Помоги проекту - поделись книгой:
Творчество Сезанна открыло Сергею новый взгляд на выражение вечного, в его работах он видел больше духовности, чем у других современных художников. Сезанн, который считается «отцом современной живописи», в частности кубизма, разработал систему разделения натуры и любого объекта изображения на мелкие компоненты. Его картины как таковые фигуративны, но при более внимательном рассмотрении можно заметить, что все фрагментировано на маленькие «кубики» или другие фигуры — следы мазка кистью, поэтому его картины можно рассматривать как первый шаг к абстрактному изображению.
Кандинский считал, что метод работы Сезанна очень близок к чисто живописному: «Он поднял nature morte до такого уровня, когда его объекты оживляют то, что внутренне мертво. Сезанн относился к этим объектам так же, как к человеку, ибо обладал даром видеть внутреннюю жизнь всех вещей»[32].
Однако Кончаловскому была чужда одержимость Сезанна созданием совершенных по форме натюрмортов, он предлагал своим ученикам, скорее, наблюдать живую и нетронутую природу. Он советовал молодым художникам учиться выбирать только то, что сразу же бросается в глаза, находить ритм, совпадающий с математическими формами в «мелодии» пейзажа и отдавать предпочтение точным пропорциям сцены. Это, естественно, сочеталось с изучением техники использования цвета, визуализации формы и моделирования оттенков и нюансов.
Именно Кончаловскому Сергей обязан солидной профессиональной подготовкой и пониманием искусства:
«Живопись, как и всякое другое искусство, может быть великим только тогда, когда “берет” всего человека. Если этому отдается только часть жизни, это любительство. Любительство никогда не достигает тех степеней, которые возможны, когда твое искусство является во всех отношениях твоей жизнью»[33].
Благодаря усилиям Кончаловского Сергей наконец был полностью освобожден от воинской повинности. Кончаловский написал в феврале 1919 года[34] прошение освободить своего талантливого ученика от службы в армии, поскольку длительное отсутствие разрушительно влияет на его учебу. Сергей, ошеломленный творящимися на фронте зверствами, был глубоко благодарен учителю за помощь в демобилизации.
Летом 1920 года Кончаловский закрыл свою мастерскую в Свомасе и, как обычно, отправился в идиллическое поместье Абрамцево, примерно в 60 км к северу от Москвы[35], куда перебиралась на этот сезон колония художников. Кончаловский обычно проводил там все лето — рисовал и отдыхал от напряженной московской жизни. Его особенно привлекали дубовые рощи, которые он неоднократно писал и о которых часто рассказывал своим ученикам. Он стремился так изобразить деревья, чтобы зритель как бы ощущал их глубокие корни. Кончаловский объяснял ученикам, что нарисовать дерево можно, если оно имеет логически завершенную форму — наподобие здания, то есть должно расти вверх от земли, к лиственной кроне. Он советовал студентам писать с натуры, но, получив от нее первоначальный импульс и представив себе цвета и общую композицию, переходить к серьезному изучению пленэра и впоследствии завершить работу над картиной уже в мастерской.
Дерево можно увидеть и изобразить разными способами. Кончаловского привлекал чисто художественный подход — изобразить живописную ценность дерева, весомую и монументальную. Тем не менее один и тот же образ может содержать аллегорические, исторические и духовные аспекты [36].
Сергей в своих более поздних работах выражает туже мысль:
«Когда мы смотрим на вековое дерево, высоко к облакам возносящее свою крону, то мы знаем, что сила корней его, идущих в глубину, должна соответствовать массиву дерева. Если бы корни не проникали бы в темные недра земли, б.м., настолько же глубоко, насколько возвышена крона; если бы масса корней и крепость их не были соответственными объему и весу видимой части дерева, то не могли бы они ни кормить дерево, ни удержать его стоящим: и малый ветер повалил бы его»[37].
В июне 1920 года во время летних каникул, вдохновленный примером своего учителя Кончаловского, Сергей с группой друзей по мастерской сбежал из суматошной Москвы в деревню Барвиха, примерно в 15 км к западу от Москвы[38]. Барвиха по-прежнему была сельским раем — большие деревья, леса, луга и озера на южном берегу реки Москвы находились достаточно далеко от города, но добраться туда было не трудно[39]. Здесь можно было любоваться спокойными и безмятежными пейзажами, идеальными для художников, находя для изображения такие объекты, которые после ужасов последних лет, проведенных в городе, помогали вновь обрести вдохновение и вернуть веру в жизнь.
Барвиха стала для них как бы русским Барбизоном [40], аналогом французской деревни, которая в середине 19-го века вдохновила группу французских художников на поиск новых объектов для живописи во времена политических волнений и революции[41].
Тысячи таких тихих деревушек существуют по всей Галльской республике, но ни одна из них не обладает такой привлекательностью для живописца лесов, равнин, тихих полян и пастбищ, ибо здесь природа, похоже, сделала все возможное, чтобы снабжать материалом для художественного изображения[42].
Андре Дерен так описал это место:
«Здесь не было ничего, хотя на самом деле было всё, как в поистине великой картине». Возможно, в этом и заключается истинный урок Барбизона [43].
Семеро друзей — Елена Федоровна Анасова, Зоя Николаевна Богоявленская, Леонардо Бенатов, Анатолий Адрианович Лебедев-Шуйский, Сергей Семенович Сахаров, Григорий Александрович Сретенский и Александр Алексеевич Талдыкин отправились в Барвиху.
Лебедев-Шуйский и Сретенский позже стали в России известными художниками. Талдыкин обратился к театру и сценографии, а вот обе художницы, Анасова и Богоявленская, пропали из виду после 1920 года. Сахаров и Бенатов в 1922 году эмигрировали во Францию, где Бенатов сделал себе имя в парижских художественных кругах. Григорий Сретенский стал близким другом их обоих, в особенности Бенатова, с которым продолжал переписываться до самой смерти[44].
Поездка в Барвиху оказалась поворотным пунктом для всех членов группы и заметно повлияла на них. Молодые художники были очарованы пейзажем, который давал толчок их художественному воображению. Они «экстатически рисовали наброски с натуры, уделяя особое внимание внешнему виду и структуре деревьев: серебристо-белые ивы, тополя, величественные дубы и раскидистые ветвистые клены. Погружение в поэзию природы глубоко повлияло на способность молодых художников видеть, чувствовать и понимать ее красоту, развивая усиленное чувство цвета и поэтического восприятия»[45].
По словам Сергея: «Едва ли не весь мир, едва ли не каждое зрительное явление становилось тайной, красивой и глубокой. И свет иным: он ласкал предметы, окружал их ореолом как бы славы, сообщая им вибрации жизни, не поддающейся изображению средствами, которыми располагает художник»[46]. В течение этого времени его поиски дальнейшей, глубочайшей правды определили его творчество: «В свое время, будучи живописцем, я не находил удовлетворения, потому что имевшиеся в моем распоряжении средства были бессильны выражать явленную в творении красоту»[47].
Теодор Руссо (1812–1867), один из барбизонцев, примерно шестьдесят лет назад испытал аналогичные чувства:
«Я также часто слышал голоса деревьев; их неожиданные, удивительные движения, разнообразие их форм и даже то, как казалось бы странно, их притягивал к себе свет, — все это внезапно раскрыл мне язык лесов. Весь растительный мир жил как племя немых, чьи знаки я разгадывал, чьи страсти обнаруживал. Я хотел поговорить с ними, рассказать себе с помощью этого другого языка, живописи, и поведать о том, что я узнал секрет их величия… Вы не копируете то, что видите с математической точностью, но воспринимаете и трактуете реальный мир во всех тех злосчастьях, в которых оказываетесь вовлеченными»[48].
Молодые художники вернулись в Москву осенью 1920 года, но впечатления от увиденного не ослабевали. Участники группы изучали творчество барбизонцев, чьи работы можно было найти в московских музеях и коллекциях. Они пытались понять, как эти художники выстраивают свои картины, какие композиционные приемы и методы используют, и как добиваются столь уникального изображения природы. Один из членов группы, Лебедев-Шуйский, описал, как уже осенью он пытался развить в себе остроту восприятия и глубокую лирическую утонченность, которые позже стали характерны для его живописи. «Меня всегда тянуло к ивам всех цветов и оттенков, я особенно любил рисовать серые ивы в серый день»[49]. Он также пытался отделить независимость и оригинальность творческого выражения от художественного изображения природы. Эти наблюдения и устремления разделяли все члены группы, и Сергей — в первую очередь.
Свет стал одним из основных объектов их исследования. Поскольку цвет полностью проявляется лишь по отношению к изображенному свету, его насыщенность и интенсивность приобретают особое значение. Сергей обратил на это внимание, заключив, что при передаче света нужно использовать прозрачность и как можно меньше белой краски. И напротив, чтобы сделать что-то темным, нужно сделать это непрозрачным.
Отец Софроний станет пользоваться этим открытием позднее, когда будет разбивать сады в своем монастыре, полагаясь при этом на принципы композиции. Он посадил особые деревья с тенистой кроной, оставляя для них много свободного пространства, чтобы они могли расти и вверх, и вширь. Другие деревья были подвязаны, чтобы росли прямо, а некоторые срубили, чтобы дать возможностям другим, более величественным породам развиваться в полную силу. Это была архитектура пространства, созданная глазом художника. Он также подтвердил правильность метода Кончаловского, когда тот советовал молодому художнику:
В течение всего этого времени вопрос о вечности, о том, как выразить недостижимое, поиски
Вначале участники группы вдохновлялись общими духовными поисками, стремлением изобразить вечное. Они были единомышленниками и, посредством живописи, совместными усилиями стремились к общей цели. В первые послереволюционные годы еще ощущалась определенная эйфория свободы: все [51]
пытались выразить свое представление об искусстве и видение его дальнейшего развития. В последующие годы эту свободу пресекли и уже стало невозможным открыто выражать свои духовные устремления. Таким образом, со временем группа «Бытие» стала двигаться в новом направлении, поддерживая фигуративное искусство и, в конечном счете, даже привнося на свои выставки социалистические лозунги.
Молодые художники старались вернуться к более позитивному аспекту искусства, восстановить мастерство живописи и черпать вдохновение у природы[52]. Идея названия группы «Бытие» возникла не только из-за их поиска вечного, но напоминала об уроках живописи у Кончаловского, когда он обсуждал работы своих учеников. Подойдя к мольберту одного из них, он отметил, что на картине не хватает субстанции и предмета. Он предложил: «Внесите в нее какое-то
«…в искусстве их в первую очередь интересует содержание, а не форма. Однако одновременно художники “Бытия” заявили, что они отрицательно расценивают русский реализм второй половины века и будут продолжать традиции дореволюционного “Бубнового валета”. Таким образом, на словах объявив себя сторонниками реализма, художники “Бытия” на деле выступали против него. Для них, перенявших у сезаннизма главный его порок, натюрмортный подход к изображению любого объекта, было безразлично, что писать: комсомолку или дерево, яблоко или работницу, крестьянина или любую попавшую на глаз вещь. И скоро обнаружилось, что “традиции” русского сезаннизма, реставрированные в творчестве художников "Бытия", оказались совершенно неприменимыми к задачам изображения многообразной и полнокровной советской действительности»[54].
Реалистическая школа осуждалась, поскольку изображала объект или человека извне, лишенного внутренней жизни.
Ответом барбизонцев на новые ценности и социальные изменения была их «революция» возвращения к природе как к источнику.
Новая теория — рисование с натуры, использование свежих тонов и тонкая связь между светом и цветом, достигнутая благодаря коротким ярким мазкам — ярко-красным, сочным индиго-синим, густо-зеленым, была продемонстрирована скорее художником-практиком, чем теоретиком[55].
Молодые художники «Бытия» отреагировали на социальную и художественную ситуацию своего времени сходным образом, выразив себя в изображении природы. Их работы были красочными и фактурными, хотя они не ограничивались только живописными пейзажами, но также рисовали натюрморты и отдельные портреты.
Сам факт, что группа «Бытие» выступала за фигуративную живопись, надеясь положительным утверждением жизни предложить свое решение в бурные времена, уже был революционным актом.
В их намерения никогда не входила борьба против других художественных направлений и групп. Это ясно выражено в письме Бенатова Сретенскому полвека спустя, где он описывает визит Камиллы Грей[56], которая приехала к нему в Париж. Она собирала материалы для своей книги «Великий эксперимент в русском искусстве» и искала работы конструктивистов, Татлина, Малевича и Кандинского. Ее не интересовало фигуративное искусство, и она настаивала на том, что позиция «Бытия» была протестом против передвижников, конструктивистов и супрематистов. Бенатов не соглашался с ней и, как один из основателей группы, попытался объяснить свою точку зрения, но так и не смог ее убедить. Однако их разногласия имели положительные последствия, поскольку позднее он написал письмо, в котором разъяснял истинную цель их объединения.[57]
Бенатов написал еще несколько писем Сретенскому, жалуясь, что в последующих публикациях [58] об их обществе ни он, ни Сергей не упоминаются. Впрочем, это не вызывает удивления, поскольку оба они были эмигрантами, а в годы репрессий было гораздо безопаснее вообще не называть их имен. В своих письмах Бенатов, который был первым председателем общества, заявил, что идея его создания возникла после посещений коллекций Щукина и Морозова, где был представлен весь новейший французский авангард, хотя именно Сезанн был главным источником вдохновения. Однако в более поздних публикациях другие художники утверждали, что и они тоже внесли значительный вклад в создание общества. После 1922 года, когда Бенатов и Сахаров покинули страну, председателем «Бытия» стал Лебедев-
Шуйский, а позднее Кончаловский, в качестве почетного председателя, хотя на самом деле кажется, что основной движущей силой был все-таки Сретенский.
Группу «Бытие» приветствовал и хвалил их современник, искусствовед В.М. Лобанов[59]:
«Члены этой художественной организации выразили свои творческие устремления в красивых и ярких поисках, стремясь через живописное искусство и мастерство изобразить окружающую природу глазами нового человека» [60].
Выражение «новый человек» обращено к экзистенциальному аспекту названия «Бытие». Другой современный критик не верил, что молодые ВХУТЕМАСовцы[61] сами смогли выбрать себе имя с таким глубоким философским смыслом, и приписывал эту заслугу их учителю Кончаловскому[62].
Соколов-Скаля, один из членов «Бытия», анализируя положение молодых студентов-художников, высказал предположение, что им следует выработать собственное отношение к происходящему. Большинство из них было заинтересовано в том, чтобы своим искусством каким-то образом служить новому государству. Этот импульс давал широкие возможности для творчества и развития идей, и поэтому молодые художники с восторженным ожиданием отнеслись к обещанию создать новое утопическое государство. Одни рисовали большие жанровые полотна, разработав свои собственные строгие правила композиции, цвета, глубины, света и текстуры. Другие считали, что сейчас не время заниматься обновлением станковой живописи, и обратились к монументальным настенным изображениям, поощряемым социалистическим руководством. Третьи посвятили себя искусству плаката, иногда приближаясь к примитивизму, а в других случаях прибегая к абстракции. Все имело свое место, но заметно отличалось способом выражения. Каждый черпал собственное вдохновение из какого-то источника или от учителя, и было общее стремление к будущему[63].
Сергей разделял то же рвение:
«Я торопился жить: боялся потерять каждый час, стремился приобрести максимум познания не только в области моего искусства, но и вообще; много работал как живописец в моем ателье, просторном и спокойном» [64].
В самый беспокойный и тяжелый период социальных волнений и нехватки самого необходимого Сергей, несмотря ни на что, продолжал свои экзистенциальные поиски. Чудовищные бытовые условия только усиливали его стремление найти решение. Его мастерская находилась в том же здании, что и мастерская другого члена «Бытия», Сретенского, при этом довольно далеко от его дома и института. Однако Сергей считал, что хотя туда было непросто добираться, но оно того стоило — покой и умиротворение облегчали его работу.
Несмотря на то что происходило и с группой, и с обществом в целом, Сергей продолжал свой собственный личный поиск смысла жизни и способа выражения вечности в живописи:
«На площади Борьбы у меня было ателье, там занятие мое живописью сопровождалось постоянно мыслью о переходе к
В дополнение к этому примеру того, как под воздействием красоты он легко терял представление о времени, он также описывает другой подобный эпизод, когда он писал портрет сестры[66], продолжая свои размышления о вечной жизни.
Поделиться книгой: