Куда уж хуже

– А вот и Джун. С вопросами, получила ли я посылку, понравилось ли мне кольцо и помню ли я старые добрые времена.

– Я могу ответить,– предложил Дортмундер.– Скажу, что тебя нет дома, и спрошу, что передать.

– Отлично.

Конечно, это не обязательно должна была звонить сестра Мэй, и поэтому Дортмундер по обыкновению нахмурился и с большим подозрением произнес в трубку:

– Алло?

– Джон, это Гас. Нет желания нанести небольшой визит?

Дортмундер улыбнулся. Во-первых, потому что Мэй будет рада узнать, что это не ее сестра. А во-вторых, потому что услышанное можно было перевести так: давний знакомый Гас Брок, с которым ему уже приходилось работать, предлагал посетить какое-то место, где в данный момент никого нет, и уйти оттуда не с пустыми руками.

– Вполне вероятно,– ответил Дортмундер и уточнил на всякий случай.– Насколько небольшой?

– Осложнений не предвидится.

– Это было уже лучше.

– Ага. Где?

– Небольшое местечко на Лонг-Айленде. Называется Каррпорт, не доводилось слышать?

– Надо же, какое совпадение,– заметил Дортмундер и посмотрел на кольцо удачи дяди Гида, красующееся у него на пальце. Казалось, удача уже пришла.– Этот городишко мне задолжал.

– Да ну?

– Ладно, проехали. Когда ты хочешь нанести визит?

– Как насчет прямо сейчас?

– Хм.

– Есть поезд в 19:22, отправляющийся с Центрального вокзала. Обратным транспортом озаботимся на месте.

Еще лучше. Некое транспортное средство, которое они прихватят на обратном пути, в дальнейшем тоже можно будет конвертировать в наличные. Просто прекрасно.

До 19:22 оставалось час и двенадцать минут.

– Увидимся в поезде.– Дортмундер повесил трубку и обратился к Мэй.– Я начинаю любить твоего дядю Гида.

– Любить его на расстоянии – это очень мудро.

3

Если бы Калеб Эдриан Карр, китобой, предприниматель, торговец, искатель затонувших кладов и иногда – пират, а в пенсионном возрасте – законодатель штата Нью-Йорк, увидел сегодня город, который он основал в 1806 году на южном побережье Лонг-Айленда и назвал своим именем, то он долго бы плевался. Не исключено, что даже серой.

Лонг-Айленд, длинный узкий остров к востоку от Нью-Йорка, в качестве девиза взял известное изречение епископа Реджинальда Хебера[6]: «Все в природе прекрасно, и только люди ужасны». Когда-то покрытый лесистыми холмами и белыми пляжами, омываемый множеством прозрачных речушек, населенный трудолюбивыми индейцами и мириадами лесных животных, сегодняшний Лонг-Айленд – это сплошное царство асфальта и летних коттеджей, насколько хватает глаз.

На самой южной оконечности острова, между беззаботным веселым округом Нассау и модным сверкающим Хэмптоном, лежит Каррпорт, анклав, населенный свежеиспеченными богачами, напоминающий на первый взгляд, как любят говорить местные обитатели, старый китобойный порт в Новой Англии. Они охотно соглашаются друг с другом, хотя практически никто из них в Новой Англии никогда не был.

Эти нынешние жители Каррпорта – в основном, выскочи, для которых дом в бухте Карра – уже третий, четвертый, а то и пятый по счету. Они не могут претендовать на родословную обитателей северного побережья (где у многих, как минимум, уже прадед был весьма состоятельным человеком), но при этом имеют достаточно самомнения (и денег), чтобы не якшаться со всякими голодранцами с восточного побережья. Короче говоря, они никогда не позволят себе общаться с человеком из мира шоу-бизнеса, если тот, по крайней мере, не конгрессмен.

Обитатели Каррпорта не всегда были такими. Когда Калеб Карр построил дом и причал в бухте Карра (угадайте, кто и в честь кого ее назвал?), он планировал, что в этом месте будет жить его семья и станут учитываться и складироваться рыба, подводные клады и награбленное, которые он регулярно привозил из своих морских походов. Его родственники и члены команды также воздвигли на берегу бухты дома для своих семейств. Один инициативный юнец из второго поколения Карров, страдавший морской болезнью в особо тяжелой форме, сбежал на материк, где вскоре открыл первый в стране универсальный магазин.

Калеб Карр умер в 1856 году (его последнее выступление против аболиционизма[7] было напечатано «Нью-Йорк Таймс» в одном номере с его же некрологом), знатный, любимый семьей, уважаемый согражданами и очень богатый. К этому времени у всех его семерых детей и четырех внуков были собственные дома в Каррпорте, и даже на смертном одре он был уверен, что потомки понесут его имя, идеалы и философию сквозь века.

Но не тут-то было. Еще полвека Каррпорт пребывал в дремоте, нисколько не меняясь, но вот потом...

Каждое следующее поколение нью-йоркцев производит новую волну нуворишей, наиболее отвязанная часть которых устремляется на Лонг-Айленд, чтобы основать там очередное модное горячее тусовочное место, где так классно отрываться по выходным! Бухта Карра подверглась подобному нашествию в двадцатые годы, когда сюда хлынули юнцы с Уолл-стрит с замашками Гэтсби и их бойкие подружки-нимфетки, которые приходили в экстаз от одного вида огоньков с кораблей, так хорошо различимых с берега: наверняка же это контрабандисты! И они везут над темными океанскими безднами выпивку, которую им предстоит вкусить в следующую пятницу. (По правде говоря, это были преимущественно рыбаки, а тот алкоголь, который предстояло потребить обитателям Каррпорта в ближайшие выходные, в данный момент булькал в чанах на складах Бронкса).

Но давно отправились на свалку истории многочисленные Гэтсби со своими нимфетками. Легкий аромат беспутства, столь любимый тусовщиками былого, сменился в Каррпорте стойким запахом денежной основательности. Здесь начали селиться солидные владельцы крупных торговых компаний, и вскоре окрестности Каррпорта, как, впрочем, и весь Лонг-Айленд, до горизонта были застроены летними коттеджами. (Сегодня остров больше всего напоминает пейзажные картины до открытия перспективы). Разыскиваемый адвокатами Фредерик Альберт Маллинз и его сосед с подозрительной фамилией Эммалайн Анадарко тоже когда-то жили там, на Ред-Тайд-стрит. Но по-прежнему украшающие берега бухты старинные дома морских капитанов – просторные и опрятные, с черепичной кровлей, мансардами и огромными верандами – ныне принадлежат управляющим крупных корпораций, а порой и самим корпорациям.

Сегодняшние обитатели Каррпорта – по большей части акулы бизнеса и светские львы, для которых летний дом служит просто дополнением к пентхаусу на Манхэттене. Фактически эти люди живут в Лондоне, Чикаго, Сиднее, Рио, Гштаде, Кап д’Антибе, Аспене... И бесполезно спрашивать, где расположен их настоящий дом. Они просто пожмут плечами: «Простите, но об этом знает только мой бухгалтер».

В настоящее время шесть больших старинных зданий на берегах бухты принадлежат корпорациям и используются, если верить этим самым бухгалтерам, для « встреч, семинаров, консультаций с клиентами и опросов фокус-групп». Это также оазисы для отдыха и восстановления больших боссов, когда кто-то из них вдруг возжелает смотаться сюда на солнечные выходные из Бостона, Нью-Йорка или Вашингтона.

Одно из этих зданий, дом номер 27 по Виста-драйв, принадлежит «ТрансГлобал Юниверсал Индастриз» (или «ТЮИ», как она известна на Нью-Йоркской фондовой бирже), а точнее Максу Фербенксу – миллиардеру, крупнейшему медиамагнату и девелоперу, владеющему значительной частью нашей планеты и производимой на ней продукции через многочисленные сложно взаимосвязанные компании. Но только очень опытные финансисты смогли бы распутать весь клубок, который в конечном счете вывел бы их на корпорацию «ТЮИ» и ее единственного хозяина – Макса Фербенкса.

У которого явно не задался год. Сорвались несколько крупных сделок, не удалось подкупить ряд политиков в разных странах мира, а прогнозы, сделанные его аналитиками, большей частью не сбылись.

Наличные текли рекой, но, увы, не в том направлении. Резервы были вложены в дело, когда все еще было нормально, и сейчас, когда потребовалось растрясти жирок, выяснилось, что жирка-то и не осталось. Макс Фербенкс был далеко не беден (от бедных людей его отделяли, как минимум, несколько световых лет), но финансовые проблемы загнали его в угол и вынудили его бухгалтеров перейти к решительным мерам.

4

– Он попал под Главу 11[8],– сказал Гас Брок.

– Это человек или книга? – удивился Дортмундер.

Они ехали в пригородном поезде на Лонг-Айленд, отправившемся в 19:22 с Центрального вокзала. За окном мелькали пригороды, а вокруг сидели многочисленные трудоголики, по-прежнему не способные оторваться от служебных бумаг. Гас, грубоватый коренастый парень с густыми нестрижеными усами, которые, казалось, тянут его голову вниз, словно состоят из чего-то более тяжелого, нежели волосы, пояснил:

– Это значит – банкротство.

– Так этот парень – банкрот? – Дортмундер нахмурился.– Он разорился, а мы едем его грабить? Да что у него там осталось?

– Много чего. Денег, которые Макс Фербенкс тратит каждый день, мы с тобой за всю жизнь не видели.

– Тогда какого черта он – банкрот?

– Это особый вид банкротства, который считается наиболее гуманным,– пояснил Гас.– Например, когда страну объявляют банкротом, это не значит, что тут же появляется аукционист и распродает ее города, реки и имущество. Это значит, что суд берет на себя управление финансами этой страны, платит по ее долгам по восемь центов за доллар, а через некоторое время все становится на прежние места. Этот парень заключил точно такую же сделку.

Дортмундер покачал головой. Его понимание экономики сводилось к тому, что ты идешь и крадешь деньги, чтобы купить на них еду. Как вариант – ты сразу крадешь еду. Все остальное было для него чересчур сложным. Поэтому он предположил:

– То есть это – один из тех хитрых способов, благодаря которым богачи обворовывают нас всех безо всяких взломов.

– Точно.

– Но если он получил все, что хотел, и по-прежнему располагает огромным состоянием, какая нам разница, под какую главу закона он подпадает?

– Да потому, что Макс Фербенкс находится под действием Главы 11. Согласно ей дом в Каррпорте, принадлежащий его корпорации, находится под контролем Суда по делам о банкротстве, им никто не имеет права пользоваться и, таким образом, он сейчас пустует.

– О’кей. И это все?

– Все.

– Мне нравится эта работа,– заметил Дортмундер.

– Просто конфетка,– согласился Гас.

5

– Макс, Макс, ты плохой мальчик,– произнес Макс Фербенкс.

Водянистые голубые глаза, мягко смотревшие на него из зеркала в ванной комнате, были понимающими, сочувствующими, слегка озорными; они прощали плохого мальчика.

С незапамятных времен любимым занятием Макса Фербенкса было прощать Макса Фербенкса за его неразборчивость в средствах, склонность к темным делишкам и прочие мелкие недостатки. Ему было уже за шестьдесят, и, родившись где-то и когда-то (скорее всего, к востоку от Рейна и, очевидно, в середине 1930-х; не лучшее сочетание), он с раннего детства понял, что ласковое слово зачастую может не только отвратить гнев, но и обрушиться на голову врага похлеще любого кирпича. Кнут и пряник в разумном сочетании; Макс пользовался этим рецептом давным-давно, особенно когда на кону стояло слишком многое, и теперь, после многих лет успеха, не видел причин от него отказываться.

Как и многие из тех, кто добился всего в этой жизни самостоятельно, он начал карьеру, женившись на деньгах. Когда ему исполнилось двадцать лет, он еще не был Максом Фербенксом. Вообще его настоящее имя, очевидно, знали только родители, но об их судьбе ему ничего не было известно. А тогда, в 1950-х, оказавшись в Лондоне под именем Бэзил Руперт, он быстро влюбил в себя Элси Брестид, дочку состоятельного пивовара. Ее папаша Клемент, в отличие от доченьки, поначалу не проникся к потенциальному зятю нежными чувствами, пока тот, умело сочетая лесть и жестокость, не продемонстрировал, как можно заставить пабы, принадлежащие пивоваренной компании «Биг Би», приносить гораздо больше доходов.

Этот брак продлился три года. Его итогом стали девочки-двойняшки и чрезвычайно выгодный для Бэзила бракоразводный процесс. Элси к тому моменту была готова отдать все на свете, чтобы поскорее избавиться от супруга. Получив неплохие отступные, Бэзил отбыл в Австралию. Когда корабль пристал к берегу, по трапу сошел уже урожденный англичанин Эдвард Уизмик из графства Девон.

Истории успеха, как правило, скучны. Но даже среди них выделялась своей обыденностью история Макса Фербенкса, который коллекционировал удачу за удачей на протяжении четырех десятилетий на всех пяти континентах. Случайная неудача – скорее, даже досадная осечка,– если вообще считать таковой близкое знакомство с бредовой Главой 11, лишь подтверждала общее правило.

И, безусловно, это никак не могло помешать Максу наслаждаться жизнью. Еще в детстве он слишком часто был на волосок от гибели – в грязных трущобах и полузамерзших болотах,– чтобы сейчас отказывать себе хоть в каких-то удовольствиях, которые могла предложить жизнь.

Например, одним из неприятных последствий Главы 11 было то, что Максу нельзя было пользоваться его летним коттеджем в Каррпорте. Прислуга раз в неделю могла посещать это место, дабы поддерживать его в порядке, но для всех остальных, согласно Главе 11, дом был опечатан и закрыт до полного урегулирования вопроса о банкротстве. Но как же тогда Мисс Сентябрь?!

Ах, эта Мисс Сентябрь, или – для близких друзей – Трейси Кимберли. В ту минуту, когда Макс впервые узрел в «Плейбое» ее лобковые волосы, он уже знал, что она будет принадлежать ему, хотя бы на время. Конечно, некоторой проблемой являлась миссис Лютеция Фербенкс, дама строгих правил, четвертая и последняя жена Макса, с коей он собирался достойно встретить старость, и на счету которой лежали несколько сотен миллионов долларов, принадлежащих ему (по причинам, о которых знали только его бухгалтеры). На благоразумие Лютеции можно было полагаться, но лишь до тех пор, пока сам Макс действует благоразумно. Это означало, что мест, где он мог провести пальцами по этим мягким шелковистым волосам, было не так много, и квартира на Манхэттене в их число явно не входила. Но Трейси Кимберли, намеревавшаяся сделать блестящую карьеру светской журналистки, также жила на Манхэттене, а перемещаться в ее компании на большие расстояния (например, в самолетах), было бы со стороны Макса еще более неразумным.

Оставался дом в Каррпорте, в ванной которого в данный момент пребывающий в неге после соития Макс Фербенкс милостиво простил себе разом все, включая супружескую измену и нарушение условий Главы 11. (Учитывая запрет суда на пользование собственным пляжным коттеджем, Макс запросто мог снять для свидания с роскошной Трейси и ее пушистыми волосами «люкс» в дорогом отеле на Западной 59-й улице с видом на Центральный парк и доставкой шампанского в номер. Но когда уже к десяти годам от роду ты должен был неоднократно погибнуть, не оставив после себя вообще никакой памяти на этой земле, оставшись мелкой пылинкой на обочине дороги Истории, то нет большего удовольствия в этой загробной жизни, чем нарушать любые запреты. Что, в конце концов, с ним за это сделают? Расстреляют?).

Учитывая специфику ситуации, а также потому, что так было более романтично, Макс и Трейси обходились в этот вечер минимальным освещением.

Хотел бы я знать азбуку Брайля,– произнес он на своем безупречном разговорном английском, когда впервые наощупь обнял ее на первом этаже. Наверху, в гостиной, работало тусклое дежурное освещение (как средство отпугивания грабителей), и этого ему вполне хватило. И вот теперь, выходя из ванной, Макс сначала выключил свет и лишь затем направился в спальню, где в полумраке, словно эклер, белело тело Трейси на черной шелковой простыне.

– М-м-м,– пробормотал он.

Трейси подалась навстречу, улыбнулась и, возбужденно дыша, проворковала:

– Приве-е-ет!

Макс стал одним коленом на кровать (на самом деле шелк очень холодный и не столь романтичный, как принято думать) и наклонился вперед, умильно глядя на безупречно круглый пупок Трейси. Но вдруг он замер, поднял голову и прислушался.

– Сладенький мой, я...

– Тс-с-с!

Она моргнула и прошептала:

– Что случилось?

– Звук.

Эклер моментально превратился в сугроб.

– Жена?

– Полагаю, грабитель,– прошептал в ответ Макс и потянулся к прикроватной тумбочке, где держал оружие.

6

– Существует много способов обойти или отключить сигнализацию. По дороге от станции Дортмундер и Гас обсудили их, особо остановившись на наиболее излюбленных и сойдясь во мнении, что все зависит от производителя.

– Давай этим займешься ты,– предложил Дортмундер.– У меня пальцы иногда скользят.

– Мои – нет.

Дом был именно таким, как описал его Гас: большой, солидный и темный – за исключением дежурного освещения на втором этаже, который всегда подсказывает грабителям, что там никого нет. Гас взглянул на парадную дверь и прошелся вдоль фасада, присматриваясь к окнам. Затем он вернулся к входу и быстро вскрыл дверь, лишь на пару секунд замерев, чтобы уделить внимание сигнализации.

Внутри они обнаружили типичную корпоративную обстановку. преобладающие бежевые цвета, много добротной, но безликой мебели – в общем, ничего выдающегося. Было сразу заметно, что здесь уже давно никто постоянно не жил.

На это Дортмундер с Гасом и рассчитывали. Когда большие боссы тратят наличность компании на собственные развлечения, они имеют привычку разбрасывать повсюду деньги. Таким образом, имело смысл хорошенько пошарить вокруг.

Они начали с большой столовой, где располагался стол на шестнадцать персон, а четыре французских двери[9] вели на закрытую веранду с чудесным видом на бухту Карра. В длинном массивном буфете из красного дерева нашлось много достойных внимания вещей.

– Отлично,– заметил Гас, вытаскивая серебряную лопатку для торта. На ее широком плоском лезвии была выгравирована мшим сцена с лошадьми и санями.

Дортмундер заглянул а ящик, который открыл Гас, и обнаружил, что тот забит столовыми приборами из серебра, скорее всего, старинными.

– Пойду поищу наволочки,– решил Дортмундер и, оставив Гаса продолжать изыскания, вернулся в прихожую и начал подниматься по широкой лестнице на второй этаж, когда внезапно зажегся свет.

Яркий свет. Дортмундер замер, поднял голову и увидел плотного пожилого мужчину в белом махровом халате. Телефонная трубка в его левой руке не понравилась Дортмундеру, равно как и пистолет в правой.

– Гм-м-м,– произнес он, стараясь придумать ответ, объясняющий его присутствие на этой лестнице, который не приведет к его немедленному убийству или ранению, а также вызову представителей закона.– Гм-м-м-м-м...

– Замри,– приказал мужчина.

«Замри». Почему в последнее время все говорят именно так? Куда подевалось старое доброе «руки вверх»? Ты просто поднимал руки, демонстрируя тем самым, что согласен с парнем, который наставил на тебя ствол, и не собираешься создавать никаких проблем. А что делать, когда тебе говорят «замри»? Застыть с поднятой ногой и идиотской гримасой на лице? «Замри» – это для актеров из телесериалов; к реальной жизни это отношения не имеет.

Поэтому Дортмундер проигнорировал команду. Большую часть его внимания привлекал пистолет, а оставшуюся – трубка, на которой мужчина одной рукой набирал какой-то номер. (Краем сознания он также отметил едва слышный свистящий звук, донесшийся из столовой: это открылась и закрылась французская дверь. Гас Брок, к счастью, благополучно свалил). И вместо того, чтобы замереть, Дортмундер положил руку на перила, опершись на них, и принялся лихорадочно соображать.

Итак. Когда делать нечего, надо что-то делать.

– Мистер,– окликнул Дортмундер, наперед понимая, что это бесполезно,– знаете, я готов прямо сейчас уйти. Давайте забудем про все. Ничего не повреждено, ничего не взято.

– Если ты двинешься,– ответил мужчина,– я прострелю тебе коленную чашечку. Останешься хромым на всю жизнь. Я неплохо стреляю.

– Не сомневаюсь,– вздохнул Дортмундер.