Будни милиции

В постановлении ЦК КПСС «Об улучшении работы по охране правопорядка и усилении борьбы с правонарушениями» (1979 г.) определены конкретные меры, направленные на дальнейшее улучшение профилактики правонарушений, усиление борьбы с преступными и другими антиобщественными проявлениями, неукоснительное соблюдение советских законов всеми гражданами и должностными лицами. «Правоохранительные органы, — говорится в постановлении, — должны бескомпромиссно и решительно вести борьбу с преступностью, развивать и укреплять связи с трудовыми коллективами и общественностью».

Л. И. Брежнев указывал, что партия ждет от этих органов «еще большей инициативы, принципиальности, непримиримости в борьбе с любыми нарушениями советского правопорядка».

Я перечислил лишь небольшую часть тех задач, которые приходится решать сотрудникам милиции. Для того чтобы хотя бы вкратце рассказать о всех функциях, службах и милицейских специальностях, потребовалось бы многотомное исследование. Формально каждый отдел, каждая служба в милиции выполняют свою, только ему присущую работу, не похожую на работу других отделов. И, может быть, сотрудники ОБХСС по сути решаемых ими задач не меньше отличаются от участковых инспекторов, чем, скажем, врач от архитектора. Но это формально. А фактически все мы, сотрудники советской милиции, делаем одно дело — охраняем покой и безопасность нашего народа, ведем беспощадную борьбу с нарушителями социалистической законности — ворами, жуликами, расхитителями общественной собственности, тунеядцами, хулиганами, со всеми теми, кто мешает нам жить и спокойно работать.

ОШИБКА В ДИАГНОЗЕ

В истории уголовной практики тысячи, десятки тысяч случаев. Но по своим основным отличительным признакам: мотивам, составу преступления, способам его совершения, характерному почерку преступника — большинство из них поддается систематизации и группировке. И те оперативные работники, которые, хорошо владея материалом, могут легко вспомнить аналогичные случаи из своей или чужой практики, проанализировать порученное им дело, сравнив его с уже проведенным когда-то расследованием или сведя к известной схеме, безусловно, имеют преимущество перед своими менее эрудированными коллегами.

И все же должен признать, как я ни напрягал память, я не смог отыскать ничего похожего на случай, которым мне пришлось заниматься в тот хмурый ноябрьский день, когда срочная телефонограмма из больницы имени Семашко решительно перечеркнула все мои планы, тщательно и аккуратно составленные на неделю вперед.

Вспоминая эту историю теперь, по прошествии почти двух лет, я, пожалуй, не рискну утверждать, что порученное мне дело было уж очень сложным. Однако аналогичных ему дел ни я, ни даже самые старые и опытные сотрудники нашего отдела так и не смогли припомнить.

Придя на работу, как обычно, ровно в 9 часов утра, я не торопясь разделся, полистал купленную по дороге свежую газету, с удовольствием выкурил сигарету, пользуясь отсутствием уехавшего в командировку соседа по кабинету. И только после этого протянул руку к телефонному аппарату, чтобы выяснить результаты экспертизы по делу о краже в ювелирном магазине, однако набрать номер телефона криминалистической лаборатории не успел. Раздалась резкая трель селектора.

— Бросай все дела и шагай срочно ко мне, — услышал я голос начальника нашего отдела подполковника Одинцова. Даже на расстоянии я почувствовал, что он встревожен.

— Читай, — сказал мне Одинцов и протянул книгу телефонограмм, где мелким, убористым почерком нашего сегодняшнего дежурного старшего лейтенанта Попова было записано целое послание. Я сел на диван и погрузился в чтение.

«В больницу имени Семашко в 11 часов 40 минут утра 22 ноября сего года машиной скорой помощи № 16 2-й городской, станции был доставлен гражданин Николаев Василий Семенович, проживающий по адресу: улица Строителей, дом № 3, корпус 2, квартира 12 с диагнозом «прободение язвы желудка, перитонит, состояние крайней тяжести». В 12 часов дня больной скончался в приемном покое. При патологоанатомическом вскрытии умершего в прозекторской больницы в 16 часов 30 минут того же дня было установлено проникающее ранение в брюшную полость с повреждением внутренних органов и обширным внутренним кровоизлиянием.

Подписал протокол вскрытия патологоанатом Васильев. Телефонограмму передала медсестра приемного покоя Рогова, принял — дежурный Попов».

Я не торопился отдавать книгу телефонограмм подполковнику Одинцову. Мне казалось, что я чего-то не понял, что от меня ускользнула какая-то существенная деталь в сообщении, записанном Поповым. И я перечитал его вновь. Не нужно было обладать большим опытом работы в милиции, чтобы понять всю абсурдность, нелепость случившегося. Ошибка в диагнозе?! Бывает, конечно. Хотя не отличить язву желудка от проникающего ранения трудно даже при большом желании. И все-таки ошибка возможна. Вызывает удивление не она, а абсолютно необъяснимое молчание потерпевшего. Впрочем, можно ли называть его потерпевшим, ведь на нашем профессиональном языке потерпевшим считается жертва уголовного преступления. А было ли вообще преступление, и если было, то почему Николаев не сказал о нем?

Бывали случаи, когда участник поножовщины старался скрыть свои раны, чтобы не признаваться при этом в самом факте поножовщины, в том, что сам он тоже ранил, а может быть, и убил кого-то. Но даже в таком случае невозможно представить, чтобы человек, находясь в сознании, за какие-то считанные минуты до операции, прекрасно понимая, чем ему грозит операция при неправильно поставленном диагнозе, продолжал молчать. Так ничего и не придумав, я отдал книгу телефонограмм своему начальнику.

Начальник отдела и сам был обескуражен не меньше меня. Я понял это после первых же его слов.

— Это, сам видишь, — сказал он, — очень паршивая телефонограмма. Все может разрешиться быстро и просто, но чутье мне подсказывает, что мы еще повозимся с этим делом. Отложи все. Ювелирным магазином ты вроде занимаешься не один. Да и дело там идет к развязке. Если есть вызванные люди, поручи Баранову, пусть он с ними побеседует. Кстати, ему пора примыкать к самостоятельной работе.

Поезжай сейчас к семье потерпевшего. Установи, с кем он жил, подробно поговори с родней и со всеми в доме, кто общался с ним. Найди врача скорой помощи. Побеседуй с ним. Пусть он объяснит ошибку в диагнозе, и вообще, как он понимает ответственность врача, клятву Гиппократа и все прочее в этом роде. Потом заедешь в морг больницы. Я сейчас сам еду туда вместе с судмедэкспертом Рыжовым. Он согласился сегодня же сделать повторное вскрытие. Ты успеешь застать меня, я там наверняка пробуду не меньше двух-трех часов. Пока осмотрим, опишем одежду, в которой он был доставлен в больницу, сфотографируем ее. Пока Рыжов сделает свою работу, ты должен собрать и привезти из дома потерпевшего хоть какую-то информацию. Ты же видишь, его зарезали, а он даже никому не сказал. И ведь был бы какой-нибудь пьяница, уголовник, так нет, вроде бы вполне приличный человек. Я уже звонил в больницу.

Врач и медсестры утверждают, что, судя по одежде, по внешнему виду, по нескольким фразам, которые он успел произнести, они чуть ли не готовы поручиться за его добропорядочность. Дай-то бог, хотя сам понимаешь, внешность часто бывает обманчивой. Мы с тобой в этом не раз убеждались. На его работе уже знают о смерти, все переполошились, звонят в больницу, узнают подробности. Я думаю, что о плохом человеке так бы не беспокоились.

— И все, наверное, обсуждают: кто и за что его убил, — сказал я.

— Да нет, я просил больничное начальство об истинной причине смерти пока никому не говорить, даже его родным. Эту печальную обязанность возлагаю на тебя. Конечно, долго это секретом не останется. Но нам нужно выиграть хоть пару дней. В общем, решай все на месте, когда сообщить жене о проникающем ранении и в какой форме.

Одинцов тяжело вздохнул, покопался в пустой сигаретной пачке, смял ее и с досадой бросил в корзину под столом. Я протянул ему сигареты.

— Его зарезали, — повторил он, — не позже чем двадцатого, а сегодня двадцать второе. Потеряно два дня, потеряно для нас, а главное — для него, для Николаева. Он мог бы еще жить и жить, если бы вовремя обратился к врачу. Первое вскрытие показало, что ранение не было смертельным. Сначала, конечно. Но тут мы уж ничего не можем поделать. — Одинцов схватил телефонную трубку, набрал первые три цифры какого-то номера, потом, передумав, бросил трубку обратно на рычаг. — Какая-то чертовщина. Нельзя же нанести человеку проникающее ножевое ранение так, чтобы он этого не почувствовал. Значит, знал и скрыл. Но для этого должны были быть очень серьезные причины. И почему ошибся врач? Случайно или?.. Впрочем, что толку гадать, не имея никакой информации. Так можно далеко зайти. Если ты на месте с ходу не добьешься ясности, передадим материал в следственные органы, сформируем группу для раскрытия и будем работать. Ты старший. Вопросы есть? Рекомендации? Предложения? Нет? Иди.

И я поехал на улицу Строителей, 3. Улица эта еще два года назад существовала только в архитекторских планах, но дома, в большинстве своем еще строившиеся, уже обозначали ее будущие контуры. Это был район новостроек, наполненный разнообразнейшей строительной техникой — кранами, экскаваторами, бетономешалками, катками. Я долго бродил между только что законченными и еще недостроенными зданиями, тщетно разыскивая нужный мне дом. Не было ни номеров, ни указателей. Я перепрыгивал через канавы, спотыкался о кабели и провода, обходил груды строительных материалов. На том месте, где, по моим расчетам, должен находиться дом 3, был еще только вырыт котлован.

Проходивший мимо молодой человек объяснил мне, что первого корпуса нужного мне дома действительно пока нет, но второй уже полгода официально сдан государственной комиссии.

Возможно, что государственная комиссия добросовестно выполнила свои служебный долг, но почему-то она сузила его до приемки только самого дома. Двор второго корпуса, весь засыпанный, заваленный неубранными остатками кирпича, арматурой, щебенкой, перерытый ямами, рвами наверняка поставил немало трудно разрешимых проблем перед жильцами, въезжавшими в свои новые квартиры. Весь первый этаж дома занимал «Гастроном», тоже внесший свою «лепту» в невообразимую захламленность двора. Сверкая с фасада огромными зеркальными витринами, с тыла магазин ощерился грудами невывезенной деревянной тары, картонными ящиками из-под яиц, упаковочной стружкой.

Поднимаясь на седьмой этаж в еще пахнущем свежей краской лифте, я подумал, что пенсионеры, которых можно найти в любом дворе большого города, часто оказывают милиции неоценимую помощь. Закончив свои магазинные и кухонные дела где-то часам к 12 дня, они собираются вместе и в ожидании возвращения внуков из школы и детей с работы обсуждают интересующие их проблемы. Эти пожилые люди порой обнаруживают поразительную наблюдательность. Обладая большим жизненным опытом, безусловно, заинтересованные в сохранении порядка и спокойствия в своем микрорайоне, иногда значительно более решительные и смелые, чем молодые, они часто выручают оперативных работников в трудных ситуациях. Я решил для себя, что как бы ни закончилось мое посещение квартиры Николаевых, обязательно поговорить с ними на обратном пути.

Мысленно готовясь по дороге к разговору с родственниками погибшего, я думал о том, что мне предстояло мучить дотошными расспросами убитых горем людей, мало того, сообщить истинную причину смерти, еще неизвестную им, если, конечно, сотрудники больницы выполнили просьбу Одинцова. Для такого разговора нужны и большой опыт, и такт, и душевная тонкость, и чувство сострадания к чужому горю. И при всем этом я обязан был получить необходимую мне информацию, какими бы мучительными ни были мои расспросы для родных Николаева.

Дверь квартиры мне открыла вдова покойного, женщина лет сорока, невысокого роста, черноволосая, с измученным, заплаканным лицом. Из-за ее спины испуганно и горестно выглядывала дочка, угловатый, длинноногий подросток в широком не по фигуре, явно мамином халате. В квартире, кроме них, находились родители Василия Семеновича. На зеркало в передней была накинута плотная черная ткань. Настенные деревянные часы в столовой стояли. Судя по тому, что жена Николаева даже не спросила меня, кто я и какое имею Отношение к ее покойному мужу, я был у них не первым посетителем сегодня. Это было вполне естественно, если на работе уже знали о его смерти.

Я представился, извинился за беспокойство, попросил уделить мне несколько минут. Углубленная в свои мысли, Николаева поначалу не придала значения моей профессии и никак не отреагировала на мою просьбу. Но вдруг спохватилась, удивилась, даже испугалась. Большинство людей боятся прихода милиции, связывают с ним какие-то неприятности, непредвиденные осложнения. В общем-то, в этом нет ничего удивительного. Там, где все в порядке, где между людьми дружелюбные, товарищеские отношения, где уважают и соблюдают законы, милиции делать нечего. Налаживание такого порядка, устранение всего того, что мешает нормальной жизни людей, — задача сотрудников органов внутренних дел. Милиция должна внушать страх тем, у кого нечистые руки и неспокойная совесть. Для подавляющего большинства граждан нет более надежного, верного друга и защитника, чем работник советской милиции.

По реакции жены Николаева, по ее первым фразам я понял, что сотрудники больницы Семашко выполнили просьбу Одинцова и не сообщили родным Василия Семеновича о ножевом ранении. Эту более чем неприятную миссию нужно было выполнить мне. Хотя со смерти Николаева прошли всего сутки, его родные уже как-то пережили трагедию. Сейчас, после моего сообщения, им предстояло пережить ее вторично.

Есть немало психологических нюансов в реакции людей на смерть близкого человека. Когда больной долго болеет, к его кончине они как-то готовы морально; внезапная же смерть от сердечного приступа, при уличной катастрофе, от несчастного случая всегда производит на родных особенно тягостное впечатление. И конечно, страшнее всего в этом смысле насильственная смерть по чьей-то чужой воле, от руки грабителя или убийцы.

Я начал разговор. Спросил, давно ли болел язвой Василий Семенович и собирался ли он когда-нибудь раньше оперативно ее удалять.

— Все двадцать лет, — сказала Людмила Петровна, — с того самого дня, когда Василий Семенович — дипломник инженерно-экономического института, женился на мне, второкурснице этого же института, и даже раньше, когда он еще только ухаживал за мной, он страдал от этой болезни. Возможно, у него была плохая наследственность, а скорее всего, нерегулярное, небрежное питание, наспех, всухомятку сделали его чуть ли не инвалидом еще в юношеские годы. Когда мы поженились, мне удалось кое-что изменить в его образе жизни, но, пожалуй, я сумела только ослабить, притормозить развитие болезни. Ликвидировать ее терапевтическим путем, с помощью лекарств и строжайшей диеты, не прибегая к операции, было уже, вероятно, невозможно. В первые годы нашей совместной жизни на какое-то время он забыл о язве, но потом она уже «не отпускала» его, в особенности когда он стал пить.

— Он много пил? — спросил я.

— В последнее время много, — сказала Людмила Петровна. — И пил, и курил. По крайней мере, намного больше, чем это было допустимо при его болезни. В конце концов мы решились на удаление язвы, но Василий Семенович очень боялся операции и, несмотря на частые и очень болезненные приступы, под всякими предлогами оттягивал ее, то ссылаясь на неотложные дела по работе, то возлагая надежды на новое чудодейственное лекарство, то ожидая возвращения из отпуска знакомого хирурга. И вот чем все это кончилось, — сказала она и заплакала. До сих пор она еще как-то держалась, но, поведав мне эту печальную историю, она, как видно, острее почувствовала свою ответственность за его смерть, за то, что вовремя не сумела убедить его лечь на операцию, которая могла бы его спасти.

По внешнему виду человека порой очень трудно, а иногда и невозможно определить глубину и силу его переживаний. У некоторых людей все их чувства и эмоции «выплескиваются» наружу, другие, обладая более сильным характером, стесняясь окружающих, загоняют их глубоко внутрь. Мать Николаева за все время моего пребывания в их квартире не проронила ни слова. Она сидела в кресле, как каменное изваяние, и, казалось, не понимала и не слышала, о чем мы разговаривали. Отец Василия Семеновича — живой и подвижный старик — вначале тоже, не принимал участия в разговоре. Но он внимательно следил за моими вопросами и ответами Людмилы Петровны, и на лице его можно было прочесть, что он не всегда согласен с выводами и оценками своей невестки. Иногда он прикасался рукой к ее плечу, как бы напоминая, что он рядом и что готов в любой момент прийти ей на помощь. Хотя, повторяю, со стороны очень трудно судить о силе чувств человека, мне все же казалось, что острее всех членов семьи смерть Николаева переживала его жена Людмила Петровна. Может быть, потому, что считала себя в ней больше других виноватой.

— Этот последний приступ, — продолжала она после того, как мы соединенными усилиями на какой-то короткий миг успокоили ее, — был особенно тяжелым. Мы вызвали скорую помощь, и врач, который, кстати, уже бывал у нас раньше, настоял на госпитализации.

— А когда похороны? — спросил я, все никак не решаясь сказать ей главное.

— Завтра в двенадцать часов дня на Южном кладбище, — суховато ответила Людмила Петровна, начавшая уставать от разговора. К тому же, видимо, ее все-таки сердило и волновало то, что болезнью и смертью ее мужа занимается уголовный розыск.

— Вам не стоит так убиваться, — решился я наконец, — ваш муж умер вовсе не от язвы, так что вашей вины тут нет. Причиной его смерти явилось проникающее ножевое ранение в живот.

Члены семьи Николаева, как и следовало ожидать, неодинаково отреагировали на мое сообщение. Мать Василия Семеновича, отрешенная и безучастная, быть может, даже не услышала моих слов. Дочь, как видно, просто не поняла или не осознала до конца, что ее отец не просто умер, а его убили. Людмила Петровна так побледнела, что я сделал движение к ней, боясь, что она сейчас упадет в обморок. Лицо ее перекосилось, по нему прошли какие-то конвульсивные движения. У нее начался озноб. В глазах был ужас. На отца Николаева известие о его насильственной смерти тоже произвело сильное впечатление. Но он быстро справился с собой.

— Этого не могло быть, — закричал он, — просто глупость какая-то, идиотство! Врачи не разобрались, как всегда, и вот вам, пожалуйста, ножевое ранение. Да я, если хотите знать, видел своего сына за день до смерти. Мы с женой живем в другой части города, а тут, как чувствовали, приехали к детям. Васе было очень плохо, но так было ведь не в первый раз, он сам жаловался на очередной приступ язвы, говорил, что без операции ему все-таки не обойтись. Да если бы его кто-то ножом ударил, неужели бы мы не заметили, да и не стал бы он скрывать это от меня, от матери, от Людмилы.

Я дал ему выговориться, а потом сказал:

— Конечно, вы правы. Все это и мне кажется странным и непонятным. Поэтому-то я и пришел к вам, чтобы вместе разобраться, что все-таки случилось с вашим сыном. Вот, например, меня очень интересует, что он делал и с кем встречался перед смертью. Можете вы час за часом восстановить, скажем, его последние три-четыре дня?

— Не могу, — сказала жена. — Могу только последний день. До этого он неделю был в командировке.

— А когда Василий Семенович вернулся, он вам ничего не рассказывал, ни на что не жаловался?

Быть может, мне показалось, но Людмила Петровна чуть-чуть смутилась. По крайней мере, пауза между моим вопросом и ее ответом была довольно ощутимой. Впрочем, ей тоже нужно было какое-то время, чтобы поточнее все вспомнить.

— Ничего такого он не говорил, — наконец сказала она. — А жаловаться жаловался на свои обычные язвенные боли. По приезде, пожалуй, ему было даже хуже, чем обычно. В последний день Вася никуда не ходил, так ему было плохо, даже на работу не пошел. Звонили ему много, но тоже все известные люди, в основном друзья по шахматам. Из-за этих игр мы иногда с ним очень ссорились, а вообще жили дружно, это даже родители его могут подтвердить.

Еще раз извинившись за вторжение и расспросы, я попросил закрыть за собой дверь. Спустившись по лестнице и выйдя из парадной, я присел покурить на свободный ящик рядом с пенсионерами.

— Молодой человек, среди нас нет курящих. И нам неприятен дым табака. Если вас не затруднит, отойдите в сторонку, — вежливо, но не без язвительности сказал мне пожилой мужчина в велюровой шляпе.

Старушки в знак одобрения того, что он говорил, дружно закивали головами. Я затоптал недокуренную сигарету, извинился, сказал, что ни в коей мере не хотел причинить им неудобств. На мужчину мое послушание произвело впечатление. И, сменив гнев на милость, он завел со мной какой-то малозначащий разговор, а потом как бы вскользь спросил, кого я навещал в их доме. Меня вполне устраивало его любопытство, и я охотно сказал, что был в квартире Николаевых.

— Николаевых? — переспросил человек в велюровой шляпе и переглянулся со старушками. — Ну как же, как же, мы отлично знаем эту семью и даже прослышали уже о несчастье, которое их постигло. Нам рассказал об этом его сослуживец, который проходил здесь примерно за полчаса до вас. И скорую помощь, которая увезла беднягу, мы тоже видели. Его и раньше несколько раз на ней увозили, но тогда все обходилось благополучно. А теперь вот умер. Мы, конечно, живем здесь все недавно. Но уже успели заметить и оценить эту семью: и его, и жену, и дочку.

- В особенности жену, — вступила в разговор одна из старушек. — Мы иногда встречались с ней то в очереди в магазине, то на собрании жильцов, то просто во дворе. Вежливая такая женщина, спокойная, обходительная. Мужа своего, видать, любила, даже на лестницу встречать его по вечерам выходила, особенно когда он где-нибудь выпьет.

— Ревновала, наверное, — сказала другая старушка.

— Почему вы так решили? — спросил я.

Старушка замялась.

— Да так, поднимаюсь я раз по лестнице, она ему и говорит: «Поезжай к своей Нинке. Знать тебя не желаю».

— А пил он сильно?

— Да нет, — с досадой сказал мужчина. — Вы их больше слушайте. Они вам еще не такое наговорят. Выпивал иногда, это точно. Но в меру. Уверяю вас, в пределах нормы. Выпив, он никогда не хулиганил, не буянил, не то что некоторые молодые люди тут, в микрорайоне. Распивают вино прямо во дворе, на ящиках. Купят в «Гастрономе» бутылку, а потом приходят просить стакан, да не просить даже, а требовать.

А после частенько доходит до драки. Участковый все знает, сколько раз ему говорили! Когда он приходит, они разбегаются, а потом опять возвращаются. Дружинников пока в домохозяйстве нет…

— Так вы говорите, что с ними он не пил?

— Что вы, наоборот. Как-то он даже сделал им замечание, когда они тут очень уж расшумелись. Так они его чуть не избили. Он уж, наверно, с жизнью прощался. Но все обошлось. Не знал, не ведал, бедняга, что жить ему осталось всего ничего.

— А что это за молодые люди, с которыми он повздорил, могли бы вы их узнать?

— К сожалению, нет, — вздохнул мой собеседник. — Много их тут. Да и темно было, не видно.

На всякий случай я подождал немного, но ни пожилой мужчина, ни старушки ничего интересного больше не рассказали. Тогда я попрощался и поехал на станцию скорой помощи. С этим учреждением мне, как и многим моим коллегам по уголовному розыску, время от времени приходится иметь дело. И даже на этой 2-й станции я уже бывал несколько раз по службе.

Удобными подъездами, отлично налаженной системой сигнализации и оповещения, скоростными лифтами, сверхсовременной архитектурой нового здания 2-я станция производила отличное впечатление. У южного входа в здание стояло около десятка машин скорой помощи. У центрального входа санитар в белом халате поливал из шланга и без того чистые газоны и асфальтовые дорожки. Врача Павлова я не застал, он был на выезде. Но диспетчер молниеносно связалась с ним по рации и сказала мне, что он приедет не позже чем через пятнадцать минут, так как вызовов у него пока нет, Для интереса я засек время.

Ровно через пятнадцать минут в диспетчерскую вошел Павлов. Широкоплечий, коренастый, со светло-серыми глазами и окладистой черной бородой, он выглядел очень живописно. Определить возраст людей такого типа весьма затруднительно, Его сильное спортивное тело, казалось, принадлежало совсем еще молодому человеку. Шагал он легко и уверенно. Бодрость, жизненная сила исходили от всей его фигуры. И тем не менее он был совсем не молод. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно было взглянуть на его лицо. Морщины вокруг глаз, на щеках, у рта делали его таким, будто с него никогда не сходила улыбка. Белый халат не кое-как, не небрежно висел на его плечах. Он был тщательно подобран по фигуре, чисто выстиран и отутюжен. Из-под халата выглядывали модные дорогие джинсы. Рядом с ним шла фельдшер, тоже коренастая, но совсем не элегантная и не модная. Она хмуро глядела из-под выгоревших бровей, сердито сдвинутых над переносицей. Она держала в руках чемоданчик с красным крестом. Я сделал шаг им навстречу.

— Геннадий Иванович, — сказала. диспетчер. — Вас ждут из милиции.

Павлов внимательно оглядел меня с головы до ног, дружелюбно протянул руку, познакомил со своей помощницей. Потом принес для меня из другой комнаты стул, а сам устроился на низенькой табуретке, так что его колени поднялись, почти на уровень груди. Девушка-фельдшер продолжала стоять. Она только переложила чемоданчик в другую руку.

— Разговор, скорее всего, будет длинным, — сказал я, — так что вам лучше присесть. Впрочем, я вас не держу. На все вопросы сможет, наверное, ответить Геннадий Иванович.

— Нет, нет, — поспешно сказал Павлов, — пусть останется. Я не знаю, о чем вы меня будете спрашивать. Но Галя абсолютно в курсе всех наших дел.

Он как будто чувствовал себя увереннее в ее присутствии. Девушка послушно села, не выпуская из рук чемоданчика.

— Так я к вашим услугам, — сказал Павлов, — 02 и 03 всегда работают в контакте.

Я не поддержал его шутливого тона.

— Геннадий Иванович, вы выезжали вчера утром на улицу Строителей к больному Николаеву?

— Да, я отлично помню этого человека. Могу даже считать, его своим пациентом. На протяжении нескольких месяцев не раз выезжал к нему по срочному вызову. Обычно мне удавалось помочь ему, но вчера вынужден был отправить его на операцию. А что случилось?

— Он умер, — сухо и без всякой подготовки сказал я.

Здесь, на станции скорой помощи, я не видел необходимости что-либо скрывать.

— Умер? — сокрушенно сказал Павлов. — Жаль, искренне жаль. Но с ним это могло случиться в любой момент. Ему давно нужно было сделать операцию. В приемный покой больницы я привез его в тяжелом состоянии. Это было типичное прободение язвы желудка. В этих случаях больной испытывает сильнейшую, так называемую «кинжальную» боль. Иногда он даже теряет сознание от болевого шока. И Николаев был близок к этому. Когда я приехал, он был совсем плох. Так что, увы, в его смерти я не вижу ничего удивительного. В случаях прободения язвы необходимо немедленное оперативное вмешательство, иначе через несколько часов возникают необратимые явления, которые обязательно приводят к летальному исходу, что, по-видимому, случилось в этот раз.

По своей многолетней привычке я не мешал ему выговориться, хотя прекрасно знал все, что связано с язвой. У нас в семье ею всю жизнь мучился отец.

Между тем Павлов все говорил и говорил, и было видно, как волнует его этот разговор. И как хотелось задать ему вопрос, почему именно этим случаем заинтересовалась милиция. Наконец он не выдержал:

— А почему, собственно, уголовный розыск, ведь вы работаете в уголовном розыске, не правда ли, заинтересовался именно Николаевым? Вы считаете, что было сделано не все, что могло быть сделано? Уж не думаете ли вы, — добавил он, и ироническая улыбка тронула его губы, — что я мог сразу, на месте, в квартире Николаевых, сам оперировать больного?

Не отвечая, я спросил Павлова:

— Перед тем как поставить диагноз, вы осмотрели больного?

Мой вопрос так удивил врача, что он даже встал со своей маленькой табуретки и несколько раз прошелся по комнате.

— Вот, Галочка, — сказал он, обращаясь к девушке, — я так и думал. Нам с тобой не доверяют. — Потом он повернулся ко мне: — Довольно обидный вопрос, и, как бы вам это сказать, не очень профессиональный. Случайно вы угадали, на этот раз я не осмотрел его. Но мне это, между прочим, было ни к чему. Я ведь вам уже говорил, что в этой квартире я был вчера не впервые.

По всем симптомам, по всему поведению больного, наконец, в полном соответствии с его собственными просьбами и жалобами я сделал, полагаю, безошибочный вывод о том, что у него очередной приступ язвы, точнее, прободение.

К тому же язва, как вам известно — заболевание внутренних органов, и самый квалифицированный поверхностный осмотр без анализов, без рентген весьма приблизителен. И смею вам доложить, — от волнения Павлов почему-то стал выражаться несколько старомодно, — для Николаева гораздо важнее было скорее попасть в больницу, на операционный стол, чем подвергаться долгому и, поверьте моему многолетнем опыту, бессмысленному осмотру на квартире. Вот и фельдшер может подтвердить, что уже через пятнадцать минут после моего приезда по срочному вызову на квартиру Николаевых больной был доставлен в приемный покой больницы имени Семашко. Надеюсь, что хотя бы к поставленному мной диагнозу у вас нет претензий? Это были не сердечные и не сосудистые явления, а именно прободение. Но я все-таки ввел ему кофеин. — И, вновь обретая ушедшую от него уверенность, Павлов снова спросил: — А в чем все-таки дело?

И тогда я сказал. На Павлова было жалко смотреть. Теперь ему сразу стало много лет, даже больше, чем было на самом деле. Глаза его как-то сразу потускнели, руки повисли вдоль туловища. Из крупного, красивого, гордого мужчины он превратился в нескладного сгорбленного.

— Не может быть, — бессмысленно и монотонно повторял он снова и снова. — Выходит, что я действительно ошибся в диагнозе. Но мне даже в голову не пришло искать ранение. Не было повязки, вообще ничего не было. И он мне ничего не сказал… Но даже если это так, я ничем не повредил ему, не промедлил, не сделал ничего такого, что могло бы ухудшить его состояние. И даже если бы я распознал ножевую рану, все равно был бы бессилен оказать ему реальную помощь на месте, спасти его.

Я, конечно, видел, что Павлов искренне переживает свою оплошность, и не только как специалист, как врач, но и просто по-человечески, однако это не искупало его ошибки. Он был виноват и сам отлично понимал это, хотя объективно действительно ничем не мог помочь Николаеву.

Узнав, что я еду в морг, Павлов попросил меня взять его с собой.

— Я хочу поговорить с судебным медиком, — сказал он.

Это было его право, и я согласился подождать его минут пять, пока он договорится с начальством о том, кто подменит его на станции. Дорогой мы ни о чем не говорили. Троллейбус бежал по набережной. Павлов с угрюмым выражением на лице молчал, забившись в угол. Правда, казалось, что он хочет о чем-то спросить меня, но, как видно, на это у него не хватило решимости. Он сильно волновался, об этом можно было судить хотя бы по тому, как он время от времени с шумом втягивал воздух сквозь стиснутые зубы и вздыхал.

…Морг был закрыт. После долгого блуждания по многочисленным коридорам и лабораториям мы разыскали наконец подполковника Одинцова и судмедэксперта Рыжова в небольшом кабинетике больничного патологоанатома. Все трое уже сняли халаты и оживленно обменивались мнениями после проведенного вскрытия. Я сделал попытку выйти с Одинцовым в коридор, чтобы доложить ему о результатах своей поездки, но он шепотом сказал мне:

— Чуть позже, давай сначала послушаем Рыжова. А кто с тобой, врач скорой помощи? Ну что ж, ему тем более следует послушать.

Эту последнюю фразу он произнес нарочно громко. И Павлов, услышав ее, изменился в лице.