Сергей, войдя в квартиру, запер замок), дверь распахнулась.

Бедная женщина вошла и остолбенела. На полу комнаты в луже крови лежал, не подавая признаков жизни, Сергей. В двух шагах от него в распахнутом халате на голое тело сидела Радка с мясным ножом в руке и выла, раскачиваясь из стороны в сторону.

Лёхина мать, не помня себя, прибежала домой, велела дочери вызвать милицию и упала без чувств. Дочь кинулась было к соседям, но инстинкт самосохранения одержал верх. На всякий случай девушка вызвала не только милицию, но и "скорую" и брата. Объединенными усилиями им удалось вернуть Лёхину мать к жизни настолько, что она дала свидетельские показания. И "утопила" мою подругу, ибо была свято убеждена, что Сергея зарезала жена. В изложении доброй женщины драматические сцены, которые Радка устраивала супругу, выглядели предвестниками грядущего злодейства, а буйный Радкин темперамент превратился в несомненный признак психопатии.

Довольный оперативник ушел опрашивать других соседей, а все Лёхино семейство включая пострадавшую матушку набилось в прихожую, чтобы подслушать, что будет говорить Радка, а также милиционеры, эксперты и следователь. Радка их обломала. По всей видимости, она так до конца и не пришла в себя, потому что на все вопросы ("У вашего мужа были враги? Чем он занимался, когда вы пошли в ванную? Вы не слышали дверного звонка? У кого были ключи от вашей квартиры?") отвечала, как заезженная пластинка: "Я была в ванной. Мы собирались поехать за город, и я пошла принять ванну. Я была в ванной…" В конце концов следователь распорядился отправить ее в спецбольницу. Из разговоров официальных лиц семейству удалось выяснить, что Сергею нанесли тринадцать ножевых ранений в область груди и живота, причем одиннадцать ударов, скорее всего, наносились уже мертвому телу.

Когда любопытствующие вытянули из Лёхи всю информацию и приступили к ее обсуждению, я тихонько удалилась. Забрела в соседний двор, нашла укромное местечко и попыталась привести мысли в порядок. Я знала Радку всю жизнь и могла поклясться, что она не психопатка. Психологи говорят про таких: истероидный тип характера. В просторечии – истерики. Люди этого типа по сути своей демонстративны, они всегда работают на публику и потому просто не могут впасть в состояние аффекта по-настоящему. Какая-то часть их сознания обязательно фиксирует происходящее и следит за реакцией зрителя. Проще говоря, мне не верилось, что Радка способна потерять голову настолько, чтобы убить человека. Я допускала, что она могла броситься на мужа с ножом и по роковой случайности (например, споткнувшись) нанести смертельный удар. Но не два, не три, и уж тем более не тринадцать! Кроме того, чтобы броситься на мужа с ножом, она должна была сначала хорошенько себя "накрутить". То есть нападению должна была предшествовать бурная сцена, а соседка (черт бы побрал ее длинный язык!) утверждает, будто до тех пор, пока не раздался визг, в квартире стояла тишина. Но даже если отмахнуться от психологии, остается незапертая дверь. В картинку с семейной трагедией она никак не укладывается. Ни Сергею, ни Радке не было смысла красться в прихожую и тихонько – без стука, без щелчка – отпирать замок. А вот убийце, пришедшему извне и открывшему дверь своим ключом, необходимо красться и действовать бесшумно.

И кто же он, этот убийца? Кто возненавидел милого, безобидного Серегу, рохлю и подкаблучника, до такой степени, что продолжал и продолжал вонзать нож в уже мертвое тело?

Увы, я не настолько знала Радкиного мужа и его окружение, чтобы пытаться ответить на этот вопрос. За три года, что они женаты, я видела Сергея считанное число раз, а те сведения, которыми исправно снабжала меня Радка, касались главным образом отношений между супругами. Значит, мне придется найти близкого Сергею человека и задать этот вопрос ему. Придется – потому что иначе убийство повесят на Радку. Судя по тому что ее отправили в СПЕЦбольницу, следователь уже примерил на нее это преступление. А заступиться за Радку, кроме меня, некому. Сергей убит, с матерью она никогда не ладила, отец давным-давно умер, а ее друзья-приятели на серьезные передряги не рассчитаны. Будь у меня деньги, наняла бы профессионалов, но денег нет, а потому охотиться за убийцей придется мне самой.

Друзей и знакомых Сергея я видела только на свадьбе. Я была свидетелем со стороны Радки. Как же звали второго свидетеля? Виктор? Виталий? Валерий! Да, точно, Валерий. В застольной речи он говорил, что они с Серегой дружат всю жизнь: вместе учились в школе, вместе приехали поступать в институт, прожили пять лет в одной комнате, вместе работают. Если кто и знает всю Серегину подноготную, то это он.

Только как же мне до него добраться? По свадебному сценарию мы провели бок о бок большую часть торжества. Стояли рядом с молодоженами в загсе, по приказу тамады участвовали на пару в шутливых конкурсах и состязаниях, танцевали. Радка усиленно мне подмигивала и все старалась подпихнуть к бедному парню. Но не преуспела: телефончиками мы так и не обменялись.

Ха! Я знаю, кто наверняка обменялся с ним телефончиком. Лушка – Ольга Лунькова, наша с Радкой одноклассница. Если мне не изменяет память, Лушка норовила крутиться около этого Валеры, а когда Лушка крутится около молодого человека, у него практически нет шанса избежать более короткого знакомства.

Я посмотрела на часы. Четвертый час, однако. Если бы речь шла о ком-нибудь другом, пришлось бы отложить звонок до более пристойного времени. Но Лушка (она же Пиявка) попортила мне столько крови, что возможность поднять ее среди ночи с постели вызывала во мне только мстительную радость. Под предлогом, что ей нужен мой профессиональный совет, Лушка врывалась в мою жизнь в самые неподходящие минуты и часами "сидела на ушах", не обращая ни малейшего внимания на мои робкие попытки вырваться. Пусть сама хоть раз побывает в моей шкуре.

Но поквитаться с Пиявкой не получилось. Она ответила на вызов практически сразу, и, судя по оживленной музыке и прочему шумовому фону, постель в ее ближайших планах не фигурировала.

– Васька! Ты не спишь? Тогда бери тачку и чеши сюда, на Пресню, в "Танцующего Дельфина". Я тебя со своим последним приобретением познакомлю. Прикинь, американец, молодой, при деньгах и та-акоой мачо!

– В другой раз, Ольга. У тебя случайно не сохранился телефон Валеры? Не помню, как его фамилия, он был свидетелем на свадьбе у Радки с Сергеем.

– Ого, вспомнила! Это когда было! А тебе зачем?

– Долго объяснять. Так сохранился или нет?

– Не знаю, может, и сохранился, я "симку" сто лет не меняла. Ладно, сейчас погляжу. Если есть, пришлю эсэмэской. А может, все-таки подъедешь? Дался тебе этот дурацкий Валера! Энтони в миллион раз красивее!

– Сомневаюсь, что ты уступишь мне своего красавца, – проворчала я и быстро отключилась. Не потому, что не хотела слышать самодовольного Лушкиного хихиканья (хотя приятного в нем мало), а потому что боялась, как бы она не очнулась от своей эйфории и не вцепилась в меня с вопросами. Ни к чему Пиявке знать про Радкины несчастья – еще лопнет от злорадства.