Три французские повести

Стараясь подладиться под них и держаться непринужденно, я чуть подпрыгнул на сиденье, призывая Катрин засвидетельствовать жесткость и старомодность молескиновой обивки. Но как раз в эту минуту чья-то рука сбила с меня шляпу, а другая рука сдернула очки. Я услышал голос бородача:

— Осторожней, дедуля, у тебя кепочка упала.

Потом голос его сообщника:

— А где твои стеклышки, папаша! Сам уже не помнишь, куда что кладешь.

И в то же мгновение я услышал крик Катрин и бросился ей на помощь, хорошенько не понимая, что происходит и что я сам делаю. Вскочив с места, я потребовал вернуть мне очки, без них я ничего не вижу. Толчком в грудь меня усадили снова.

— Отдай ему стеклышки, Чарли! — сказал бородач.

— Успеется, — ответил Чарли.

Я крикнул и попытался было встать, но ладонь, опустившаяся на мой лысый череп, удержала меня, и чьи-то руки надавили мне на плечи.

— Отдай ему стеклышки, Чарли! — повторил бородач.

Чарли поднес очки к самому моему носу, но схватить их я не мог, хулиганы, стоявшие позади скамейки словно клещами вцепились мне в плечи.

— Умница, папаша! — сказал Чарли, нацепляя мне на нос очки.

Теперь я видел, и это придало мне сил. Рванувшись из их рук, я вскочил с места, обернулся и крикнул, зовя на помощь. Но кроме нас, в вагоне было всего трое пассажиров, трое статистов, предпочитавших ничего не слышать: сорокалетний мужчина, углубившийся в чтение «Монд», и два папенькиных сынка, старавшихся даже не смотреть в нашу сторону. Впрочем, никто меня не услышал. Голос мой заглушили хаотичные вопли трубы, в которую дул хулиган с льняными волосами, в то время как остальные хором подхватили последний шлягер Мишеля Фюгена «Вот он праздник».

Все это продолжалось минуты две, не больше, и, когда поезд стал замедлять ход, приближаясь к станции Сегюр, я собирался выйти из вагона, я хотел принести жалобу служащим администрации метро, обратиться в полицию, поднять всех на ноги, одним словом, действовать!

— Ну-ка, Серж, ты наступил на чеплашечку мсье! — сказал Чарли, обращаясь к бородачу.

Серж вытащил из-под сапог мою измятую шляпу, нахлобучил ее мне на голову и, ухмыляясь, похлопал меня по щеке. Тогда Катрин, у нее тряслись губы и все морщинки на лице, обозвала его ничтожеством. В полном отчаянии я завопил:

— Хватит!

Крик мой раздался как раз в ту минуту, когда поезд остановился. Такое стечение обстоятельств, я полагаю, напугало наших обидчиков, которые почти не препятствовали нам, пока мы пробирались между скамейками по проходу. Но, когда я открыл дверь, чтобы выйти на платформу, в вагон вошли двое довольно крепких мужчин. Я отступил назад, решив доехать, как обычно, до станции Ла Мотт-Пике. Катрин, которой я сказал об этом, одобрила мое намерение. Мы присоединились к вновь вошедшим, чей физический облик внушал мне доверие. Несколько придя в себя, я вновь обрел уверенность, сжал в своей руке руку Катрин и уже без особой тревоги стал следить за хулиганами, державшимися теперь довольно спокойно. Серж, рухнувший на скамейку, положил ноги в сапогах на колени к Чарли, сидевшему напротив и что-то цедившему сквозь зубы. Серж слушал его с рассеянным видом и повторял:

— Да не надрывайся ты! Я понял.

Парень с льняными волосами, усевшийся рядом с Чарли, начищал тряпкой медную трубу. На нем были джинсы, испещренные разнообразными надписями, американская военная куртка и мокасины. Рядом с Сержем сидел бледный долговязый подросток, напевавший какую-то джазовую мелодию, отбивая такт ладонями по груди, обтянутой майкой, на которой можно было прочесть сделанную красными буквами надпись: Му god is nothing[5]. За ним, наклонившись, стоял крепыш, похожий на боксера, которого все называли Кид. Рука его покоилась на плече мулата в водолазке и кожаных штанах.

Я пытался собраться с мыслями. Это оказалось нелегко. Сердце мое терзало искушение бросить вызов всей этой шпане, оскорбить ее. Мне хотелось сказать об этом Катрин, и еще сказать ей, как я восхищаюсь ее мужеством. Слова нахлынули все разом, горло у меня перехватило, я не мог произнести ни звука. Но поезд уже замедлял ход. Я совсем забыл, что между Дюрок и Ла Мотт-Пике всего одна станция. Сдерживая лихорадочное нетерпение, я открыл дверь вагона и вслед за Катрин вышел на перрон.

Как я уже говорил, я намеревался, прежде чем покинуть метро, принести жалобу. Но только в одном окошечке я увидел дежурную. Обратив ко мне свои судорожно моргавшие глазки, она спросила, что мне угодно, и тут же зашлась в приступе кашля. Катрин нетерпеливо потянула меня за рукав. Я счел своим долгом не отступать, но, поскольку, закончив кашлять, дежурная бесконечно долго сморкалась, я извинился, что побеспокоил ее, и отошел от окошечка. Мы с Катрин так торопились покинуть это затхлое подземелье, что все равно были бы не в состоянии спокойно изложить факты и потребовать принятия соответствующих мер, поэтому с невыразимым облегчением вдохнули свежий воздух, ступив на слабо освещенный тротуар бульвара Гренель. Все тут было нам знакомо — каждый магазин со спущенными железными жалюзи, каждая витрина, погруженная в аквариумный полумрак, каждый островок света между стенами домов. Мы шли размеренным шагом и, казалось нам, удалялись от всех этих подземных страхов, от всего этого кошмара. Даже пережитое нами унижение словно смягчалось, растворялось в чистом воздухе. Нам приятно было теперь смотреть на это злоключение уже с некоторой дистанции, взглянуть как бы со стороны на все те оскорбления, которым мы подверглись, ну скажем, воспринять это как черный юмор. Катрин не смогла сдержать нервного смешка:

— История просто фантастическая, — сказала она.

Я стиснул было зубы, вспомнив о сбитой с головы шляпе, об очках, которые этот подонок Чарли… Но истерический смех Катрин заразил и меня.

— Идиотская история! — проговорил я, сотрясаясь от смеха.

Мне почудилось, будто за моей спиной перешептываются, а может, это просто сдало расстроенное воображение. На тротуаре, метрах в пятидесяти от нас, разговаривали между собой трое арабов, мимо которых мы прошли минутой раньше. Катрин спросила, что такое я там увидел. Я ответил, что ничего, и, без всякой видимой причины выпустив ее ладонь, взял под руку. Но тут она объявила, что я иду слишком быстро и она задыхается. Это замечание удивило меня.

— Да нет! Я иду как обычно.

Мы уже подходили к улице Вьоле, как вдруг… справа от нас кто-то пробежал. Я узнал мулата, юношу в майке и Кида, боксера. Они преградили нам путь. Катрин судорожно прижалась ко мне, я круто повернулся, задев ее плечо. Серж, Чарли и трубач шли за нами по пятам. В мгновение ока мы были окружены, ослеплены, полузадушены. Я услышал хриплый крик Катрин и тотчас раздался голос Чарли:

— Это же карнавал, мамаша! С переодеваниями.

Я отбивался, ударил кого-то головой в живот.

— Вот и наступает твой праздник, старый болван! — сказал Серж и со всего размаха залепил мне пощечину, разбив в кровь губу. Последовало еще два удара — по затылку и по голому черепу, — и я полетел на землю, где уже валялись моя шляпа и очки, которые старательно давил чей-то сапог. Избитый, полуживой, я все же, собрав последние силы, поднялся на ноги и позвал на помощь. Но крики мои сразу же были заглушены ревом трубы и пением. Одновременно чья-то шершавая ладонь, точно кляпом, заткнула мне окровавленный рот. Без очков, я уже не видел, где Катрин. Я потерял голову при мысли, что, быть может, она ранена и лежит на тротуаре. Пытаясь высвободиться, я ухитрился укусить руку, зажимавшую мне рот. И услышал, как Чарли чертыхнулся; потом раздался голос Сержа:

— Нет! Оставь его! Его разок ударить, так с ног слетит. Тогда какое же это будет развлечение.

В эту минуту в рядах нападающих возникло некоторое замешательство, они топтались в нерешительности, очевидно что-то произошло, чего я не видел. Я решил, что подошли прохожие, заинтересовавшись тем, что здесь происходит, и собирался уже крикнуть, но тут на голову мне натянули плотную фуфайку. Серж теперь говорил самым добродушным тоном. Он объяснил прохожим, что я и моя подружка пьяны. Но нельзя же допустить, чтобы твои дружки валялись на тротуаре, вот он и собирается доставить нас домой.

— Однако же… — произнес чей-то голос.

— Что однако же? — спросил Серж. — Говорю же вам, он пьян в стельку. Взгляните только, что он себе на голову нацепил! Пополь, сыграй-ка этим дамам и господам!

И Пополь заиграл на трубе все ту же песенку: «Вот он праздник». Я понял, что прохожие удаляются и никто уже не придет нам на помощь. В порыве отчаяния я согнул колени, чтобы вырваться из сковывавших меня объятий даже ценой падения, но Серж, ухватившись за мой галстук, поставил меня на ноги, потом стянул с моей головы фуфайку, под которой я задыхался, и, не выпуская галстука, приблизил свое лицо вплотную к моему, я почувствовал резкий запах его бородки. Он сказал, что у меня гнусная харя, что он взял себе за правило учить уму-разуму старых хрычей и что они малость помяли мою бабу. Вне себя от ужаса и бешенства я крикнул: «Катрин!» — и с силой выбросил ногу вперед. Серж выпустил меня, но в ту же секунду кулак обрушился на мой нос, другой удар угодил в скулу у самого уха, и я лишился сознания.

Когда я пришел в себя, я лежал на тротуаре у сырой стены, рубашка моя промокла насквозь. В ушах звенело. Рот был полон крови. Пиджака на мне не было, я дрожал от лихорадки или от холода и почему-то царапал ногтями жесткую землю. А над моей головой, в чернильно-темных дырах, кружились сверкающие точки: мошкара с улицы Севр. Нет! Память постепенно возвращалась ко мне. Я на бульваре Гренель, неподалеку от нашего дома, от улицы Вьоле. Который это час? Часов на руке у меня не было. Господи, за что же меня избили? И где Катрин? Собрав остатки сил, я позвал ее. Да был ли то мой голос или проскрежетали осколки стекла, раздавленного колесом? По мостовой стремительно неслись машины. Свет фар пробегал по тротуару, и его вибрация болезненно отдавалась во всем теле, отчего дрожь моя усиливалась, кожа леденела. Мне удалось, опираясь на стену, поднять голову и выпрямить спину, сначала одно плечо, потом другое. Я изо всех сил таращил близорукие глаза, пытаясь хоть что-то разглядеть; но различал я лишь нагромождение бесформенных масс, очертания которых преломлялись от вспышек света: ночь все смешала, перепутала. Я снова позвал Катрин. Мне показалось, что я слышу шаги. Да, и в самом деле шаги. На сей раз я не ошибся, хотя в ушах у меня стоял звон. И вот доказательство: мимо меня просеменили женские туфли, протопали мужские ботинки. Но, о ужас! У меня совсем пропал голос. Я издал лишь слабый писк.

— Нет! — сказал мужчина. — Это просто пьянчужка.

— По-моему, он ранен, — робко заметила женщина.

— Говорят же тебе, пьянчужка, — повторил мужчина; и две пары ботинок поспешно удалились, шагая еще быстрее, чем прежде.

Я хотел вытереть кровь на губах, но какая-то странная усталость навалилась на меня, сковала руки. Теперь уже тьма придавила мои зрачки металлическими бликами, словно ртутью заливала веки. У меня не осталось больше ни сил, ни надежд, и я закрыл глаза.

III

Очнулся я на узкой кровати, что меня немало удивило, так же как и жесткие, натянутые, точно барабанная кожа, простыни. Я впервые видел эти побеленные стены, огромный четырехугольный проем окна, и другие кровати, стоявшие точно лодки на причале. Меня страшила мысль, что эта комната вовсе не моя спальня, не наша спальня, и я старался отделаться от нее, цепляясь за обманчивые сновидения. Но вскоре мне пришлось расстаться со всеми иллюзиями. Веки мои уже не смыкались, очертания предметов не расплывались, а протянув руку под одеялом, я обнаружил пустоту на том месте, где должна была находиться Катрин. Не было даже теплой вмятинки, которая оставалась, когда Катрин вставала, чтобы сварить кофе. Я приподнял голову и, упираясь локтями, хотел сесть в кровати, но чья-то рука в белом помешала мне, безжалостно пробудив мою память, пробудив воспоминание о других руках, которые удерживали меня, избивали, а потом швырнули на тротуар бульвара Гренель. Где я? Конечно, в больнице. Верно, какой-нибудь прохожий вызвал полицию и «скорую помощь». Но где же Катрин? Мне сказали, что она в другой палате. Когда я смогу ее увидеть?

— Скоро. Вам вредно утомляться.

Я вовсе не был утомлен. К чему столько предосторожностей? Ничего особенного со мной не произошло. Проспал несколько часов, и все тут.

— Больше четырнадцати часов! — уточнила сиделка.

Цифра удивила меня. Очевидно, она пошутила. Такой крепкий человек, как я, не впадет в коматозное состояние от пощечины и двух ударов кулаком. Сиделка улыбнулась. Мне делали рентгеновский снимок черепа. По-видимому, ничего серьезного, но окончательный диагноз будет поставлен, когда снимки проявят. Говорила она со мной терпеливым, почти материнским тоном, что раздражало и тревожило меня в одно и то же время. Ведь она прекрасно видела, что все эти подробности меня не интересуют, и, однако, продолжала все в том же духе, сообщила результаты анализов, которые мсье Ложье, врач-практикант, нашел весьма удовлетворительными. Такое изобилие информации обычно не свойственно больничному заведению. Мне показалось, что сиделка с круглым, гладким лицом просто старается выиграть время, отсрочить минуту, когда вынуждена будет ответить на все мои вопросы. Единственное, что сейчас для меня было важно, — состояние здоровья Катрин. А мне сообщали о том, что у меня приличный анализ мочи. Несколько раз я пытался получить точные сведения: в какое отделение поместили Катрин? Что именно с ней произошло? Ранена она или нет? И каждый раз сиделка избегала прямого ответа: не следует тревожиться; все идет нормально; все идет своим чередом. Тем временем явился врач-практикант, который отвечал на мои вопросы еще более уклончиво, но не столь словоохотливо. Поспешно отослав сиделку к другому больному — казалось, его раздражала ее болтливость, и я догадался, что она здесь новенькая, — он поинтересовался моим самочувствием и, не дожидаясь ответа, воскликнул:

— Ну и прекрасно!

Потом, когда я осведомился о Катрин, он стремительно ныряющим движением нагнулся, чтобы взглянуть на мой температурный листок, поздравил меня с тем, что у меня нет жара, и поспешно отошел, сославшись на то, что его, мол, зовут. Такое поведение, естественно, не рассеяло моей тревоги, и первым моим побуждением было позвать сиделку, но, потянувшись к звонку у себя в изголовье, между перекладинами кровати, я заколебался и решил набраться терпения. Потом машинально потрогал пересохшие от лекарств губы, ощупал распухший нос, откуда уже удалили сгустки крови, и оглядел палату, где стояло шесть кроватей и на каждой лежало по больному. Я спросил соседа справа, который сейчас час.

— Четыре часа, четверг, — ответил он, словно догадавшись, что меня прежде всего интересует, какой нынче день.

Я сразу же проделал в уме подсчеты: мы с Катрин вышли из кинотеатра без четверти двенадцать. В среду. Через четверть часа наступил четверг. Было около двадцати минут первого, то есть четверг, ноль часов двадцать — мой полуопустошенный мозг нуждался в этих маниакальных уточнениях, — когда хулиганы напали на нас на бульваре Гренель. Десять минут спустя я потерял сознание. Сиделка сказала правду. Я проспал больше четырнадцати часов подряд. Поразительно. А в это время… Что же происходило с Катрин в это время? Помню, я услышал ее крик за секунду до восклицания Чарли: «Это же карнавал, мамаша!» А после ни слова, ни звука. Конечно, она потеряла сознание при тех же обстоятельствах, что и я. Но может быть, ее состояние внушает большие опасения, чем мое. Иначе почему было Сержу предупреждать меня: «Я взял себе за правило учить уму-разуму старых хрычей, особенно когда они ведут себя так невежливо, как твоя баба. Поэтому не удивляйся, если обнаружишь, что ее малость помяли». Но может, он просто хотел меня напугать, помучать, изрекая все это хорошо поставленным голосом. Настоящий убийца не будет столько болтать. Если бы Катрин была тяжело ранена, подумалось мне, не произнес бы Серж эту тираду тоном киногероя. Так я старался подбодрить себя, отогнать подступавшую со всех сторон тревогу. Сосед, воспользовавшись обращенным к нему вопросом, попытался завязать беседу, вернее, произнес целый монолог о достоинствах сиделки, чью молодость и пышные формы он успел оценить. Потом поинтересовался, не попал ли я в автомобильную аварию. Я сказал, что да. Тогда он пожелал узнать, при каких обстоятельствах это произошло, но я хранил молчание.

— Понимаю, — сказал он, — вы все еще потрясены. Но подождем до завтра. Только об этом вы и будете говорить.

И тут он стал многословно выкладывать свои соображения по поводу несовершенства ремней безопасности и несправедливости дорожных ангелов-хранителей. Его речь доходила до меня, как бульканье кипящего чайника, и, пока он подробно излагал мне свои аргументы, я задремал; всего лишь на мгновение; во всяком случае, я так полагал. Я был убежден, когда проснулся, что потерял сознание на секунду, не больше. Тем не менее первым моим побуждением было взглянуть на часы, но их на руке не оказалось. Вид у меня, должно быть, был весьма растерянный, потому что мой сосед, хоть я ни о чем его не спрашивал, смеясь сообщил, что сейчас пять часов вечера. Смех его болезненным скрежетом отдавался у меня в голове, я сел на кровати, ударившись затылком о прутья изголовья, злясь на него, на самого себя: так, значит, я опять спал, а Катрин, быть может, стонет в соседней палате, тихонько зовет меня. Я повернулся, надавил на кнопку звонка дрожащим пальцем, откинул одеяло и встал босыми ногами на плитки пола. Сосед заметил, что здесь предоставляют в распоряжение больных тапочки. Достаточно наклониться, и их можно обнаружить под ночным столиком. Но я пренебрег его советом, я изо всех сил старался держаться прямо, вцепившись пальцами в спинку кровати.

— Нет, нет, мсье Реве! — закричала сестра, вбегая в палату. — Нельзя вести себя так неразумно. Я ведь запретила вам вставать. И потом вы не должны без всякой причины вызывать персонал… к тому же давать такие продолжительные звонки.

— Я позвал вас, потому что хочу видеть свою жену, — ответил я.

— Вы ее увидите, — заявила она, подталкивая меня к постели.

— Когда? — поинтересовался я, сопротивляясь ее натиску.

— Завтра! — бросила она, чуть поколебавшись.

Я понял, что она лжет, лишь бы выиграть время. Я повысил голос, требуя, чтобы меня немедленно отвели к Катрин. Никому не дано право держать меня в неизвестности; иначе я за себя не ручаюсь. Сестра слушала меня, полуоткрыв рот, на скулах у нее выступили красные пятна. Когда я на минуту умолк, переводя дыхание, ей удалось вставить слово. Нежным голоском она попросила меня подождать, пока придет мсье Ложье, с которым она сейчас же переговорит. И добавила, выходя из палаты:

— Вам не следует так стоять. Или же наденьте тапочки!

Не прошло и двух минут, как она вернулась в сопровождении мсье Ложье, эти две минуты я просидел на краешке кровати, упрямо смотря в окно, чтобы не встречать нескромный взгляд соседа.

— Ну, мсье Реве, — начал практикант притворно добродушным тоном, — что тут происходит? Ваш звонок слышно было во всех палатах, даже в реанимации. Вы хотите вернуться домой, не так ли? Ну что ж, у меня нет возражений. — И, поскольку сестра удивленно взглянула на него, добавил: — Я сейчас смотрел его рентгеновские снимки, Мишлин. Все в порядке.

— Но, — с трудом ворочая языком, проговорил я, — я просил не об этом. Я хочу видеть свою жену.

— Увидите ее, когда вернетесь домой, — проговорил он и тотчас опустил голову в приступе кашля, прикрыв ладонью рот.

Кашель его показался мне каким-то неестественным, и нижняя губа у меня задрожала: зачем он мне лжет? Мне же сказали, что Катрин в соседней палате. Мсье Ложье решительно повернулся к сестре:

— Мадемуазель, проделайте все необходимые формальности.

— Но, мсье… — растерянно пробормотала сестра.

— В чем дело? Это не так уж сложно, — проговорил он с нетерпеливой гримаской. — Проводите мсье Реве в канцелярию, где оформят его выписку… И закажите санитарную машину, которая отвезет его домой, конечно, предварительно предупредив семью.

Я так и подскочил: предупредить семью? Что за ерунда! Достаточно позвонить по телефону. Катрин снимет трубку. Если ей разрешили вернуться домой, значит, состояние ее уже не вызывало тревоги, так ведь? Я хотел было поделиться этими соображениями с мсье Ложье, но он извинился, у него, мол, нет времени, и попрощался со мной, неловко пожав мне правую руку, даже не дожидаясь, пока я протяну ее.

— Я дам вам халат, накинете его на пижаму, — сказала сестра. — Наденете носки и ботинки, и все. Ваш шурин должен был завтра утром принести чистую одежду, потому что, знаете, пиджак ваш так и не нашли, а брюки разорваны.

— Мой шурин? — удивился я. — Мой шурин приходил сюда?

— Да, вчера вечером, — ответила она, испуганная моим нервным тоном.

— Но с какой стати? — спросил я, чувствуя, что капли холодного пота выступили у меня на лбу.

— Думали, что вы находитесь в коматозном состоянии. Надо же было кого-то предупредить. А на самом деле вы просто спали.

— А Катрин, моя жена, почему вы мне ничего о ней не говорите? Как она себя чувствует? Это вы отвозили ее на улицу Вьоле?

— Нет, по-моему, ваш шурин. Надевайте же поскорее носки! — Сказав это, она положила на кровать поношенный мохнатый халат. — Это больничный. Не забудьте его вернуть вместе с пижамой.

— Можете об этом не беспокоиться, — ответил я, вытирая вспотевший лоб.

Все эти скучные подробности отвлекали мое внимание, или, может быть, я сам цеплялся за них, надеясь отогнать тревогу. Я словно бы старался выиграть время, злился, оттого что мне ничего не говорят, и оттягивал ту минуту, когда я все узнаю.

Сестра чуть ли не силой усадила меня в кресло-каталку, сославшись на то, что я иду слишком медленно и к тому же держусь не совсем прямо, а нужно будет пройти по коридорам довольно большое расстояние. На протяжении всего пути нас окружал запах спирта и эфира. Мне казалось, что мы едем прямо к операционной, а я отнюдь не спешил туда прибыть.

У окошечка регистратуры толпился народ, и выписка заняла целых четверть часа, но для меня они пролетели как один миг. Восседая, словно манекен, в своем кресле, я ждал, скрестив руки и ноги. Сестра передала мне документы, и я подписал их, не покидая кресла, она протянула мне почтовый календарь, я подложил его под бумаги, пристроив их на коленях. Она коснулась ладонью моего плеча, и я вздрогнул.

— Ну вот, теперь все в порядке, — сказала она. — Я с вами попрощаюсь.

И тут с двух сторон ко мне подступили двое — сидя в кресле, я не сумел хорошенько разглядеть их — и подхватили меня под руки.

— Не напрягайтесь! — проговорил женский голос. — Мы вам поможем.

— Я прекрасно и сам могу подняться, — ответил я, слезая с кресла.

— Ну и чудесно, — сказала молодая женщина, не выпуская, однако, моей руки, и, повернувшись к парню в белой куртке, распорядилась: — Шарль, можете заводить машину.

Она чуть сжала ладонями мою талию, чтобы поддержать меня, когда я влезал в машину, и шофер, следивший краешком глаза за ее действиями, воскликнул:

— Браво, Жюдит!

Сидя на носилках — лечь на них я отказался, — я машинально спросил ее, не работает ли она в Красном Кресте. Она ответила, что состоит на службе в частной компании. Потом поинтересовалась, доволен ли я, что возвращаюсь домой. Она задала вопрос, не подумав, и, так как я промолчал, покраснела. Мне показалось, что она еле слышно прошептала: «Извините!» или «Простите меня!»; но я уже не обращал на нее внимания. Машина ехала быстро, и вот передо мной возник бульвар Гренель и воздушные пути метро. Мулат, Кид-боксер и подросток в майке вышли из темного угла, где железные столбы, и преградили нам путь, а Серж, трубач и Чарли шли за нами по пятам. Я стиснул зубы, словно меня вдруг ударило током, и Жюдит поспешно посоветовала мне лечь на носилки.

— Иначе к чему тогда машины для перевозки больных? — сказала она.

— Ни к чему! — ответил я. — Мы приехали.

Перед входной дверью я невольно отшатнулся назад, но Жюдит подхватила меня, крепко сжав мое плечо.

— Вам плохо? — спросила она.

— Да нет! — раздраженно ответил я.

В лифте мне стало легче, и я ей улыбнулся; но на лестничной площадке десятого этажа меня охватила смертельная усталость. Я с трудом передвигал ноги, словно шагал, увязая по колено в грязи.

— Ключ! — вдруг вскрикнул я. — Я потерял ключ.

— Неважно, — сказала Жюдит вполголоса. — Вас ждут. — И она нажала кнопку звонка.

Соланж схватила меня в объятия. Я инстинктивно отстранился, коснувшись лицом ее мокрой щеки, вглядываясь в нее широко раскрытыми глазами. Она обхватила левой рукой мою шею, уронила голову мне на грудь и повторяла сквозь рыдания:

— Бедный мой Бернар! Бедный мой Бернар!

У нас с невесткой никогда не было особенно теплых отношений, и этот взрыв чувств удивлял меня, был мне даже неприятен.

— Робера предупредили, — сказала она. — Он приедет через час. Сейчас я одна с ней.

— С кем? — спросил я, стряхнув ее руку со своей шеи.