Тань Яньтун
谭延桐
(род. 1962)
Пер. М. В. Черевко
Встретившись с весной, усвоенной из неких книг
Придуманными палочками, как ни старайся не захватишь всей весны или хотя бы часть весны — сырая слишком. А если даже ухватить непросто, жевать и проглотить — не легче. Посему ты просто выбрось палочки, лишь взглядом в позолоте сам выбирай, и сколько сможешь выбрать — столько хватит. Да, так, упорствуй пару дней, и наконец — накопишь опыта, а говоря иначе, как искушённый человек, ты этот факт, ни с кем не обсуждая даже, только ты один, с весной, из книг воспринятой, столкнувшись, коснувшись дерева весеннего, сорвав цветок весенний, пойдёшь тихонько, рассудив степенно. И если б дождь так не был своевременен, то ты и тень твоя засохли б навсегда, давно бы иссохли до состояния палочек, придуманные палочки на деле — похожи на носилки Но ясно, что на них не всё, что хочешь, можно унести. Стоя среди дикой пустоты
Сменив три стула, он состарился, лишь обернулся — нет уж стула того, что дорог был ему. Устав, не удержался, сел в тумане, сев, заметил, что стула нет того, что был опорой. И ныне он постарел уже, как сам он говорит, — вошёл в года. И он, войдя в года, лишился стульев всех, так что стоять лишь остаётся, Стоять средь пустоты. С утра до вечера стоит, как будто ждёт кого-то, а может, стульев ждёт. А птицы в клетке до единой все над ним смеются, он — над ними. Смеясь, смеясь, в мгновение год минул, Год новый оболочкой на все прежние похож, а содержимое становится всё больше незнакомым. И сердцу хорошо, и глазу. Просмотрит половину, дальше — лень ему смотреть, глаза закроет, уснёт. Всего лишь три месяца истечения гарантийного срока
Издалека он, слова ни сказав, внёс ящик, неведомый мне прежде, В нём — лето пылкое давности трёхлетней и явно просрочено на три месяца всего. Я, поразмыслив, любопытства сдержать не смог, Тот ящик приоткрыл, хотел взглянуть, узнать, что всё-таки за лето, в тот самый миг, когда я приоткрыл, увидел поразительную тайну, — простите, — эту тайну решительно я не могу раскрыть. Я тут же затворил уста, как тут же следом затворил и ящик. До сей поры тот ящик и поныне там, лежит средь груды хлама. Глубокой ночью в час, когда стихает всё, оттуда Звук доносился неясный, как будто мыши, разом все объединив усилия, усердно что-то грызли, — На то похоже очень, пусть и не совсем. И с этих пор В любой момент, как ото сна я пробуждаюсь, то непрестанно слышу: израненное лето всё стонет одиноко. Гун Ма
贡马
(род. 1962)
Пер. М. В. Черевко
Отец, который слушал радио
Об отце, который как шесть лет не с нами, глубокое воспоминание осталось. Как он на пенсии, усевшись на диване, прикрыв глаз левый плохо видящий ладонью Всё «Голосу Америки» внимал. Отец — тот, кто в сорок восьмом году, в июне, служил в северо-гуйчжоуском ревотряде, как смог «Голос Америки» настолько полюбить, что Так не пропускал его ни разу. До сей поры Мне это непонятно. С прикрытым левым глазом внимающего «Голосу Америки» отца тот образ Всегда я буду помнить. Пуговица
Я пуговицу потерял. Мою одежду Теперь всё время в каком-то месте Никак не застегнуть. И эту пуговку ищу я постоянно, Мне кажется, всего скорее, Её уже подняли, унесли. Теперь, когда людей я вижу, Им в пуговицы пристально гляжу я, Да только с виду все они Чуть-чуть похожи, Но и не схожи до конца. Вот с точностью сказать я не могу, И всё-таки из них моя какая. Сильный ливень
На небе собирался ливень. Быть должен сильный дождь. Обрадованных много и печальных. Однако ливень, даже не пройдя, Уже на всех подействовал серьёзно. Как странно, не настав ещё, событие уже произвело эффект. Дождь польёт, вот-вот случится настоящий сильный ливень, ему копиться нужно в высоком небе — до чего ж непросто дождю пойти. Он собирает мириады капель. Неведомо, неясно никому, насколько же издалека спускается тот сильный дождь, что сложно и вообразить. Какая сила его таким огромным создала, — Не может взяться он из пустоты, И ниоткуда он прийти не должен. Ведь этот сильный ливень не может не иметь причины. Фэй Чэн
费城
(род. 1984)
Пер. М. В. Черевко
Разбирая старый велосипед
Теперь я начал разбирать свой старенький велосипед во дворике. Со скрипом-лязгом эти старые детали я по одной снимал, все обойдя, на одном дыханье отнёс и сдал на станцию старья И, взвесив, получил пять медяков. В руке монеты, но чувство, что вот-вот расплачусь. И, видя на земле разбросанные ржавые железки, я вспомнил осень ту, когда со службы нам принесли отца останки. Лу Хуэйянь
陆辉艳
(род. 1981)
Пер. М. В. Черевко
Оковы
Автобус К1 на остановку прибыл, и люди, как одна большая стая мальков, внутрь с шумом хлынули, замешкал я и очутился позади. В проходе я невольно был зажат, стеснённую и суетную жизнь ты вынужден любить и выносить, и, руки поднимая, каждой держишь ты поручень-кольцо, — о, вид совсем как на Христа распятии. Ребёнок, сидя на руках у матери, Смотря наверх и указуя на кольца-поручни, Вдруг громко произнёс: «Гляди, как много здесь око́в!» В автобусе раздался смеха рёв. Смеялись громче всех, смеялись те до слёз, Кто сам стоял за поручни схватившись. Отсутствие
У Гуансийского университета сел я В автобус чёрный, идущий в края родные. Тот человек, что уступил с собою рядом место, подвинул на сидении предмет — урну с прахом, накрытую поверху тёмной тканью. «Садитесь здесь», — был голос сдавлен и исполнен скорби, он руку правую прижал к груди. Усевшись, сомневаться стал я, Что занял место того, кого уж нет, А если бы, поднявшись, отошёл, — туда б пустое время опустилось, и я всё ехал на чёрном странном транспорте, мост миновав, до станции конечной. Когда же вышел, посмотрел я вслед, — Лишь ряд пустых сидений того, кого уж нет, опять исчез. Кольцо
Чтобы не спутать младенца с другими, В день твоего рожденья Юная медсестричка тебе Бирку надела — мягкое колечко — первый подарок этого мира. На нём Только номер палаты и матери имя. На пальчике безымянном — Простенькое колечко Связало меня С чьей-то ещё судьбой. Врач в консультации женской Кольцом спиральным из металла[51] До самой глубины утробы дошла. Устройство это ледяное, Все мыслимые «завтра», «вероятно» перечеркнуло. Бабушка жизнь прожила, Скованная кольцом, не видимым никому, — Так и в могилу сошла, Превратившись в груду костей. Большое яблоко[52]
День-деньской на улице Сышэн взад-вперёд ступая, Козырёк надвинув низко, разговор ведёт по телефону. Порой на корточках сидит в сторонке, потёртый аппарат держа, кричит: «Алло, алло!» А иногда, снимая кепку, всё волосы растрёпанные гладит, как будто сделку обсуждает, ту, что на успех обречена. В то утро я нарочно ехал тише, Наблюдая, как с видом деловым он номер набирает, нежным голосом примерного отца произнося: «Немного погоди, тебе большое яблоко куплю я». Одетый плохо нищий держит грязную мобильника модель, А из всего, что он так долго говорил, расслышал я лишь эту фразу. В палате женской
Ей только-только удалили матку И поместили в двадцать первую палату, три часа спустя она пришла в себя: «Её исполнен долг уже, мне тоже это больше ни к чему». На свете самый теплый дом, Она лишилась этой части, Взамен осталась чёрная дыра. Супруг её, серьёзный человек, взял термос и пошёл налить воды, И я с кровати встала прогуляться, случайно проходя ту комнату с водой у лестницы, мужчину этого заметила украдкой, ко мне спиной на лестничной площадке сидя, курил, а рядом с ним — коробка из-под заварной лапши, окурков полная. Белый лист
Сын взял мой степлер и белый лист скобами скрепил, одной, двумя, тремя, уже — четыре, пять, пока тот лист не оказался сплошь скобами покрыт так, словно изрешечен пулями в бою. И ручки шаловливые его мне протянули, весело резвясь, сказал он: «Мама, лист стал какой тяжелый!» Сообщения о подкидышах
Мой сын вечерние газеты листает что ни день, я знаю, ищет что он. «Сегодня много брошено младенцев, целых семь». И этим утром, взгляд опустив, газеты смотрит, бровей не поднимает: «Сегодня нет оставленных детей. Лишь собачка, потерявшись, Бегала в толпе людской». Я бросил взгляд на тридцать первый лист: Где о подкидышах заметки раньше были, теперь сменили их на яркие анонсы о розыске собак. Мирские дела
Прежде враги, вновь примирились они, Обнялись, обменялись съестным. Распрямились, ветер сразу Наполнил их, как Парус надутый тугой, Что прежде моря не видел. Давно уж с землёй сравняли немало былых могил, Вновь насыпь сверху сделали, как у могил недавних, Как будто вновь их погребли. В парикмахерской
Пряди чёрных волос бесшумно на пол легли, В прядях чёрных волос — бескрайняя ночь. В средней школе волосы мои были длинны, мать на рынок меня отвела, Средь толпы отыскала того, кто стрижёт. До чего же скупщик жаден был, Волосы матери со звуком «вжик» обрезал так, что осталась лишь голая целина, положил их в клетчатый баул, а в обмен деньги вручил на жизнь. Молча, вовсе без слов, сожалея в душе, Внимательный парикмахер зеркало дал на прическу взглянуть. О, теперь я спокойна, — волосы матери снова станут длинны, чёрная ночь вновь скроет руки мастера по волосам. Настороженность
В тот год, отец, держа о зачислении моём бумаги, рад и печален был. Как стемнело, он в гости к дяде двинулся, Но лишь присел, ещё и слова не сказал, Как принялся мой дядя дочь бранить. Моя кузина техникум окончила едва. Нисколько не переча, склонила голову, присев у очага, готовила еду, со звуком «пхипи-пхапха» сухой бамбук в огне потрескивал. Затем отец обеими руками дверь отворил, всё слышать продолжая голос дяди, ругающего дочь свою. И если бы случилось мне вернуться сюда, Пришлось бы мне пройти дом дяди, то вдалеке с ребёнком на руках сестрица поспешно в доме скроется. Прошло семнадцать лет, она всё так же настороженно со мной себя ведёт. И ей неведомо, что к миру я смиренно отношусь, что сдержанным быть позволяет и погашать в груди горящего бамбука взрывы «пхи-пха». Чэнь Хуаин
陈华英
(род. 1981)
Пер. М. В. Черевко
Солить
С десяток лет тружусь, с десяток лет готовкой занимаюсь, и каждый раз солю — щепоток пару, ничуть не сомневаясь — приправлено всё в меру, бесподобен вкус. Но в эти дни, лишь соль возьму — раздумываю долго и с осторожностью кладу, боюсь пересолить. Узнала в Интернете, Что женщина измены после солёную еду начнёт варить. Забава
Та сердцу милая забава — чудеснейшее из виденного мной. Ни носа, губ и глаз, ни крепких ног, особым образом твой поцелуй в душе моей запечатлён. Песок сыпучий, словно время, течёт сквозь пальцы. Могу обнять лишь крепко ту забаву, все силы истощившую мои. То правда или нет — уже зашедший далеко самообман. И кто привёл меня к упадку? В самом дальнем уголке пустыни Гоби песчинка за песчинкой скрою мои с любовными признаньями стихи. Забава — это та, что не оставишь просто так, когда угодно, смешалась с плотью, проникла в каждый сантиметр кожи, так, что сама я стала забавою уже. Чэнь Чжэньбо
陈振波
(род. 1987)
Пер. М. В. Черевко
Обрывки воспоминаний
Заговорим об искусстве, и наступит весна, потеплеет заметно, но не станет светлей. На перекрёстке электромопед — на выживание курс, совсем как резвый зверь, лишь только неустойчивый слегка. «Давай же, парень, можешь жёстче быть, особенно с искусством радикальным!» — сказать хотел себе. «Как электромопед?» «Нет, как большегрузный мегаскоростной фургон!» Но, встав, подумав о навыках для жизни, так всё же не нашёл я слова того, что мне подходит. Но мы определённо коснулись взглядов на искусство весной, что ожиданьями полна. «О, чёрт, откладывать мне более нельзя. Я уподоблюсь танку, чтобы напролом переезжать!» Фэйфэй
飞飞
(род. 1974)
Пер. М. В. Черевко
Временная учительница
Временная учительница, ей одиннадцать лет, Пройдя пару десятков ли, Добралась до Школы, где всего три младших класса, им преподаёт она. Жалование — Один дань[53] зерна. Временная учительница позже окончила аграрное училище, Изучив злаки и насекомых, Её воспоминания порой прекрасны, порой мрачны. Она сейчас сидит со мною рядом, Обзор международный смотрит и, по экрану телефона скользя, Всё что-то шлёт в сообщества друзей. То мать моя, И память пусть не очень, Всё же как прежде помнит тот дань зерна. Я помню аромат цветов падуба
Утром одним, когда ветер овеял кусты падуба, Раскрылись цветы, много бутончиков белых. Мне всех их не разглядеть, Как и им не разглядеть меня. Брёл сквозь тёмную ночь, Мимо заборов, Мимо низких дерев, Сквозь мороси поцелуи, Мимо рынка, Мимо стада заблудших овец, Мимо Будды, Мимо Девы Марии. Мимо добра, Мимо улыбок, Мимо веры, надежды, любви, И наконец даже мимо падуба брёл. Все одежды сверху в цветах. Снял одну из них: ощутим цветов аромат, снял ещё одну: по-прежнему — аромат. Птичка, прошедшая хорошее обучение
Я единственным был, кто увидел, как из пернатых кто-то на тринадцатом этаже высотного дома усваивает урок: Крылья птицы расправлены, вид независим. Ел мороженое в тот миг, как взлетела она над городом неподвижным, между зданий, свободна, как рыба в воде, меж домами и небом меряя расстоянье. Я не смог различить, голубь ли это, как не в силах понять, есть ли мир на Земле, но я был убеждён, что эта величественная птица способна тронуть людей. Затерявшись в потоке машин и толпе, ещё пуще хочу, чтобы она райской птицей была. Этой ночью оставила стены, ограды, вольер, стала с ветром и райскими кущами заодно. Но послушная птичка без города никуда. Так же точно и собратья её, дружелюбны, точны, пронеслись чередой над моим рожком. Безупречен расчёт, скорость велика. Склеп номер один[54]
Почил император А им всё стоять в пыли, что ни день — на виду у шестидесяти пяти тысяч людей. Куда же идут? Никуда не идут, здесь их конечный пункт. А этот кто будет такой? Воин, с Лу Синем — одно лицо, Телега его? Без телеги. Быть может, пропала зимой. Династия полуголая и в тесной броне. Открыли угол Третьего склепа. Плачи жён и не вспомнит никто, Только помним, что Императора бороду, наложниц струящиеся рукава. Средь воинов почти узнал я себя, ростом пять чи, причёска с кичкой на юг, ест с мясом лепёшки. Последними открыли осколки киноварного цвета. В первый год Циньского Сянь-гуна[55] самый красивый пейзаж, усомнишься невольно, что хозяин усыпальницу эту любил. Хуан Жэньси
黄仁锡
(род. 1966)
Пер. М. В. Черевко
Раз, два, три
Тот человек, со мною лет одних, Он с книгою На перекрестке стоя, Всё повторяет вслух: Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три. … Взрослые тоном учителя говорят: Что за «раз»? Что за «два»? Что за «три»? А он, как школяр, поясняет прилежно: Раз из «раз, два, три», Два из «раз, два, три», Три из «раз, два, три». Дети вслед за взрослыми, копируя тон, спросят: Что за «раз»? Что за «два»? Что за «три»? А он всё так же, как школьник, Поясняет прилежно: Раз из «раз, два, три», Два из «раз, два, три», Три из «раз, два, три». Польза балкона
Четыре года ей, Мила, Послушна, То внучка друга. Так нравится ей Бегать на балкон. Пока мы с другом за вином сидим, за этот час, Раз десять к нам выбегала. А спросишь: «Зачем?» Она тихонько на ухо Шепнёт: «Испортить воздух!» Изображения святых
Написал я немало святых: кого сидя, стоя кого, кто взирал милосердно, кто сурово и строго. Пусть их позы различны, не равно почитание, но у каждого слева из них надпись в два ряда: такой-то поклоняется, день, месяц и год. Этот некто — мой однокурсник, Оттого и неловко открыть его имя. Дрессирует собаку
Маленький мальчик ботинок бросает в угол дальний сада и жёлтой собаке рядом велит: «Хуань-хуань, взять! Принеси папу!» И когда Хуань-хуань положит к ногам ботинок, тогда он другой, тот, что поменьше, ботинок швыряет и жёлтому псу большому велит: «Хуань-хуань, взять! Принеси маму!» И оба непарных ботинка вот так туда-сюда он бросает, а жёлтый пес большой всё возвращает обратно. И так до той поры, пока дед с бабушкой не позовут к столу. Хуан Тулу
黄土路
(род. 1970)
Пер. М. В. Черевко
Европейская кухня
Я помидор разрезал, и ещё раз разрезал, и по кусочкам съел, а после на две части разрезал рыбу и за два раза съел пока не подали мне новых блюд я тень от дерева на части порезал и солнца лучи тоже на части разрезал от взгляда болгарки с обнажёнными плечами, что за столом напротив, тоже отрезал кусочек и вот уже было я всё вперемешку собрался съесть в момент тот самый печёный мне картофель принесли Колокольная башня старого города
Послушай, как те, кто держит огород, бьют в колокол, Как сборщик нечистот бьёт в колокол, Те, кто таскают груз, бьют в колокол, кто спину гнёт, бьют в колокол, как девушки, продавшие себя, бьют в колокол, и дети, что живут в горах, бьют в колокол, те, кто вдали от дома, бьют в колокол, те, кто уснул, бьют в колокол, и так ушедших много бьёт в колокола, послушай, божество бьёт в колокол. И мир под бой колоколов уснул. Сон
Во сне увидел мальчика, подобного орлу, как только он мне приснился, Так сразу исчез. Хуан Кайбин
黄开兵
(род. 1979)
Пер. М. В. Черевко
Среди трёх идущих обязательно есть тот, у кого я смогу чему-то научиться[56]
Игре в шашки учился у Амэна, который в шашках ноль, Я покеру учился у Чжан Лина, что не игра — то мимо, А клеить девушек меня Ван Цзай учил, что холост до сих пор, Ли Голова Большая учил, как делать деньги, сам же день изо дня ест лапшу заварную, С людьми сходиться Чэнь слепой учил, что до сих пор слепым рядится у дороги. Сейчас, когда меня берутся жизни поучать, Их всех я вспоминаю. Вера
Третий дядюшка в храме Земли благовония возжигает. Я его засмеял: «Разве под флагом партийным клятву тогда не давал?» Третий дядюшка пояснил: он вообще атеист, А благовония Он за тетушку воскуряет. Нужны ли игрушки хорошим деткам?
У меня был комок глины. Можно слепить свинку, Собаку, Вылепить лошадь, И однажды Мне придется вылепить нож, Слепить ружье, Слепить танк, Слепить армию, Всё для того лишь, чтоб защитить мою свинку, мою собаку, мою лошадь, А ещё мой ком глины. Отчаяние
Стоя на берегу реки, Печалюсь о глыбах камней. Один за другим я перевернул, Глаза им дорисовал. А они всё так же глядят, но не видят. Каждому из них ноги пририсовал, Но им всё так же не убежать. Десантница обожглась, налетев на провода высокого напряжения
Шри-Ланка — из новостей выхватил несколько фраз и слов. Вдохновил меня факт лишь один, что теперь только осознал. В волновавших меня сюжетах не сочувствовал раньше героям событий. Вот, например, военная десантница обожгла ноги, дочитал до «ноги обожгла», мне не больно ничуть. Ну хотя бы той девушки имя, — в новостях нет имён, — вот и мне всё равно. Было бы имя, тоже ближе бы к сердцу не принял. Может, всё оттого лишь, что с ней незнаком? Десантница На высоковольтные провода налетела, обожглась — всё складно. Выжила чудом. Но я лишь только запомнил слово одно — Шри-Ланка. До чего бесподобно звучит! Ленивые коты у стены
Минуя дом четыре «би», приметил: четверо котов цепочкой в ряд, вдоль стенки растянувшись, спят. Шагами вспугнутая, мышь вмиг юркнула внутрь сада у стены. Из тех котов один лишь веки чуть приподнял, захлопнув тут же, и продолжил спать. А трое остальных — внимания ноль. Я здесь вспылил. В саду я горсть земли набрав, швырнул в их сторону, тогда лишь встрепенулись И с визгом врассыпную бросились. Хуан Фан
黄芳
(род. 1975)
Пер. М. В. Черевко
Как будто
Прохладен ветер, словно выдох листьев прозрачен он. Неспешно течёт вода в реке. Кто-то посреди реки плывёт на лодке, помогая себе веслом, как будто эдак все сердечные заботы Топит, опуская ко дну. Та, что торгует урожаем, педали крутит доверху гружёной морковью, огурцами, луком, перцем, томатами повозки трёхколесной, а та трясётся всю дорогу. И не сравниться грубому лицу её с нежнейшим брокколи в тележке, зато приветлив вид, совсем как у горы картофеля, что перекатывается. Вероятно, у неё — сын, у которого над губою пушок едва заметен, Может статься, дочь у неё, ждет, всё ждет той цветастой юбки. По пути июньский ветерок как будто свежесть от листвы разносит далеко. Как будто я вот-вот зелёную лужайку повстречаю, а также бродягу, что гонится за белой бабочкой, всё напевая детские мотивы. Вечерний свет
Ещё, быть может, любишь ты меня. Последний жаворонок полевой затихнет лишь, Твой мрак с моим соединится. Ты помнишь, неотступно был с тобой от юга к северу? При тусклом свете твоём свободен я настолько, словно яблоко, которое вот-вот нальётся и в дождь лишь набирает сладость. О книге
СЛОВА, УПАВШИЕ В ВОДУСовременная поэзия ГуансиПеревод с китайского
Ответственный редактор и составитель А. А. Родионов
Корректор Н. М. Казимирчик
Художник П. П. Лосев
Оригинал-макет М. А. Василенко
Издательский Дом «Гиперион»
195269, Санкт-Петербург, ул. Лифляндская д. 6, лит. «М»
