на когтях трактора комьями висит глина, прилипла сверху, и, подобно заросшей мозолистой руке, роет самому себе могилу Тяжко
мне часто бывает тяжко: гора, что перед глазами, такая высокая, такая мощная хоть я и знаю: она — всего лишь декорация Выжимая влагу
одно и то же полотенце я выжимаю на десять процентов, мама — на тридцать процентов, папа — на пятьдесят процентов, бабушка — на восемьдесят, а дедушка разок крутанул — и сразу сухое. Ши Юй
石语
(род. 1979)
Пер. Д. Р. Валеевой
Привычка
Открываю свежекупленную пачку сигарет, И если ненарочно, то тогда Фильтр, что я вытащу, окажется Четвёртым. Первый ряд. Неважно — с левой стороны Или с правой стороны считать. Всё равно это будет та сигарета. И вот я однажды Внезапно Принял это всерьёз И, не сдержавшись, взревел: «Кончено!» Су Чэн
粟城
(род. 1967)
Пер. Д. Р. Валеевой
Три птицы высоко парят в небе
три птицы, три свободных души вместе взлетели с одного дерева радостно крича, подобно солнечным лучам, падали и трепетали три птицы — чем дальше, тем выше в голубом-голубом небе поют, превращаются три птицы от начала и до конца летят в треугольнике они пролетели гору, они пролетели гору всё больше людей их заметят три птицы вдруг соединили крылья низко спустились к земле люди подняли головы от работы услыхали их голоса будто бы капризное пение девиц три птицы снова поднялись под солнцем — три птицы три пары серебристо-белых крыльев Его сумка
его сумка когда в левой руке когда в правой руке левая или правая — ощущения разные если вешать на плечо — уже другое а наискосок — третье с детства до старости у него особая связь с сумкой по очереди он вешает её то наискосок, то на плечо, то берёт в руки я видел его и его сумку будто ветер его сумка поднимает его — а он несётся на всех парах Юй Вэйвэй
羽微微
(род. 1977)
Пер. Д. Р. Валеевой
Поезд, идущий вдали
Поезд, идущий вдали, Щебечет своим гудком Приехал, чтоб в ночь увлечь Людей, что ночью не спят. И каждый чем более бодр, Тем лучше услышит звук. И каждый чем больше в себе, Тем дольше услышит его. Любого, лишь только он смел, Поезд, идущий вдали, Скоро с собою умчит. И лишь сжимая в руках Щётку, пижаму для сна, Он запрыгнет в вагон. Назавтра никто из людей Больше не вспомнит о нём. Знают люди, все как один, Что каждый поезд, идущий вдали Всегда приносит с собой Хотя б одного смельчака. Дама из хорошей семьи
Она никогда не покидала родных, И даже её тень, Ни разу, никогда. Она шла на работу, с работы, после работы Покупала продукты. Писала в школьных тетрадках, А когда восходила ночь, как жена, вздрагивала И вздыхала. Поэтому так сложилось, Она стала словно отточенный стих, Слишком похожа на стих. Её причёска, улыбка, Спокойствие, совершенство её сумочки, в которой Таятся внутри: идентификационная карта, ключи, Крем для рук, деньги И маленькая-премаленькая Упаковка «Дюрекс». Ху Цзыбо
胡子博
(род. 1972)
Пер. Д. Р. Валеевой
Оставляю голову, не оставляя волос
И всякий раз при стрижке Глаза я закрываю, Прислушиваясь к стрекотанью ножниц, все срезанные волосы спадают — заботы старые спадают, и будущее до сих пор неясно, совсем как спутанные локоны, что уже слетели. И вспоминаешь листья жёлтые и сакуры цветы, И вспоминаешь кого-то из людей, ещё людей каких-то, и вспомнились туманная земля и взгляды. Не знак ли это, что я душевный человек? Не знак ли это, что я сентиментальный человек? Не знак ли это, что человек я неамбициозный? Всё это вспомнил, Но не вымолвил и слова. Не знак ли это, что я молчаливый человек? Мир
Иногда я испытываю себя достану лезвие бритвы и по груди своей слегка проведу разок, вижу кровь из тоненькой ранки скорой струйкой бежит. А порою кончиком спички На руке своей кожу чуть-чуть прижигаю и смотрю на выжженную круглую ямку, будто кратер на луне. На левой руке чёрное пятнышко размером с соевый боб мною так выжжено. Надел на шею подвеску с драконом «писю»[39], иногда я затягиваю дракона кверху, сильно сдавливая горло шнурком, так, что остается красный след удавки, и подумываю про себя: будь прочнее веревка, не рвущаяся, что в итоге могло бы быть? И поступая так, плоть твоя способна испытывать боль, ту, что никто не станет отрицать. Затем, всё выше поднимая голову, вверх глядишь, и убеждаешься, что всё ещё живёшь в лучистом светлом мире. Ку Ляньшу
苦楝树
(род. 1981)
Пер. М. В. Черевко
Материнская привязанность
Два смарт-браслета купил, Сжёг один[40], И один надел. Пусть и в разных мирах, На пороге беды Одинаково сможем мы ощущать боль в запястьях. Отцовские деньги
Приходится тратить деньги отца, Но я точно смогу вернуть. Для человека моего родного Я дерево старое рублю — Для гроба заготовка. Когда он из мешочка чёрного извлёк, Сберкнижку и удостоверение, И как буддийские хоругви отдал мне, я взял потёртую сберкнижку, Как вор. Дойдя до стойки банковской, Я код набрал — Почившей матери Рождения дата. Город Малин
Слышу, как куют железо, И я в темноту ступил, Шёл вперёд, Шёл вперёд. Все на улице лавки Сплошь закрыты. Жун Бинь
荣斌
(род. 1970)
Пер. М. В. Черевко
Записки одного негодяя о соблазнении женщины
Я собрался красивую глупую деву Увести обманом в горы, Увести обманом высоко-высоко в горы, Что не ниже десятка тысяч метров над морем. Нет, пускай даже два десятка тысяч метров. Да и этого будет мало. Стану с ней подниматься к вершине, Нужно, чтоб облаков было море, И рассвет непременно нужен, Нужно, чтобы слегка моросило. А в горах этих бескрайних Чтоб была красота такая! Нужно, чтобы почти у рая! Или минимум там, где святые. Я подвел бы её к обрыву крутому, попросил бы её представить, что она превратилась в фею. Попросил бы, чтобы вдаль посмотрела, попросил опьянеть от восторга, чтоб не сдерживала чувств нисколько, ощутила чтоб лёгкость и радость, позабыв о мирских тревогах, отойдя от всего земного. А затем потихоньку стал бы в одиночестве с гор спускаться, Сам сбежав оттуда И не взяв даже облака цветного. Дочь
И глазом не успел моргнуть, как дочери уже пятнадцать, и первых чувств приметы очевидны, но я их на корню убить хочу. Однако все мои приёмы устарели: Один — перевести в другую школу, Второй был — методично устрашать, А третий — ей деньгами угождать. Я дочь предупредил, не стоит с негодяями водиться, их россказни все до единой не сто́ят ничего, а только — фрукт, что даже птичка есть не станет: цвет красивый, а на вкус — горчит. В их годы твой отец был крепче, но юных девочек не соблазнял. Отец старательно учился, Отец стремился вверх, Отец был непреклонен, Отец твой идеалам верен был. Но дочь сказала: «Всё это, отец, в сто первый раз я слышу, не мог бы ты сменить пластинку?» Стал голову ломать, придумывать новей нравоученья, как вдруг заметил, что уснула дочь. Выходные
На выходных лежать я буду под «Несбыточные грёзы» Сюй Ятун[41], Переверну вещицу бело-синего фарфора, поверчу в руках и разобью, тихонько стукнув. Я чая до краёв налью, полив цветы изящно, И стану наблюдать, как медленно увянут, тихонько угасая. В час этот аромат густой вина витает, конечно, дух винный повсюду разольётся, И точно пьян я буду до обеда, как и вчерашней ночи незнакомец будет пьян, На водной глади порезвлюсь я своевольно, на веточке декабрьской сухой усядусь, я, птичкой несмышлёной став, пущусь искать свой садик, Мой птичий щебет затихнет, как стрелой сражённый, и разлетятся пёрышки по сторонам. Я лишь хочу плясать на собственной ладони, Не будет труб стальных, я смастерю замену временную из палки деревянной. Я слышу клокотанье крови, что шум потока, как в ущелье горном, что за звук! Я не сдержусь, чтоб не достать тибетский кинжал, разрезать плоть и отрезать корень жизни, отрезать алчность ненасытную, отсечь иллюзии, ведущие к несчастьям. Хочу воспеть дела минувших дней, похороню непрочные воспоминания И всю недолговечную любовь. Зарою их, оставлю. Решился выйти я, но вдруг шаги застыли, они остались в этих выходных, Не удалось найти мне хода. Куда ни посмотри — дороги все ведут домой. Прощать
День всякий перед сном Я сердце привожу в умиротворенье. Учусь спокойным быть, Учусь себе внимать, Учусь великодушию, терпенью и прощенью. Прощая всех и вся, Прощать все упущенья и ошибки, Прощать ненастный день, Прощать без солнца утро, Прощать медлительность, Прощать надменность и предвзятость. Сей мир небезупречен. Прощать несправедливости, его необъективность, Простить превратности судьбы, Простить сумбурные осколки былого, Простить в заплатах грядущее, Простить тернистые пути и на дорогах все капканы, прикрытые цветами, простить. В свободный час от дел подумать над изъянами своими, Простить непредсказуемость других и эгоизм врождённый, простить предлоги слабые простить и злобу, и корыстный взгляд, простить вред преднамеренный и козни, прикрытые добром, простить. И, кроме этого, тебе необходимо простить Все подозрения и преданные кем-то чувства, простить обман и клевету простить, Простить несдержанные обещания, И тех простить, кто подвергал сомнению, оттеснял, простить обман и низость, простить заносчивые лица, их приземлённость, ограниченность простить. Хэ Шо
荷说
(род. 1984)
Пер. М. В. Черевко
Истина
Для истины одной необходимо много снега, Бессчётным истинам нужны снега, снега. А вечные же истины подобны снегам, снегам, что до сих пор летят. А ты уверен ли: пыль из-под ног, ступающих по снегу, и есть та истина? То, может, только прошлого осколки, а может быть, намёк. Кто знает? Там, где тоньше, — след, где глубже, — снег. Пышно цветущее дерево
Растущее у шумной закусочной дерево Всё в цвету. И каждый раз, минуя лавку или здесь сидя за едой, все это замечают. Оно избрало для цветения эту пору. И явно на другие не похоже. с цветов слетают крохи лепестков По одному, как парашютики с небес, И на столах, и на ресничках детских, и в волосах у девушек, внизу — они повсюду. Мгновенно заняли пространство на земле. Хозяин лавки, средних лет на вид, сидит под сенью дерева, взгляд — пламень. Весь лепестками усыпан. Помню, в былые годы он также здесь сидел с мангалом передвижным на дерево опершись, что только чуть его повыше самого. Навязчивое состояние
На этой улице есть сумасшедший. Когда я сталкиваюсь с ним, он надо мной смеётся, Да и вообще над всем на этой улочке смеётся идиотски. Одет нелепо: На голове изысканная шляпа живописца И ходит он не так проворно, Но главное — его навязчивый синдром. Шагнув вперёд он непременно на шажок назад отступит, как бы «янгэ»[42] танцуя. И так день ото дня. Прохожие, его завидев, Свой путь прямой внезапно изменяют, чтоб обогнуть его и избежать. На улице, где он порой проходит, Всегда таких немало, кто странно ходит. Отважный Чжао
Тот самый отважный Чжао, что прежде кричал, как вырастет, станет полицейским, женился и завёл детей. Сам невысокий, не внушает страха, походка неуверенна и голос тих. Соседи за глаза его девицей звали. Но однажды я даже видел, на велосипеде он мимо своего участка по груде щебня с лихостью проехал. Согреться
Близ банка у раздвижных дверей Бродяга, вдаль глядя на лоток с едой, как там горит огонь в жаровне, всё руки потирал. Цзян Цайюнь
蒋彩云
(род. 1992)
Пер. М. В. Черевко
Следующая жизнь
Чихнула лишних пару раз, Упала. Ушибленное место ещё болит. А если так погибнуть — что тогда? Мать точно скажет то, что на неё похоже: «Тебя не будет — мне не жить». А может ли отец, за разом раз листая мой дневник, ума лишиться? Сестре приснюсь, И та, в слезах проснувшись, расскажет остальным наверняка: «Я видела сестру во сне». Друзья бумагу будут жечь, всё сокрушаясь: Цайюнь, недолог век, уйдя туда, разбогатеешь, одежду покупая, не будет больше волновать цена. Все, кто не жаловал меня, обеспокоятся, что стану их пугать я. Кто будет плакать, кто смеяться, но это всё увидеть не смогу. Единственное, что не всё равно: одета буду ли нарядно, я в жизни следующей надеюсь всё же красавицею стать! Лампа
Мне нужна лампа. И не белая лампа, и не люминесцентная, не неоновая и не уличная — а та, что в детстве у бабушки видела я, — керосиновая. Во сне её из хлама подняла и, подражая бабушке, зажгла. Крокодил
Взглянул разок на того, кто кормит его, у кого на поясе из крокодиловой кожи кошелёк, и притворился спящим. Молить о счастье
Голову склонив, Будде молюсь, Волосы падают на глаза, Когда вставал, Рядом с монахом работник Почёсывал пятку. Лотосам возле храма Мой диалект не понятен, наверное. Поймав струю дождевой воды, Умыла лицо. Старик в лунном свете
Смотрела телевизор и ела поме́ло[43], Вдруг лаем зашлась собака, Я дверь отворила. Старик в лунном свете Пел ту самую песню, Что я в детстве слушать любила. После землетрясения
На поезде до Сычуани Напротив из Мяньяна пассажир. Заговорили о землетрясении, И я спросила: «А было ль страшно?» Он рассказал, что всё когда случилось, как раз на стройке был он, не успел и испугаться, а шёл и день, и ночь, так оказался дома. Карма
В храме муравьи Укусили меня — Я стерпела. У реки муравьи укусили меня — Я стерпела. У дверей дома один муравей укусил меня — тут уж я его раздавила. История
Мой дед — военный, Сражался в Северной Корее, Неотразим был в молодые годы, Во всем талантлив. Но всякий раз былое вспоминая, Особо отмечает, как председатель Мао Кепку дал ему нести. Лань Миньни
蓝敏妮
(род. 1978)
Пер. М. В. Черевко
Отпустивший душу
В селе маленький мост из персикового дерева возвели на опорах старого моста тот, кто не был в родных краях, давно возвратился, кожаная обувь пружинит по мосту, и вслед за даосом[44] произносил слова: «Дух следуй за мной», «здоровья и мира», «счастья, богатства». И позвонки старого моста в темноте один за другим перестали держаться, его изгиб — данный матерью остов, Как коровий, бараний, человечий и у душ туманных. И шаги ступали всё ближе и ближе С шумом «та-да» «забывший родство отпускает душу». Огромный валун, сорвавшись, в ущелье полетел. Актёр за стеклом
На сцене струящиеся рукава взлетели влево исполнитель вывел высокое чистое «а». В чайном столике этот актёр живёт, а рукава струящиеся — то недавняя трещина. Яблок пакет поставили сверху — Актер протянул: «Горько», царапина разошлась на сантиметр ещё, поместили блюдо апельсинов. Актёр пропел: «Кисло», и рукава взлетели ещё на два сантиметра, Руки медленно пошли по трещине, Закрыв глаза, нащупывают. На глянцевой поверхности не осталось и следа ран. Терраса
Вечерело. С террасы не успели снять вещи, и на ветру трепещут. Ветер схватил одну, словно схватил нетрезвого за рулём. Затем он снова схватил ещё одну. Рука крепка. Вот, случайно схватил наркомана за рулём, затем он руку протянул, ещё вниз сдернул. С хлопко́м раскрылось. Что ищешь? Нас пара человек таились с нетерпением за стеной, водитель одежду втащил обратно! И только шею вытянул, как за волосы схвачен был. «Я ведь не пьян, не наркоман и не преступник!» — Но кто-то громко возразил. Тут ветер ладонь раскрыл, согнул меня. «Ну, говори! Не ты ли тот, кто нагнетает воздух?» Лежащие на кровати четыре боли и я
Каждая боль — в красных нарядах из-под чёрного одеяла торчат их одежд по́лы, руками они наружу вытаскивают меня. Все четыре боли бесшумны, лишь я отсчитываю капля за каплей лекарство, вижу, они отрастили острые зубки и покусывают глаза мне, наконец прокричал: «Я хочу, чтоб позвали родных!» А четыре боли всё так же ни с места И подола красного уголок всё так же развевался. Я знаю, что мне болезненнее, чем боли. «Позовите родных!» — «Нет у тебя родных». Четыре боли выпрямились и встали боль одна — это сломанный стебелёк цветка, ещё одна — это высохшие муравьи, ещё одна — это съеденная лиса, ещё одна — это потерянные семена. Четыре боли — это четыре острых зуба. Отчаявшись, закрыв глаза, парализован, став кожи лоскутом, И вот внезапно тёплый голос меня поднял. Сюй Сюэпин
许雪萍
(род. 1976)
Пер. М. В. Черевко
Память
Час сумерек, они обратно ехали от поля у поймы, Говорили о смерти. Тот конь домой скакал, он резво Переходил дорогу. И с сумерек до полуночи за вином тот случай обсуждали живо. Позже сгустился мрак. Все разошлись. Деревня в темноту ушла. А пару дней спустя один я проходил конюшню. Пуста конюшня. В глубине стоит Двора пустого. Предо мной слова из их беседы: «В тяжёлых судорогах конь на земле лежал». Я скорбно голову склонил. Но в памяти вернулся тот вираж, Конь фыркал, становясь всё ближе к моей ладони. Его горячее и мягкое дыхание. Миг этот помню яснее мгновений всех других. Внезапный дождь
Туч дождевых гряда застыла в небе за окном, Низких, тяжёлых, темных, набухших влагой. Теперь же они сгрудились в голове моей. Той осенью, под темным небом мы, Сестренка, я и отец в «скорой помощи». А затем дождь за окном за нами Внезапно хлынул с небес, Судороги струй дождевых, всё смешалось в глазах. В «скорой» — сирены гул, Матери жёсткие взрыды. Со временем всё это стало бледнее. Звуки дождя постепенно — откликом В дальних полях. Шторы задёрнул. Покой душевный К грусти близок. А эха отзвук в ушах к безумию близок. Вслушиваюсь, только вслушиваться могу. Слушаю время — Тик, тик-так, время течёт. В саду
Зеленая змея ужалила лягушку. В тот тихий полдень На звуки странные пришел и я найти источник их. Взамен увидел там отчаянье и боль. Да, в самом деле, там была она. В мгновенье то мне стали вдруг понятны все лягушачьи упованья. Чего-то от меня ждала. Спасенья, может. Но я в сомнениях отступил. Наконец и вовсе ушел Прочь от бурьяна густого. А ветер продолжил метаться в саду, ноготков лепестками всё гуще осенние дни покрывая, Истории их такой эпизод. Оставил где-то в саду, в укромной траве. В душе оставался страх, но я решил позабыть. Лягушки не станет. Не станет змеи. А после не станет меня. Все мы перед смертью привыкли Могилы скорой страшиться сильнее, чем боли. Большой паук
Когда проник он? Через щель в окне или из сумерек отверстых? Когда на кухне я шкаф газовый открыл, паук огромный оттуда на вид ужасный выполз. Затем он тут же скрылся За трубами водопровода. Пусть отвратителен он видом и обличьем И на людей наводит ужас До того, что даже вспоминать противно. Но не осталось и следов. Ни пыли или паутины. Открыл я все шкафы и окна. Но всё ж никак не удалось прогнать. Отнюдь не всё в себе мы понимаем. Всё скрытое таится в нашей жизни. В тот самый миг, когда о нём забудем напрочь, Оно нам вдруг напомнит о себе. Се Ишань
谢夷珊
(род. 1970)
Пер. М. В. Черевко
Реки, которая течёт на север, не обратить на юг[45]
В тот год, когда сын Неба из рода Чжу велел на юг оборотить речные воды, Река, идущая на север, начала мелеть. Южан внезапно озарило, с мотыгами спустились к устью, С предчувствием беды, когда они пустились в бегство, открылся просчёт, — по воспоминаниям, речные воды разлились, при южном ветре обратились вспять. Мужчины поспешали, едва набросив стёганые куртки, и больше женщин отступали, всё обнимая свежие цветы, Всё былое я взглядом охватил, в мгновение — шесть столетий. В период Хунъу[46] стали рыть канал, и корабли на мель вставали, Река, текущая на север, не привыкла на юг стремиться, тем более не может питать речных существ реки, на юг текущей. В одеждах тёмных девушка в вечерний час погибла, Тело, как у змеи, на берегу лежит нагая, с застывшим взором, как у рыб, в лучах закатного светила. И если в жизни мы ещё способны на чувства, То девушку прославить я хочу, что ради той реки погибла, и поныне её душа покоится на дне речном. Приграничный город
Минуя приграничный городок, река разлилась на простор широкий, Уверен, поднялась вода в реке, и ночью рыбы с креветками на самом дне сокрылись, так что в лунном свете таинственно в воде сверкали их голов чешуйки. Едва ли завтра их смогу забыть. А в мире не только у рыб-креветок будущее есть, но также есть оно и у реки. В далёком приграничном городке трудны и горьки одиноких мысли, Кто б со мною оказался на тёплом пути? У рыб-креветок из той реки пусть нет гражданства, но есть края родные. Человек в соломенной шляпе в лучах закатного солнца
На реке Бэйлю между холмом зелёным и равниной Увидишь ты тростник густой и стаю птиц речных. Береговая галька, крабы-плавунцы, трепанги — Застенчивая первая влюблённость летом, всё то прекрасное, что дорого тебе. Когда тростник совсем не шелохнётся, Ты наконец услышишь птичьи голоса, так никого не видя, И таково их проявление чувств. Твоя душа Тверда, как галька, — избрал ты удалиться И дал обет всю жизнь скитаться бесприютно, Но не сдержал — поклялся всё-таки в любви воде речной. Я стал тем самым человеком в шляпе из соломы в лучах закатных. Спустился к дамбе и мысли отпустил с речной водой. Ветер, поднявшись, всколыхнул тростник, и стая птиц с тоской по дому скрылась в речной долине. Мёртвые города[47]
Вечерний час, я прохожу вдоль коробов строений мрачных. Двое нищих во дворе куриной ножки половину не могут поделить. Невидимые глазу крылья высотных зданий ввысь взмыли до коричных рощ у лунного дворца[48]. А у дороги рабочими забыта пара касок. И посреди всего — одна высотка на восемьдесят семь и пять градусов склонённая на запад. День восхождения на высоту[49]
В день восхожденья к высоте вдруг дождь полил. Но не было сомнений у меня, что надо подниматься. Зонт захватив, пустился вновь к подножию гор. Прекрасно знаю, их вершины населяют ушедшие из мира прежде. Хризантемы под дождём, одежды тёмные волнуются. Душу отпусти в полёт! — то после смерти Восхождение в последний раз. Крик птичий, подобен грому, лишь сильнее стал. Теперь в могучий ветер в прекрасный день прозрений до темноты домой вернуться должен я. Вороны на закате
Лишь солнце закатилось, из-за гор на западе с надрывным криком воронья стая взмыла. В час этот с жизнью расставалась мать, её слова невнятны были, Звала по имени отца, меня. С полей вернулся я, готовить ужин не было уж сил. И в животе вороний крик — настолько пусто. Мать нас звала, а после — на выдохе последнем: «Не голодна». И тут уже отец рыданьями зашёлся. Ещё пронзительней с гор западных кричало вороньё. Вспугнутых воробьёв на поле опустели гнёзда. Уже взошла на небе полная луна, из белой стала жёлтой, после — алой. На свете абсолютно равнодушно всё было к матери моей, И лишь речные волны вдалеке в вечернем свете заиграли блеском. Десятое число десятого вставного месяца[50]: пошёл красный дождь
Не стоит дознаваться, почему в долине клёнов красный дождь пошёл, Не стоит дознаваться, почему он цвета красного. Под вечер многие заходят в кленовую долину, а дождь идёт всё, туман втекает в павильон средь клёнов. Дождь красный в красной кленовой роще мы наблюдали на белом свете этом. Когда-то девушку в одеждах красных с собою вдаль увлёк, Её предательство — что эта дождевая влага. И это пришлось на годы красные, ночью тёмной в тусклом освещении Проститься должен с нею.
