Помоги проекту - поделись книгой:
Васильев подошел к двери, поплотнее притворил ее и сел на место, к широкому, выскобленному добела столу.
— Рассказывай все!
Карболай поспешно и сбивчиво стал рассказывать, что когда они перевалили хребет и стали спускаться, то впереди на обочине тракта он заметил идущих гуськом людей. Ему показалось, что были они с оружием. Как только они с Костиненко стали нагонять их, то неизвестные свернули влево с дороги и скрылись в кустах.
— Что за люди? Какие из себя? — записывая показания в протокол, спросил Васильев.
Всех Карболай не разглядел — далеко было, а двоих вроде бы приметил. Один высокий, тонкий, в защитной шинели и зимней шапке. Второй — среднего роста. Он–то и заметил подводы, оглянулся, и Карболаю показалось, что у него вроде бы рыжая борода, а одет он, как будто, в серую солдатского сукна тужурку. Карболай так перепугался, что сделал вид, будто никого не видел, даже отвернулся в другую сторону. Потом подхлестнул лошадь и поехал быстрее, благо дорога шла под гору. Костиненко отстал от него чуть ли не на версту и даже на глаз пропал за поворотом. А еще версты через две–три он и встретил охотников.
— Ты сказал им, что видел вооруженных людей.
— Не-е. Молча разъехались…
— Почему?
— Перепугался я. Я и охотников–то боялся. Кто их знает, кто они такие… Да и Костиненко меня отговорил. Он догнал меня к тому времени. «Зачем, говорит, нам с тобой ввязываться. По нынешним временам молчать, говорит, лучше».
— Значит, и Костиненко видел четверых на обочине?
— Не знаю. Может и видел. Когда он догнал меня, я сказал ему, что видел
— Так! — поднялся Васильев, с трудом сдерживая негодование. — А знаешь ли ты, дубина стоеросовая, что тем самым ты сделал себя соучастником крупного государственного преступления! Что из–за твоей противной трусости погибли такие замечательные люди! А может, ты разыгрываешь идиота, и сам являешься участником этой банды?
— Товарищ начальник! — уже в голос взвыл Карболай и заплакал настоящими слезами. — Никакой я не участник!.. Никому я плохого не сделал! Испугался я! Крест святой, испугался!
— До выяснения всех обстоятельств преступления я тебя арестовываю и немедля отправляю в город. Все! Подпиши протокол.
Снова в избу ввели Костиненко.
— Почему ты, гражданин Костиненко, скрыл от следствия, что видел на тракте вооруженных четверых людей?
— А я не видел их, гражданин начальник.
— Как это так — Карболай видел, а ты нет!
— Так уж вышло. И прямо скажу — не очень жалею.
— Почему?
— Мало радости по нынешним временам встретить людей с оружием на дороге. Который год ездишь как заяц — сердце в пятках. Грабят у нас.
— Как же так получилось, что ты не видел их?
— А я вторым ехал, Карболаю вслед…
— Ну и что?
— Ясное дело — что? Спал я. Ну, если не спал, так подремывал. Дорога дальняя, усыпляет она…
— Значит, поспать любишь, — недобро усмехнулся Васильев, поняв, что перед ним не такой простак, как Карболай, и ухо надо держать востро.
— А когда же и спать мужику, как не в дороге, да не в эту пору. Вот скоро земля подсохнет, тут не до сна будет.
— Сказал тебе Карболай, что он видел людей на тракте?
— Сказал.
— Почему же ты отговорил его сообщить об этом повстречавшимся вам охотникам?
— По тому же самому. Откуда знать — охотники они или не охотники? А вдруг из той же компании? По нынешним временам уж лучше в стороне быть… Вот ведь — что мной сделано? Проехал тихо–мирно по тракту, а и то вон хлопот сколько?! Вчера день потерял, сегодня… А мужик ведь не на должности, ему жалованья не платят.
— Из–за такой твоей политики теперь придется тебе еще не один день потерять! — сказал Васильев.
— Да уж понял я это, — удрученно покачал головой Костиненко. — Давно понял… Потому и не сказал сразу про ту самую банду. Авось пронесет, думаю… Нет уж, не будет, как видно, доли мужику и при нашей народной власти. Нет к нему сочувствия.
— Надо самому умней быть. Предупредил бы охотников, и люди не погибли бы, и никому хлопот никаких. Ты сказал слово «банда». Откуда знаешь, что это банда?
— Как не банда, коль грабят и убивают на дороге? Ясное дело — банда…
— Подпиши дополнительный протокол! До выяснения всех обстоятельств ты считаешься задержанным и сейчас будешь отправлен в город.
— Что ж тут поделать! — вздохнул Костиненко. — Уж скорей бы все это выяснили. Так вот и страдаешь без вины.
Когда подвода с Карболаем и Костиненко в сопровождении троих конных милиционеров уже готова была отправиться в город, с севера на двух лошадях в селение Мухор–Кондуй прибыли Станислав Козер, Роман Мациевский и Константин Гребнев, принимавшие участие в охоте вместе с Анохиным и Крыловым.
Костиненко провожала семья. Жена заливалась слезами, а два сына — десяти и восьми лет — с мальчишеским восторгом ходили вокруг рослых милицейских коней. Сам Костиненко покорно сидел на телеге и лишь изредка успокаивал жену:
— Будя тебе, будя…
Завидев Козера, он как–то оживился, и когда тот, хромая, проходил в избу, крикнул:
— Гражданин Станислав! Не забудь сказать начальнику милиции о том, кто вчерась не оставил тебя без помощи.
Измученный, весь сменившийся с лица Козер обернулся, странным отсутствующим взглядом поглядел на подводу и кивнул.
Через несколько минут он уже сидел в избе напротив Васильева и с нетерпением ждал начала допроса.
— Фамилия, имя, отчество?
— Козер Станислав Францевич.
— Год рождения?
— Тысяча восемьсот девяностый.
— Национальность?
— Поляк.
— Партийность?
— Член РКП (б).
— Специальность?
— Служу секретным сотрудником при штабе НРА.
— Место жительства?
— Чита, Татарская улица, дом13.
— Об ответственности за дачу ложных показаний вы знаете?
— Да, знаю.
— Я допрашиваю вас в качестве свидетеля. Расскажите подробно все, что вы знаете о том, что произошло 10 мая на Витимском тракте.
Глава вторая
«Шифровка из Штарма 5
Главкому Блюхеру, Начдиву 35, Комбригу 104
Благодарим Вас и просим секретаря Дальбюро товарища Анохина привести 104 бригаду к присяге
Командарм 5 Уборевич
Замчлена РВС Косич
Иркутск, 28 апреля 1922 года».
«Первого мая Анохин приводил к присяге бойцов N-бригады. Сотни и тысячи красноармейских голосов повторяли за ним великую клятву на верность трудовому народу. И он, вождь–коммунист, не только говорил, но и претворил на деле то, в чем по его зову красноармеец клялся: за дело социализма и братства народов не щадить ни своих сил, ни своей жизни».
1
Поездка на озеро Коморье, закончившаяся столь непоправимо трагично, была для Петра Федоровича Анохина его первым официальным отпуском.
Охотничью страсть, жившую в Анохине с детства и особенно — после иркутской ссылки, подогрел Станислав Козер.
Произошло это так.
28 апреля Анохину позвонил Главком Народно–Революционной армии ДВР Василий Константинович Блюхер.
— Петр Федорович! Только что получена шифровка из Иркутска. Командарм Уборевич просит тебя привести к присяге 104‑ю бригаду.
В те дни мыслями о предстоящем приведении к присяге воинских частей НРА жило все руководство Дальневосточной Республики. Праздник Первое мая 1922 года было решено провести как День воина. Этим как бы завершалась многомесячная работа по реорганизации армии, предпринятая Блюхером с первых дней назначения на Дальний Восток.
С Блюхером у Анохина сложились добрые дружеские отношения.
О легендарном командире Сводного отряда южно–уральских красногвардейцев, совершивших героический переход из Оренбурга до Кунгура, Анохин впервые узнал осенью 1918 года из приказа Реввоенсовета о награждении В. К. Блюхера только что учрежденным орденом Красного Знамени. На всю жизнь запомнился Анохину и тот ноябрьский день 1920 года, когда в Петрозаводск пришла радостная весть о победоносном штурме Перекопа. Героем его снова был легендарный начдив‑51 В. К. Блюхер. Конец долгой и кровопролитной гражданской войне был близок. Оставался уже лишь один опасный и последний фронт борьбы с интервентами — Дальний Восток. Когда в июне 1921 года Анохин получил назначение на работу в ДВР, он не без радости узнал, что туда же назначен и В. К. Блюхер. Более того, вышло так, что Петру Федоровичу довелось ехать в Читу в одном поезде с новым Главкомом армии ДВР.
Ехали долго, более двух недель, так как Блюхера повсюду встречали толпы народа, возникали стихийные митинги и ему приходилось выступать с речами. Анохин с женой занимали купе в вагоне министра иностранных дел ДВР Я. Э. Янсона. Трудно сказать — знал ли вначале Блюхер о своем попутчике из Олонецкой губернии, но познакомились они не сразу. Анохин стал примечать, что когда поезд делал остановку поздним вечером, Блюхер выходил на противоположную от вокзала платформу и, ведя на поводке собаку, прогуливался в темноте вдоль состава. Из–за духоты окна вагонов были постоянно открыты. Однажды, проходя мимо вагона Янсона и встретившись взглядом с Анохиным, Блюхер поздоровался и пригласил:
— Выходите на воздух. Стоять, видно, будем долго.
Такие прогулки стали постоянными. Потом Блюхер, Анохин и Янсон начали сходиться для долгих бесед и во время пути.
Им было что вспомнить, о чем поговорить. В их судьбах оказалось немало общего. В одном году Анохин и Блюхер начали трудовую жизнь: один — рассыльным в типографии, другой — мальчиком в петербургском магазине. В те дни, когда Анохин ждал отправки на каторгу в Шлиссельбургскую крепость, двадцатилетний Василий Блюхер был арестован за революционную деятельность на Мытищенском вагоноремонтном заводе и приговорен к трем годам тюрьмы. И в послеоктябрьские годы довелось им — одному в Петрозаводске, другому в Челябинске — послужить революции в одинаковых должностях — председателями военно–революционных комитетов.
— Даже в те дни, — улыбаясь, говорил Блюхер, — никогда не думалось, что судьба навсегда сделает меня военным человеком.
В пути много и горячо говорили о предстоящей работе, о своеобразии Дальневосточной буферной республики. Обстановку в Чите лучше других знал Янсон, которого Блюхер и Анохин в шутку именовали непривычным для них словом «министр» и не без иронии допытывались, как же правильно величать его — господином, гражданином или товарищем.
ДВР образовалась полгода назад, как независимое демократическое государство. Цель создания «буфера» — не допустить войны Советской России с Японией и добиться вывода войск интервентов. Республика имела свою Конституцию, правительство, армию и органы управления.
Обстановка в ДВР была чрезвычайно сложной и запутанной. В Приморье под защитой японских штыков находилось три дивизия каппелевцев, целившихся на Хабаровск. Барон Унгерн с 12 тысячами солдат вел наступление на Западное Забайкалье. Переворот во Владивостоке, проведенный при покровительстве японцев, привел там к власти монархистское правительство купца Меркулова.
Положение усложнялось к тем, что внутри ДВР и даже в ее правительстве действовали полярные силы. Эсеры, меньшевики, промышленники стремились превратить «буфер» в типичное буржуазно–демократическое государство, а некоторые коммунисты, из числа левых, были противниками всякого «буфера», выступали за немедленную «советизацию» и «социализацию» края.
В такой обстановке от Дальбюро ЦК РКП(б) требовалась исключительная принципиальность, гибкость и предусмотрительность в проведении в жизнь основной цели образования «буфера».
В Читу Анохин и Блюхер приехали добрыми друзьями. 26 августа 1921 года в Дайрене открылись мирные переговоры с японцами. В составе делегации ДВР, возглавляемой Ф. Н. Петровым, вновь встретились Анохин и Блюхер. Дайренская конференция из–за немыслимых притязаний японцев окончилась безуспешно.
В том, что Блюхер является не просто «военным человеком», а талантливейшим организатором армии, преданнейшим делу революции коммунистом, Анохин имел возможность убедиться в первые месяцы совместной работы в Чите. Укрепление военной мощи ДВР главком начал с того, что почти вдвое сократил численный состав вооруженных сил, демобилизовав бойцов старших возрастов. Он смело и решительно поставил задачу — превратить полупартизанские, плохо управляемые дальневосточные соединения в кадровую, строго дисциплинированную армию, которая была бы однородной но возрасту, по физической выносливости и боевой подготовке.
Дальбюро ЦК РКП (б) одобрило план главкома.
Процесс этот был долгим. Он осложнялся тем, что проходил в условиях напряженной обстановки и многим казался ошибочной утопией.
Бывали моменты, когда наступление белогвардейцев ставило республику на грань смертельной опасности. Но плоды реорганизации уже начали сказываться, хотя она была и далека от завершения. Победоносные Волочаевские бои в феврале 1922 г. явились не только жестоким испытанием для НРА, но и поворотным пунктом в ходе войны с интервенцией на Дальнем Востоке.
Теперь реорганизация армии подходила к концу. Через три дня бойцы и командиры дадут воинскую клятву на верность республике и революции.
Когда по решению ЦК РКП (б) на Дальнем Востоке проводилась чистка рядов партийной организации, Василий Константинович попросил Анохина дать ему, как коммунисту, письменное поручительство. Являясь председателем комиссии по чистке партии, Анохин в силу своей должности старался воздерживаться быть у кого–либо поручителем, но для Блюхера он без колебаний сделал исключение из этого правила.
По работе в Дальбюро Анохин был тесно связан с Народно–Революционной Армией, являлся членом Совета частей особого назначения, много и охотно выступал перед бойцами с докладами и речами. От армии он был выдвинут кандидатом в депутаты Народного Собрания ДВР, выборы которого намечались на июль.
…Вот почему Анохин нисколько не удивился поручению главкома, охотно согласился его выполнять и поблагодарил за доверие.
— Отлично! — ответил по телефону Блюхер. — Я скажу, чтоб тебе выделили в помощники сотрудника для поручений.
Этим сотрудником оказался Станислав Козер. Живой и расторопный, он отлично провел всю подготовку к принятию присяги у бойцов 104‑й бригады. Каждое поручение Анохина выполнял весело, как бы в шутку, но, когда наступил торжественный час, все было готово и все предусмотрено.
Четкими строгими прямоугольниками выстроились вокруг украшенной трибуны войска. В центре, под охраной рабочего, крестьянина и молодого бойца, новенькое, отливающее шелком Красное знамя, которое предстоит вручить бригаде.
Под звуки встречного марша Анохин поднимается на трибуну, принимает рапорт командира бригады, здоровается с бойцами. Из двух тысяч глоток с глухим рокотом несется и долго не затихает:
— Здра–а–а!
Тысячи глаз устремлены в одну точку, тысячи серо–зеленых шлемов нацелены остриями в голубое небо и тысячи солнечных зайчиков весело поблескивают на кончиках штыков.
Анохин начинает речь. Он говорит о революции, о пятилетней изнурительной войне, о великих жертвах, принесенных трудовым народом во имя освобождения, о разгорающейся по всему небосводу заре победы и о последней туче, которая закрыла горизонт со стороны Приморья. Не забывает он и родной Карелии, где три месяца назад блестящей операцией с участием лыжников Интернациональной школы покончено с притязаниями белофинских интервентов.
— Вам, воины Народно–Революционной Армии, суждено возвестить последними выстрелами окончательную победу революции. На вас с ожиданием и надеждой смотрит не только Дальневосточная республика, но и вся Советская Россия. Сегодня вам предстоит принять торжественную присягу на верность своей Дальневосточной и Российской Советской республике, которая является первой в мире социалистической страной трудящегося народа. По поручению Дальбюро ЦК РКП(б), правительства ДВР и Военного Совета Народно–Революционной Армии оглашаю формулу торжественного обещания и прошу повторять за мной!
Текст присяги Анохин, как и каждый боец, знает наизусть, однако он разворачивает папку и медленно с перерывами читает:
— Я, сын трудового народа… гражданин Дальневосточной республики… сим торжественным обещанием… принимаю на себя… почетное звание воина… Народно–Революционной Армии и защитника интересов трудящихся…
Поделиться книгой: