Будни милиции

— Инерция мышления вас подвела, голубчик, — снисходительно и укоризненно начал Рыжов, обращаясь к Павлову. — Вы бы заметили рану, если бы были внимательны. Согласен, это было нелегко, наружный след от удара ножом совсем невелик. К тому же больной ничего не сказал вам. Но, простите, маленькие дети и животные тоже не отличаются красноречием, однако это не мешает врачам лечить их и даже вылечивать. Лезвие, которым был нанесен удар, довольно длинное, сантиметров двенадцать — четырнадцать, узкое. Кровоизлияние внутреннее. На теле Николаева в месте нанесения ранения отчетливо видны темные следы, похожие на йод. Я взял кусочек ткани на исследование, и, если подтвердится, что это йод, а так скорее всего и будет, значит, Николаев прижигал рану, следовательно, опасался последствий и пытался с ней что-то сделать. Сотрудники уголовного розыска, наверное, сумеют со временем сделать соответствующие выводы из этого факта, но уже и так ясно, что покойный хотел скрыть свою рану. Однако все равно, доктор, вы должны были ее заметить. Хотя, мне кажется, после вызова скорой помощи предотвратить летальный исход уже не мог никто.

Я спросил у Рыжова — сколько времени Николаев прожил после ранения, хотя бы приблизительно.

— Ну, разумеется, приблизительно, — сказал Рыжов. — Точно вам, пожалуй, теперь может сказать только убийца. Самоубийство я на девяносто девять процентов исключаю. Хотя, должен сказать, судебная медицина знает самые ухищренные, самые необычные способы самоубийства. Но воткнуть себе нож в живот… На такое решится разве что, душевнобольной, а Николаев, как известно, был нормальным человеком.

— Харакири, — подал голос Павлов.

Рыжов усмехнулся:

— Действительно, похоже на харакири. Но я еще никогда не слышал, чтобы этот жуткий способ использовал кто-нибудь, кроме японских самураев. Может быть, это несчастный случай. Но почему в таком случаем он скрыл это от жены? Возможно, не хотел ее тревожить. Но ведь состояние его было таково, что требовалось срочное вмешательство врача. Предположим, эта рана получена на любовной почве, скажем, от мужа соблазненной им женщины. Тогда понятно, почему он скрыл от жены, от отца, но врачу скорой помощи или в больнице он ведь мог сказать. Значит, либо он не придал значения ранению, либо у него были веские причины скрывать это ранение и от жены, и от всех остальных.

Что же касается вашего вопроса, — вспомнил обо мне Рыжов, — то с такой раной потерпевший мог жить от одного до трех дней. Точнее, увы, я вам ответить не могу. В общем, я сказал все.

Теперь слово уголовному розыску. — Рыжов кивнул в сторону Одинцова. — Сомневаюсь, чтобы в данный момент товарищи из милиции могли что-нибудь добавить. Но надеюсь, что со временем, когда они сделают окончательные выводы, не скроют их от нас. Случай действительно прелюбопытный.

Мы молча слушали Рыжова и не могли не отдать должного логике его умозаключений.

— Спасибо вам, товарищи! — Одинцов пожал руки врачам и сказал мне: — Поехали.

Пока мы шли с ним по коридору, я успел рассказать ему все, что узнал в квартире Николаева и во дворе его дома.

— Да, — сказал Одинцов. — Не слишком далеко мы

продвинулись к истине, но у меня появилась одна мысль. Будем надеяться, что она выведет нас из темного леса.

Когда мы вышли на улицу и сели в его служебную машину, я спросил Одинцова:

— Одежда?

Он утвердительно кивнул головой. На этот раз мне не нужно было спрашивать, где улица Строителей, и я уверенно привел Одинцова ко второму корпусу дома № 3. Когда мы подошли к уже знакомой мне парадной, старушки пенсионерки дружно кивнули мне, как старому приятелю. Начальник улыбнулся и приветливо поздоровался с ними. Он был искренне убежден, что они кивнули именно ему. Вообще после его недавнего выступления по телевидению о профилактике детской безнадзорности Одинцов считает, что все жители города должны узнавать его в лицо, как Аркадия Райкина или Николая Озерова. Мы часто но этому поводу шутили в отделе между собой, радуясь, что сумели обнаружить хоть одну слабость у нашего начальника, вообще-то человека весьма строгого, я бы даже сказал, суховатого, но вместе с тем душевного, искреннего, с чувством юмора

Я объяснил Людмиле Петровне, зачем мы пришли.

— Пожалуйста, сказала она, — смотрите.

В принципе мы нашли то, что искали, — рубашку и майку. Прорез ткани шириной около 8 миллиметров примерно соответствовал тому месту, где на теле Николаева был след от ножевого удара. На майке остался слабый след крови, на рубашке его не было. Это соответствовало заключению врачей о том, что кровоизлияние было внутренним. Снаружи выступило всего несколько капель крови. Мы осмотрели все пиджаки Николаева и его пальто. Ни на одном из них не было прореза. Я очень быстро составил протокол об изъятии майки и рубашки в качестве вещественных доказательств, а Одинцов в это время вел неторопливый разговор с Людмилой Петровной.

— Кстати, — спросил он ее, — именно эти майку и рубашку брал ваш муж в последнюю командировку?

Да, — сказала она, подумав. — Точно, в них он вернулся обратно.

— Он ничего не рассказывал вам о своей поездке, о каком-нибудь происшествии, случайной драке, несчастном случае?

— Ничего не рассказывал, абсолютно ничего. Если бы я что-нибудь знала, я бы сказала вам.

— Сколько дней он находился в командировке?

— Недолго, всего неделю вместе с дорогой.

— А где он там останавливался?

— В гостинице «Волга». Он много лет ездил в этот город по служебным делам и всегда останавливало именно в «Волге», хотя, впрочем…

Мне показалось, что последний вопрос Одинцова чем-то взволновал Людмилу Петровну. Она как-то вся напряглась, и Одинцов это тоже заметил.

— Что «впрочем», вы не уверены в гостинице?

— Да нет, не обращайте внимания, я сейчас в таком состоянии, что начинаю фразу, а закончить ее не могу, забываю. Обычно Вася останавливался в «Волге», почему бы ему не остановиться там и на этот раз.

— Ладно, — сказал Одинцов. — «Волга» так «Волга». А на чем он добирался обратно, на поезде или на самолете?

— На самолете, — уверенно сказала Людмила Петровна. — Поезда он не переносил. Длинная дорога всегда действовала ему на нервы.

— Вообще-то ты прав, — сказал мне мой начальник, когда мы спускались по лестнице. — Пальто и пиджак могли быть расстегнуты.

— Я этого не говорил, — засмеялся я.

— Говорил, не говорил, — пробурчал Одинцов, — но подумал же.

Я действительно так подумал. И неудивительно, что подполковник легко догадался об этом. Любой другой на моем месте мыслил бы точно так же. Второе посещение квартиры Николаева еще не вывело нас, как надеялся мой начальник, из темного леса, но по крайней мере мы уже имели возможность разрабатывать две четкие версии. Первая заключалась в том, что ранение Николаеву могло быть нанесено в любом месте — на улице, в присутственном месте, в кино, на транспорте, но при этом пиджак и пальто должны были быть обязательно расстегнуты. В этом смысле представляла интерес перепалка между Николаевым и хулиганами во дворе его дома, о которой мне рассказали пенсионеры. В принципе они могли ткнуть его чем-нибудь острым. Но в этом случае у потерпевшего не должно было быть ни малейшего повода скрывать ранение от своих близких и врача. Вторая версия была более вероятной. Рана погибшему была нанесена в помещении, причем только в таком, где Николаев мог себе позволить снять пиджак. И скорее это могло произойти во время командировки. Многое было за эту версию, и в том числе непонятное замешательство Людмилы Петровны, когда она отвечала на вопросы Одинцова.

Николаева хоронили на Южном кладбище. Похороны были назначены на двенадцать часов. Я не хотел, чтобы меня видели его родные, и, приехав на полчаса раньше, ждал процессию чуть в стороне, на соседней аллее. Первым подошел автобус с яркой белой горизонтальной полосой на борту. Из него вышли уже знакомые мне жена, дочка, родители. Мать Николаева бережно поддерживали под руки двое молодых людей.

В толпе я увидел Круглова и Ганичева, двух своих младших инспекторов, которым было поручено побывать на кладбище, присмотреться к людям, потолкаться в толпе, послушать разговоры. Сам я пошел в последних рядах провожающих. Двигалась процессия довольно быстро, но все-таки мы шли долго, потому что захоронение на этом старинном кладбище разрешалось только в его отдаленной части. Наконец пришли. Гроб открыли. Началась панихида.

О Николаеве говорили горячо и, как мне показалось, искренне. Упоминали о его доброте, отзывчивости, уме, но больше всего было сказано о нем как хорошем инженере, организаторе, общественнике, не жалевшем себя для работы.

Женщины плакали, мужчины угрюмо и мрачно перебрасывались короткими репликами. Убитая горем жена, укутанная в черный платок, стояла опустив голову. В стороне, отдельно от всех, прислонившись плечом к дереву, стояла женщина. Ей было лет тридцать пять. Смуглая брюнетка со светлыми голубыми глазами, высокая и стройная, одетая в модное кожаное пальто, она не могла не обратить на себя внимания. Я заметил ее еще раньше. Она приехала на такси чуть позже меня, но значительно раньше автобусов. Ее появление на кладбище я, естественно, не связал тогда с похоронами Николаева, да и потом, когда приехали родственники и сослуживцы Василия Семеновича, она ни к кому не подошла, ни с кем не поздоровалась. Очевидно, она и не была знакома ни с кем из них. Но теперь, во время панихиды, было видно, что она приехала ради него. Крупные слезы катились по ее щекам. Она не вытирала их и, казалось, забыла про платок, который держала в руках. Глазами я показал на нее Ганичеву.

Гроб на веревках опустили в могилу…

Люди медленно, переговариваясь, пошли к автобусам. Я старался не выпустить из виду женщину с платком в руках. Она немножко подождала, пока основная масса людей пройдет к автобусам, и только после этого ни на кого не глядя, направилась к выходу. Я еще раз обратил на нее внимание Ганичева. Младший инспектор двинулся за ней.

Близкие Николаева приглашали всех на поминки, некоторые отказывались, большинство согласилось. Убедившись, что второй мой сотрудник, младший инспектор Круглов сел в автобус вместе с согласившимися ехать на квартиру Николаева, я прошел к машине, где, прикрывшись газеткой, на заднем сиденье, дремал ко всему привычный и безучастный водитель нашего отдела.

Около четырех часом дня у меня и кабинете появился Круглов.

— Что так долго? — спросил я.

— Заскочил в пельменную. С утра маковой росинки во рту не было.

— Что, на поминках не кормили?

— Вам все шуточки, товарищ майор. Пока я ехал в автобусе, все думал, что начнут допытываться, кто я такой. Потом-то я увидел, что многие не знают друг друга. Но, вот что интересно — у каждого, буквально у каждого было свое мнение о смерти Николаева. Спорили все до хрипоты, до взаимных оскорблений. И это, заметьте, товарищ майор, до поминок.

— Интересные версии были?

— Да как вам сказать, большинство все-таки склоняются к хулиганам в микрорайоне. Мотивы убийства обсуждались самые обычные — попытка ограбления, пьяная потасовка. В общем-то, никто ничего толком не знает. Так, болтовня одна.

— Ну а что родные?

— Про них ничего не скажу. Ведь они ехали в другом автобусе. Я думаю, что в их присутствии особенна языки не распустили бы.

— А про них что-нибудь говорили?

— Только хорошее, особенно про жену, и очень жалеют и ее, и дочку.

Ганичев приехал под вечер. Я уже и сердился, и беспокоился.

— Позвонить, что ли, не мог? Слушаю тебя.

Ганичев молчал, вид у него был довольно жалкий. Он остановился в дверях и переминался с ноги на ногу.

— Упустил? — спросил я.

Младший инспектор сокрушенно кивнул головой и заговорил быстро-быстро, словно торопясь поскорее объяснить мне свою оплошность и тем самым снять груз со своей души.

— Она не пошла к центральным воротам кладбища. Ее ждало такси у бокового входа. Других машин рядом не было, даже частных. Я б уж с ними как-нибудь договорился. Честно говоря, я мог попроситься в ее такси вторым пассажиром. Хоть это и запрещено правилами, некоторые таксисты любят подсадки. Но я даже этого не мог сделать. Ведь я не знал, куда собирается она ехать, а таксисту должен был заранее сказать адрес. Короче говоря, я сумел только записать номер машины. Хорошо еще, что такси было оборудовано рацией, а то бы я с шофером смог встретиться не раньше окончания смены. Я поехал в ближайший парк, предъявил удостоверение. Диспетчер вызвал водителя. Он в это время вез пассажира в другой конец города. В конце концов мы, конечно, встретились с ним, и он мне все рассказал и по то, что пассажирка села в его такси на стоянке в центре, и про то, что денег, видно, у нее немало, если только у кладбища она держала его около часа, километров пятьдесят по городу проехала, и еще щедро дала на чай. «Всю дорогу, — сказал шофер с большим сочувствием к ней, — она проплакала. Я понимал, конечно, что кого-то она похоронила, но кого — постеснялся спросить. В конце пути рискнул ей сказать что-то вроде: «Вы красивая и молодая, у вас все еще впереди». Но она никак не ответила, только взглянула на меня, да, по-моему, меня не увидела, как-то через меня посмотрела, как будто на моем месте и не было никого».

Ну а высадил ее шофер у дома быта «Рубин». Я, товарищ майор, облазил весь этот дом в поисках женщины, но вы же сами знаете, сколько там всяких самостоятельных учреждений — и пошивочное ателье, и ремонт металлоизделий, и парикмахерская, и ремонт часов, и химчистка. А вот общего начальства и общего отдела кадров там нет, только кто-то вроде коменданта всего здания. Я все обошел, всех опросил, но никто такой женщины не знает. Не работает она там. Завтра с утра снова поеду в «Рубин», но надежды особой нет, товарищ майор.

Ганичев, расстроенный, замолчал.

— Ты сделал все что мог, — успокоил я его. — Не представляю, что бы и я мог сделать на твоем месте. А завтра поезжай туда. Я тоже не очень верю в успех, но мы обязаны использовать все шансы.

После ухода Ганичева я хотел еще позвонить на работу Николаева, но, посмотрев на часы, с удивлением обнаружил, что в этот час можно разыскать там разве ночного сторожа. И так как сторож меня в этом деле не устраивал, я отложил разговор на завтра.

— Можем поздравить друг друга, — сказал мне Одинцов на следующий день вместо приветствия, когда я зашел к нему в кабинет в назначенные десять утра. — Начальник управления интересовался делом Николаева. Пока еще не ругал, но все впереди. Ладно. Давай займемся делом. Что мы имеем на сегодняшний день? Поквартирный обход ничего не дал, общественность жилконторы и участковый утверждают, что никаких серьезных конфликтов во дворе и микрорайоне в последние дни не было. Николаев вернулся из командировки из Саратова за день до смерти. В аэропорту, по имеющимся у нас сведениям, тоже никаких происшествий не было зафиксировано. Да там, ты знаешь, вообще все как на ладони. Не исключаю — впрочем, это маловероятно, — что ранение ему могли нанести в пути от аэропорта до дома и все-таки, несмотря на все заверения участкового, во дворе или на лестнице. Я сказал, что маловероятно. Потому что здесь есть одна тонкость. Самолет из Саратова прибывает между девятью и десятью утра, а в двенадцать он уже был дома. Для удара ножом в живот много времени не требуется. Но обычно этому предшествует ссора, выяснение отношений и все такое прочее. Здесь же мы не должны забывать о том, что дом его находится на очень большом расстоянии от аэропорта, а если учесть возможное ожидание такси или тем более автобуса, то он уложился вовремя. В общем, все дороги, как говорили древние, ведут в Рим, а в нашем случае в Саратов. Ты звонил на его работу?

— Только что. Сначала разговаривал с кадровиком, а потом он позвал начальника его отдела. Оба отзываются о покойном хорошо, оба долго убеждали меня, что Николаев не мог участвовать в уличной драке, не такой он был человек. Но и тайных врагов вроде бы у него быть не могло. Да и вообще они внушали мне, что Василий Семенович принадлежал к тому типу людей, у которых вся жизнь на виду, никаких тайн, никаких неожиданностей. «Слабости, — сказал мне начальник отдела, — может быть, и были, но даже в них не было ничего особенного, необычного». — «Какие слабости вы имеете в виду?» — спросил я его. «Любил ездить в командировки, особенно в Саратов. Любую возможность побывать там использовал». — «Именно в Саратове?» — «Именно. Я даже однажды спросил его об этом, но он как-то отшутился и перевел разговор на другую тему».

— Ну и что ж, — сказал Одинцов, — может быть, именно в Саратове живет та Нинка, к которой его приревновала жена. Помнишь, что тебе рассказала старушка во дворе? Так что все сходится. Оформляй командировку в Саратов.

Всю дорогу я думал о том, что опыт и интуиция и на этот раз не подвели моего начальника. С самого начала он говорил, что мы еще «наплачемся» с этим делом, и, увы оказался прав. Нельзя сказать, что за те несколько дней, которые прошли со смерти Николаева, мы ничего не узнали. Как будто мы все делали правильно, каждый день обогащал нас новой и, безусловно, полезной информацией. Но от цели всей нашей деятельности мы были так же далеки, как и в самом начале. Вот и сейчас. Совершенно очевидно, что в Саратов Николаев ездил не просто так. Какие-то были у него там интересы, о которых не знали на работе и, может быть, не знала и жена. Допустим, я даже кое-то узнаю об этом на месте, но какое это имеет отношение к его загадочной смерти? Меня преследовала мысль: мотивирована ли моя поездка в Саратов логикой расследования? Впрочем, я не рискнул бы поделиться этой со своим начальником. Он обязательно назвал бы мое состояние признаком малодушия и неверием в свои силы. Вспомнив об Одинцове, я немного приободрился и, вынув ручку, уже в самолете стал набрасывать примерный план работы в Саратове.

Из аэропорта поехал в гостиницу «Волга». Перед полетом я еще раз позвонил на предприятие Николаева. Там разыскали отчеты по его командировкам. Во всех значилась гостиница «Волга». Правда, за последнюю командировку Николаев отчитаться не успел. В конце концов, подумал я, насчет гостиницы разузнаю на месте.

Надо отдать должное директору гостиницы «Волга». Он сразу, через пять минут после нашего знакомства, развил бурную деятельность. Пожилой, явно перешедший пенсионный возраст, низенький, толстый, директор внешне был некрасив. Белое лицо его было усыпано веснушками, густые брови, неодинаковые по длине, разбились на кустики, тонкие уши заметно оттопыривались просвечивали на свету. Но все эти малосимпатичные детали его внешности немедленно забывались, как только он начинал говорить.

Директор не испугался меня, как человек с чистой совестью, которому нечего бояться. И не отмахнулся, сославшись на занятость, хотя было видно, что и без меня у него много забот. Как только я по возможности кратко изложил ему причину своего приезда в Саратов, он предложил мне конкретный план действий, каждый пункт которого был точен, логичен, полезен. Прежде всего он позвонил администратору и попросил его принести книгу регистрации жильцов гостиницы за последний месяц. Найдя там фамилию Николаева, выписал на листке бумаги дежурных по этажу, сменившихся за время его проживания в «Волге», и попросил секретаршу вызвать их всех на четыре часа дня.

А так как в этот момент было всего два часа, директор предложил мне пообедать и отдохнуть с дороги в одном из свободных номеров.

— До встречи с дежурными вам ведь все равно нечего делать, — резонно сказал он мне. — Ну а вечером, если понадобится, у вас еще останется время и на адресное бюро, и па аэропорт, и на наш городской отдел милиции. Кстати, могу помочь вам с машиной. Саратов, конечно, не Москва и не Ленинград, но расстояния у нас тоже приличные.

Вызванные дежурные были встревожены и недовольны. После суточного дежурства в гостинице они не скоро приходят в себя — отсыпаются, готовят обед для семьи, приводят в порядок квартиру. Вызов на работу в неурочное время нарушает их планы, к тому же наверняка влечет за собой какие-то неприятности. Волнение их усилилось после первых же слов директора:

— Товарищи, я вызвал вас по просьбе сотрудника уголовного розыска.

— У вас не должно быть никаких оснований для беспокойства, — поспешил я взять слово. — Мы вынуждены обратиться к вам с просьбой. Несколько дней назад в тридцатом номере гостиницы проживал некий Василий Семенович Николаев. Все вы обладаете хорошей памятью и профессиональной наблюдательностью. К тому же Николаев уехал от вас совсем недавно. Я прошу вас вспомнить все, что связано с ним, все, до мельчайших подробностей.

С точки зрения следствия, дежурным было необязательно, даже нежелательно на данном этапе знать о том, что Николаев умер. И я просто сказал им, что он попал в большую беду. Женщины сразу вспомнили красивого, вежливого мужчину, который никогда ни на что не жаловался, не предъявлял никаких претензий, был всем доволен и даже сам убирал за собой постель. По возрасту дежурные значительно отличались друг от друга, и это заметно сказывалось в их оценках Николаева. Их объективные наблюдения были более или менее одинаковые, субъективные — казалось, относились не к одному и тому же лицу. Младшая из дежурных обратила внимание на то, что жилец из тридцатого номера чуть ли не каждый день менял костюм и рубашку, но все свои наряды он, как видно, купил давно, и сейчас они уже решительно вышли из моды. Пожилая дежурная, наоборот, считала Николаева чуть ли не франтом, но ей больше запомнилось то, что, проходя по коридору, он никогда не забывал сказать ей несколько вежливых, уважительных слов. У всех у них были разногласия и по поводу его возраста, некоторых черт характера, вкусов.

— Я помню его еще по прошлым приездам, — сказала одна из дежурных. — И тогда, и сейчас он был влюблен. Каждый раз, приезжая в нашу гостиницу, он встречался с одной и той же очень красивой, высокой женщиной, по внешнему виду заметно моложе его. Она приходила к нему в разное время, иногда даже утром, но приходила каждый день. На ночь не оставалась, у нас это не разрешается правилами, но до позднего вечера засиживалась частенько.

Почему они не встречались у нее, я не знаю, да и не мое это дело, знаю только, что это не была обыкновенная «командировочная интрижка». Это была настоящая любовь.

— Почему вы так уверены? — усмехнулся директор.

Дежурная удивленно и укоризненно посмотрела на него:

— Посмотрели бы вы, как он бережно и внимательно к ней относился, как встречал ее каждый раз у входа, как беспокоился, когда она задерживалась. Как светилось у нее лицо при встрече с ним. Однажды у нее испортился телефон, не знаю уж, дома или на работе, так он полгорода обзвонил, чтобы до нее добраться.

— Понимаю, — сказал я, — что вы не могли запомнить номер ее телефона, но хотя бы, как ее зовут.

— Я, я знаю, — ответила другая дежурная. — Как-то раз она пришла к нему в мое дежурство и не застала его в номере. То ли дело у него было срочное, то ли они неточно договорились. Так она попросила меня передать, что Нина Борисовна просит его позвонить ей на работу между часом и двумя. Красивая женщина, такую нельзя не запомнить.

— Нина Борисовна, — задумчиво сказал директор, — красивая, говорите, женщина и высокая? А не было ли у нее сережек замысловатых в ушах, вроде пирамидок или свернувшейся змеи?

— Точно, — почти в один голос сказали дежурные, — были у нее такие сережки, только она их не всегда носила. Именно эта женщина с сережками и приходила к жильцу из тридцатого номера.

— Ну, ну, — с надеждой повернулся я к директору.

— Я видел ее в гостинице, даже, пожалуй, несколько раз, — мучительно вспоминал директор. — На нее действительно нельзя было не обратить внимания. Но дело не во внешности. Я раньше ее где-то видел, не в гостинице. У меня при встрече с этой женщиной возникло ощущение, что мы с ней были знакомы в прошлом. Очевидно, и она меня знала, потому что мы одновременно раскланялись друг с другом. Я еще подумал тогда, что она может делать в гостинице, ведь она наверняка местная жительница.

Директор морщил лоб, тер виски, несколько раз прошелся по комнате, но вспомнить, где он познакомился с этой незнакомкой, так и не смог.

Мы отпустили дежурных — больше они ничем не могли помочь нам — и, посоветовавшись, решили, что, за исключением аэропорта, мне, пожалуй, нечего больше делать в Саратове.

— Не будете же вы искать иголку в стоге сена, — сказал мне директор. — Проклятая старость, забыл, где я мог познакомиться с такой красивой женщиной! Но вспомню, обязательно вспомню и позвоню вам, вы только оставьте мне ваш телефон.

Когда я уже выходил из гостиницы, меня догнала одна из дежурных.

— Не знаю, — сказала она, с трудом отдышавшись после быстрого бега, — может ли это иметь для вас значение, но именно я отправляла его в аэропорт, точнее приняла у него номер и заказала такси. Ну так вот. Был он очень чем-то расстроен.

Перед самым уходом подошел ко мне, сунул в руку шоколадку, поблагодарил, не знаю за что, и сказал: «Наверное, мы с вами уже никогда не увидимся. Не бывать мне больше в вашем городе, видимо, не судьба», — сказал это и улыбнулся. Но улыбка у него кривая какая-то получилась, к слезам близкая.

— Ну что ж, — сказал мне Одинцов, когда я со всеми подробностями изложил ему результаты своей поездки, — дело, кажется начинает проясняться. Итак, первый неопровержимый вывод из твоего вояжа — Николаев ездил в командировку в Саратов из-за женщины, Нины Борисовны или Нинки, о которой известно его жене. Вывод второй — что-то там у них произошло. Может быть, «на горизонте» появился муж этой женщины? Не исключено, что он угрожал Николаеву, допускаю даже, что именно он нанес ему ножевое ранение. Ты только не думай, пожалуйста, что из-за того, чтобы избавиться наконец от этого проклятого случая, я делаю поспешные выводы. Саратовский вариант убийства — это только одна из версий, хотя на сегодняшний день самая для нас главная. И поэтому нужно искать высокую красивую женщину с сережками в виде змеи. Как искать? Пака не знаю. Об этом мы и должны сейчас с тобой подумать.

— Еще не все вам рассказал, — сказал я, когда Одинцов закончил. — В Саратовском аэропорту я попросил показать мне корешки билетов того рейса, которым летел Николаев. У него был билет на место З-б, а рядом с ним, на месте 3-в, сидел пассажир со смешной фамилией Загубинога: Сами понимаете, с такой фамилией разыскать человека не трудно даже в многомиллионном городе. Это вам не Иванов и не Петров.

— Ну и что рассказал тебе этот Загубинога?

— А то, что он прекрасно запомнил своего соседа. Почти всю дорогу владелец билета на место 3-б угрюмо молчал, но к концу пути настроение его как будто улучшилось. Они разговорились. На стоянке в аэропорту наняли одно такси, поскольку ехать им нужно было в одном направлении. Только сошел Николаев раньше, и знаете где? — Я сделал эффектную паузу, а Одинцов изобразил негодование:

— Ладно, ладно, ты мне тут загадок не загадывай. Выкладывай, где?

— У дома быта «Рубин».