Трагедия на Витимском тракте

Раскатистый, невнятный хор с каждой паузой становится все стройнее и громче. Словно тысячекратное эхо отражает, усиливает и вновь возвращает к трибуне слова. И уже трудно читать. Хочется не рвать фразы на ровные, короткие куски, а произносить их так, чтоб у каждого комок подкатился к горлу.

Потом — вручение знамени, торжественный марш, праздничный обед и, наконец, нехитрое армейское веселье — с песнями, с плясками, с борьбой и состязаниями в ловкости.

На обратном пути в город Козер завел разговор об охоте. Он сказал, что гуси и утки уже прилетели, а места для охоты здесь такие, что лучше и не найдешь. К северу от Читы, за хребтом тянется целая цепь озер. Если бы выкроить от службы денька три–четыре — на всю жизнь воспоминание.

Нет, он не уговаривал, а скорее сожалел о невозможности и для себя и для Анохина осуществить эту затею.

К несчастью, уговаривать Анохина и не надо было. Слушая Козера, он мысленно прикидывал — не удастся ли ему все–таки освободиться дней на пяток. Особенно срочного в Дальбюро на эти дни ничего не предвидится…

Через два дня Козер появился в кабинете Анохина вместе с управделами Дальневосточной партийной контрольной комиссии Дмитрием Ивановичем Крыловым.

— Все налажено! Птицы на озерах, я узнал — тьма! Два ружья есть, третье достанем… Лошадь у кого–либо попросим… Ну, хотя бы, у милиции. Кони у них добрые.

2

Выехали в пятницу поздним вечером. Заночевали на Чита‑I у бывалого охотника Мациевского, давнего знакомого Козера, где набили полтораста патронов, проверили и подогнали снаряжение. Кроме ружей, взяли с собой два карабина и пистолеты. У Анохина — маузер, с которым он не расставался уже четыре года, у Крылова и Козера — по браунингу.

Затемно на двух лошадях в разнопряжку отправились дальше. На передней подводе ехали втроем: Мациевский на собственной повозке держался сзади.

Еще накануне твердо условились не вести никаких разговоров на политические темы. Главной причиной было не опасение каких–либо дорожных эксцессов, а скорее желание выключиться на эти дни из привычного служебного круга и побыть просто охотниками.

Вначале ехали вообще молча. Когда рассвело, постепенно разговорились, стали рассказывать разные смешные случаи, сперва — из охотничьих приключений, потом обо всем, что приходило на память за долгий путь. В центре внимания оказался Козер, державший в голове уйму анекдотов и передававший их с таким мастерством, что попутчики покатывались со смеху. Кое–что забавное из своей практики бывшего зубного техника рассказал Крылов. Вспомнился и Анохину не столько смешной, сколько грустный эпизод, случившийся в Олонецкой губернии с одним приезжим из Питера агитатором летом 1919 года.

Выступал агитатор в одной из самых глухих деревень южной Карелии, только что освобожденной от белофинской интервенции. Деревенька была маленькая, домов десять — пятнадцать. Все жители от мала до велика поместились в одной избе и внимательно слушали оратора, хотя русскую речь понимал далеко не каждый. В те дни вся Советская Республика еще кипела на митингах ненавистью к мировому империализму в связи со злодейским убийством в Германии Розы Люксембург и Карла Либкнехта. Оратор говорил об этом так страстно, так взволнованно и много, что слезы заблестели на глазах не только у женщин, но и у деревенского вожака, бывшего солдата Никкоева. Закончил свою речь агитатор призывом:

— Смерть за смерть! Кровь, пролитую любимыми товарищами Розой и Карлом, революция должна искупить кровью своих врагов — богатеев и эксплуататоров!

Упоенный успехом, не заметил он, как все присутствовавшие не то с сожалением, не то с осуждением все чаще и чаще поглядывали на двух притихших, оробело озирающихся мужиков. Не услышал спокойно спавший агитатор и выстрелов на рассвете. Разбудил его Никкоев, вывел за сарай, где в молчаливом окружении скорбно стоявших мужиков лежали два трупа, и сказал:

— Передай в губернии, что это наша плата за Розу и Карла. Эти двое у нас самые богатые. Они, быть может, были неплохими мужиками, но богаче их в Вяхисалми никого нет.

Перепуганный агитатор поспешил в Петрозаводск. Никкоева предали ревтрибуналу, но вся деревня подписалась под прошением в его защиту. Дескать, не он один, всей, почитай, деревней дело решалось… Дескать, и сами объяснить не можем — какой бес мужиков попутал…

Рассказал эту историю Анохин совсем не за тем, чтоб потешить попутчиков. Хоть и похожа она на анекдот, но веселого в ней мало. Скорей печальна она и до обидного поучительна своей доверчивой наивностью.

Рассказал потому, что в последние дни часто вспоминал эту историю, раздумывал о ней и все хотелось ему вставить ее в свою статью, которую по заданию Дальбюро он закончил вчера для газеты «Дальневосточный путь». Недавно в ДВР принят закон о временном введении высшей меры наказания — расстрела за определенные преступления. Это вызвало неистовый вой эсеров, меньшевиков, промышленников и интеллигенции из «чистеньких», усмотревших в новом законе отход от демократии.

Свою статью Анохин так и назвал «Почему введена смертная казнь». В ней он писал: «Что делать Правительству ДВР, когда поджигают национализированные заводы и от этого горят еще десятки домов мирных жителей? Что делать, когда белые банды разрушают десятки верст железнодорожного пути, сжигают мосты, взрывают депо и мастерские, устраивают крушения поездов?

Что делать, когда банда, вышедшая на станцию Могоча, разграбила, разрушила все и вырезала десять ни в чем не повинных работников?

Что делать, когда разные банды грабят население и разоряют вконец крестьянское хозяйство?

На все эти вопросы рабочий и крестьянин, не мудрствуя лукаво, скажет, — что власть должна применять самые суровые меры в борьбе с подобными преступлениями, иначе она будет не власть а беспомощный ребенок, и население вынуждено будет расправляться самосудом».

Многое хотелось вспомнить в статье, о многом рассказать. Хотя бы о том, как во времена генеральской диктатуры в Сибири и на Украине, в Архангельске и на Мурмане те же самые «добренькие» эсеры и меньшевики не только не брезговали расстрелами рабочих и крестьян, но даже весьма усердно способствовали этому.

Вообще, по приезде в Читу, Анохин как бы вернулся на четыре года назад, опять окунулся в атмосферу знакомой ему «чистенькой» эсеровской и меньшевистской демагогии. Эсеры и меньшевики заседали в Народном Собрании, входили в состав правительства ДВР, выпускали свои газеты. Все это было до удивления похоже на весну и лето 1918 года в родном Петрозаводске. Только здесь коммунистическая партия прочно контролировала обстановку и, если терпела болтовню своих политических противников, то делала это в силу своеобразного буферного положения республики…

…На двадцать четвертой версте свернули в сторону, развели костер, вскипятили чаю. Все запасы провизии объединили и сложили в две общие корзины. Мациевский взял на себя заботы по хозяйству: и лошадей выпряг, и костер разжег, и воды достал, и посуду помыл.

После завтрака минут десять курили, полулежа на раскинутых вокруг догорающего костерка шубах. Ждали, пока подкормятся и отдохнут кони.

Дальше дорога была легче, начинался спуск с хребта, и поехали резвее. Все чаще стали попадаться встречные. В основном это были крестьяне, ехавшие в город с сеном или дровами. При каждой встрече Козер попридерживал лошадь и спрашивал: тихо ли на тракте? Все отвечали, что, слава богу, тихо, что последний раз было ограбление еще до пасхи, а после никаких происшествий не случалось. Да и то — разве это ограбление? Взяли у бурята три рубля золотом да мешок с продуктами… Вот прошлой осенью тут, что и говорить, было неспокойно. Действовала большая шайка, человек двадцать. Ни одного купца с Витима не пропускали, да и мужиков, кто ехал из города, тоже останавливали. Перед рождеством милиция делала на тракте большую облаву. Взяли не меньше пятнадцати бандитов. С тем пор и тихо стало.

Когда подобные разговоры в различных вариациях повторились раза три–четыре, Анохин сказал Козеру:

— Не хватит ли тебе? Нас и так мужики невесть за кого принимают… По виду вроде охотники, а ведем себя как следователи.

Козер весело рассмеялся:

— А вот и не угадал ты, Петр Федорович! Знаешь за кого они нас считают? За купцов, едущих на Витим! Вот честное слово! Хочешь проверим? А что касается остановок и разговоров, то это обычный у нас, так сказать, долг дорожной вежливости. Все удивились бы и подумали что–либо неладное, если бы мы молча проехали мимо.

На озеро Коморье прибыли вечером. Жить устроились неподалеку в пустовавшей бурятской юрте. Еще в пути договорились в первый день птицу не тревожить, отдохнуть как следует и начать охоту с утра пораньше. Если охота на Коморье окажется неудачной, то можно будет поехать дальше, на озеро Центур, куда городские охотники редко добираются.

На следующее утро, еще затемно, к ним присоединился пятый охотник — Константин Гребнев, друг Мациевского и Козера. Из Читы он должен был выехать вместе со всеми, но домашние дела задержали его.

Три дня пролетели незаметно.

Уток было много и в первое время держались они вблизи берега до удивления беспечно. Охотников подпускали на пятнадцать — двадцать шагов и лишь после выстрела поднимались на крыло. Спугнутые в одном месте, сделав полукружье, тянули к камышам на противоположной стороне. Как видно, время перелета еще не кончилось…

Гребнев и Мациевский почти не охотились, предоставив озеро в полное распоряжение гостей и освободив их от всяких забот и о лошадях, и о пище. Проводив гостей в город, они намеревались отправиться на озеро Центур.

В среду, в 10 часов утра Анохин, Крылов и Козер выехали домой.

Поклажи заметно прибавилось. В передке повозки лежал прикрытый сеном большой куль битой птицы. Однако отдохнувшая лошадь тянула старательно и ходко.

Вскоре миновали улус Комарье, потом селение Мухор–Колдуй. Двумя часами за полдень подъехали к зимовью на сорок первой версте. Хотели сделать остановку для обеда, но, посоветовавшись, решили ехать дальше и устроить привал на том же месте, где отдыхали и первый раз.

Вскоре навстречу из города начали попадаться крестьяне. Но день был будним, и встречных было немного, всего несколько подвод. Все ехали налегке: кто за грузом, кто после продажи груза. Завидев охотников, издалека уступали колею. Как и раньше, Козер не забывал спрашивать — тихо ли на тракте, хотя до города оставалось меньше сорока верст.

Последние подводы попались на тридцать пятой версте. Встречные лошади без напряжения, мелкой трусцой катили под уклон порожние телеги. Однако, вывернув из–за поворота и заметив охотников, передний возчик зачем–то подхлестнул коня и мимо пронесся едва ли не рысью.

Это встревожило Козера, и он долго не мог успокоиться, оборачивался назад, озирался по сторонам, всматривался в каждый куст или пень за придорожной канавой.

Анохин и Крылов курили и спокойно разговаривали. Оба беспокоились лишь о том, как бы успеть сегодня домой, чтоб не причинять лишних волнений ни женам, ни товарищам по работе.

Крылов до беспамятства любил семилетнего сынишку, успел соскучиться по нему, теперь даже пожалел вслух, что не взял парнишку с собой, когда тот со слезами умолял его об этом.

— А что? — словно убеждая сам себя, рассуждал Крылов. — В Сибири так и растут дети… Поднялся на ноги — изволь с тайгой знакомиться! Вот и вырастают — сильные да ловкие. А у нас, горожан? Парнишке семь лет, а еще лесу не видел…

Анохин слушал и улыбался.

Тридцать третья верста встретила их горелым лесом. Пожар был давно, лет десять или больше назад. Тут и там успели подняться в рост человека кустики молодого березняка. Но бушевал пожар, наверное, яростно. Все вокруг до сих пор сохраняло сероватый безжизненный оттенок. Везде — вывороченные с корнями пни, огромные головешки не до конца сгоревших стволов.

Лес был изреженный и далеко просматривался. Лишь саженях в ста от дороги вновь начиналась густая стена молодой тайги.

Козер успокоился, повернулся к попутчикам и попросил закурить. Анохин протянул портсигар. Козер взял папиросу, успел чиркнуть спичку, и в это время откуда–то спереди и справа раздался угрожающий окрик:

— Стой!

Анохин рванул из–под полушубка маузер. Козер пригнулся, снимая из–за спины ружье. Крылов, ничего не видя и не понимая, склонился вправо, стараясь рассмотреть, что там происходит.

В ту же секунду навстречу им грянул пронзительно резкий недружный залп…

3

— Тут я увидел троих. До этого они, наверное, укрывались за пнями, а в момент выстрела встали в рост… Лошадь дернулась в сторону, Повозка накренилась, и мы все трое вывалились на дорогу… Анохин упал и больше не поднимался… Крылов успел снять карабин и выстрелил… В ответ ударил новый залп, и Крылов тяжело застонал… Лошадь бросилась с дороги влево. Мы все трое оказались на голом месте, без всякого укрытия… Разбойники почему–то замешкались, я воспользовался этим и бросился в лес. На бегу почувствовал, что ранен в правую ногу…

Козер останавливается, воспаленными от страха и переживаний глазами долго смотрит, как Васильев торопливо записывает его слова в протокол, потом продолжает:

— Ружье я бросил… Зацепился им за куст и бросил. Потом снял шубу… Пробежав с версту, снял ботинки… Теперь я и сам не понимаю, зачем сделал это.

— Значит, вы говорите, что видели разбойников? Сколько их было?

— Трое.

— Трое или четверо?

— Я видел троих… Они одеты были в темно–серые полушубки до колеи, на голове — платки с отверстиями для глаз.

— Значит, к тому времени, когда вы бросились в лес, оба ваших товарища уже не были живы?

— Нет. Крылов, пожалуй, был еще жив, только тяжело ранен… Я помню, что я еще останавливался послушать, не добивают ли его. Но все было тихо. Сквозь чащу ничего не было видно… Сделав большой крюк по лесу, я снова вышел на тракт, недалеко от зимовья. Уже был вечер. По дороге из города ехал старик с татарчонком. Я спросил — лежат ли на тракте убитые товарищи? Он ответил, что никаких трупов на дороге нет, а лежат чьи–то шубы. Я понял, что старик не хочет говорить правду… Потом в зимовье татарчонок, оставшийся там ночевать, сказал, что на дороге действительно лежат двое убитых… В зимовье я стал просить лошадь, чтоб отправиться или в город, или в Коморье, где еще надеялся застать Мациевского и Гребнева. Но лошади мне не дали. Переночевав, рано утром отправился по тракту в Мухор–Кондуй, встретил едущего в город мужика и с ним отправил в город записку Антонову. В Мухор–Кондуе уговорил одного мужика отвезти меня до Коморья, но Мациевского и Гребнева там уже не было. Один бурят согласился разыскать их на озере Центур, я послал им записку, и назавтра они ко мне приехали. По пути в город встретили милицейский разъезд и вернулись сюда.

— Есть у вас какие–нибудь подозрения?

— Да… Теперь я припоминаю кое–какие странные обстоятельства. Когда мы ехали на охоту и проезжали зимовье на 25‑й версте, из избы вышел человек, с небольшой бородкой, в простой деревенской одежде и по–недоброму смотрел нам вслед… Когда утром после убийства я шел пешком в Мухор–Кондуй, то повстречал в дороге женщину лет сорока. Я попросил женщину по приезде в город заявить о происшествии и коротко рассказал, что случилось. Она ответила, что убийство, наверно, дело Гришки Чуркина, живущего на 25‑й версте. На мой вопрос, кто такой Гришка, она сказала, что раньше он служил в милиции, где занимался грабежами и взятками. Его хотели арестовать, но не удалось. Милиция теперь ищет его.

— Ну, конечно, — обиженно усмехнулся Васильев, — на милицию можно валить теперь все… Она, видите ли, даже разбойничков на большую дорогу поставляет.

— Я ничего не утверждаю. Я передаю то, что слышал.

— Где живет эта женщина? Как ее фамилия?

— Фамилии она не сказала… А живет в Чите в Кузнечных рядах. Летом на сорок восьмой версте косит сено.

— Почему вы не вернулись в город вместе с крестьянином или с этой женщиной? — спросил Васильев.

— Честно признаюсь — боялся засады… Бандиты видели, что я убежал, и, конечно, постараются убрать живого свидетеля.

— Не слишком ли часто вы праздновали труса, а?

— Да, конечно, — совсем сник Козер. — Мне стыдно и тяжело, но я не хочу скрывать… Я, действительно, когда оказался там на дороге один против бандитов, не мог совладать с собой. Я ведь воевал два года… Неплохо воевал… А тут позорно струсил… Уж лучше бы и мне погибнуть!

— Если уж вы так жалеете об этом, то вам нужно было совсем немногое. Не столько храбрости, сколько простого желания оборонять раненых товарищей… Вы ведь везли не перекупщиков золота с Витима! А насчет того, что товарищ Анохин был сразу убит, вы лжете! Судя по ранам в голову, и его, и Крылова бандиты добивали выстрелами в упор.

— Неужели?! — застонал Козер, схватившись за голову. — Это ужасно… Я никогда не прощу себе этого!

Опрос Мациевского и Гребнева не прибавил к расследованию ничего нового. Об охоте оба подтвердили все, что было сообщено Козером. Мациевский лишь сказал, что, проезжая двадцать пятую версту, он не заметил никакого подозрительного человека, так как людей у зимовья было много и все больше буряты. Зато у заимки Внукова на тридцать третьей версте он видел троих мужчин, долго и внимательно смотревших на них.

Мациевский сохранил записку, которую прислал им Козер на озеро Центур. Он передал ее Васильеву, и тот сразу угадал, что написана она на другой половине того же листка из школьной тетради, который вчера был доставлен в милицию. Да и текст ее был почти такой же: «Товарищи убиты, я ранен, собирайтесь и приезжайте. Станислав».

Васильев знал по немалому своему опыту, что трусливый человек даже при желании не может быть правдивым до конца. Дело даже не в способности быть предельно искренним, которая смелому, конечно, дается куда легче, чем робкому, а в том простом, извечном правиле, что у страха глаза велики, и перепугавшийся человек видит многое не так, как оно было на самом деле.

У Васильева не было сомнений в искренности Козера, и в то же время он чувствовал, что полагаться на его показания полностью он все же не имеет права. Все нужно дважды, трижды сверять и проверять.

При возвращении в Читу, на тридцать третьей версте Васильев приказал остановиться. Он подъехал к телеге, где сидел Козер, и предложил ему показать на местности, где это происходило. Никаких коварных целей Васильев этим не преследовал — он просто считал нужным уточнить и еще раз сверить детали происшествия.

Однако из этого получился для Козера новый конфуз.

Телега остановилась буквально в десяти метрах от места, где были найдены трупы Анохина и Крылова. Но Колер заявил, что убийство произошло не здесь, а дальше, что лес здесь слишком далеко от дороги, а там был значительно ближе.

— Покажите точно, где на вас было совершено нападение! — потребовал Васильев.

Козер, прихрамывая, направился по тракту в сторону Читы. Пройдя шагов двести, он остановился, огляделся и сказал:

— Вот здесь!

Лес здесь действительно был ближе. Козер вел себя столь уверенно, что Васильев засомневался, а вдруг бандиты зачем–либо сделали попытку скрыть истинное место убийства?

Вместе с Кибиревым он тщательно осмотрел все вокруг, но никаких следов преступления не обнаружил.

Ничего не говоря об этом стоявшему на дороге Козеру, Васильев предложил ему указать путь побега и место, где были брошены ружье и шуба.

Козер не смог сделать и этого.

Тогда Васильев повел его к месту, где было обнаружено ружье.

— Узнаете?

— Да, кажется, здесь, — растерянно произнес Козер.

— Теперь укажите, где вы скинули с себя шубу!

Не сразу, но довольно точно Козер уже сам нашел густые заросли березняка, продираясь сквозь которые он счел тогда за лучшее расстаться с шубой.

Васильев пережил напряженные решающие минуты. Если бы Козер ошибся и на этот раз, то пришлось бы тут же объявить его арестованным по подозрению в соучастии в преступлении.

Козер и сам чувствовал всю ответственность момента. Все его искренние и легко подтверждаемые показания, данные в Мухор–Кондуе, вдруг стали рушиться и лихорадочно приобретать угрожающий характер придуманной им версии.

Поэтому он уже не торопился, внимательно осматривался, вспоминал… А когда по лицу Васильева понял, что не ошибся, то даже не выдержал, в бессилье опустился на землю и, закрыв лицо руками, сидел, пока помнач уездной милиции составлял протокол об опознании свидетелем места преступления.

4

В Читу приехали вечером. Несмотря на поздний час, следователь по особо важным делам народно–политического суда Фомин находился в служебном кабинете. Усталый, не спавший двое суток Васильев положил ему на стол целую стопу новых протоколов, попросил расписку о их вручении и поинтересовался — выявлено ли что–либо новое?

— Пока ничего, — ответил Фомин, жадно набрасываясь на протоколы. Васильев понял, что расписку Фомин даст только после ознакомления с бумагами и, устроившись на диване, стал ждать.