Трижды замужем (СИ)

— Поехали ко мне? — спросила я его. Даже в темноте было видно, как он покраснел и молча кивнул. Зайдя в квартиру, я усадила его на кухне, вручила последний номер «Нового мира» и отправилась в ванную смыть грязь после рабочего дня. Сначала я хотела применить свой излюбленный приём — выйти к нему обнажённой, но потом решила, что это слишком и может напугать мальчика так, что он и вправду онемеет. Облачившись в шёлковый халатик на голое тело, вышла из ванной и стала заваривать чай, готовить бутерброды, рассказывая о своей школе, первом муже и всякой ерунде. Пусть мальчик успокоится и помолчит. Халат распахивался то сверху, то снизу, являя его взору мои прелести и настраивая юношу на неизбежность того, что должно произойти.

Я будто и не обращала на это внимание, небрежно поправляя пояс. В голове мелькала рассудительная мыслишка, мол, зачем ты, Наташка, это делаешь, оставь мальчика в покое, успеет он насладиться запретными играми, но новая мысль отталкивала первую. Уже растревоженная ожиданием близости с мужчиной, я доказывала сама себе, что всё равно у него кто-то будет первым, так почему же не я… Рассудительная Наташа обозвала меня самыми последними словами и, похоже, победила. Мы допили чай, доели бутерброды.

Я убрала посуду в раковину.

— Уже поздно, тебе пора, и, повернувшись к нему спиной стала мыть посуду. Под тонкой тканью явственно обрисовался изгиб спины и всё, что ниже. Он поднялся, подошёл сзади и, обхватив меня двумя руками, прошептал:

— Пожалуйста, не прогоняй меня…

Рассудительная Наташа ахнула и испарилась. Осталась женщина, соскучившаяся по мужской ласке.

Я повернулась к нему лицом, он опустился на колени, развязал пояс, халат упал на пол. Уткнувшись головой в мой живот, рыжий мальчик покрывал моё тело горячими поцелуями. Я подняла его, сняла очки и стала медленно раздевать, целуя шею, губы, плечи. Он был по-мальчишки худ, но очень хорошо сложён — широк в плечах, тонок в талии. Не выпуская друг друга из объятий, мы отправились в спальню, и, поощряемый мною, он вполне прилично справился с первым боевым крещением. За первым разом последовал второй, мальчик был готов продолжать ещё, но я шепнула ему:

— Пора, уже поздно, дома будут волноваться. Я тебе вызову такси.

Он смотрел на меня сияющими счастливыми глазами:

— Меня зовут Женя. Я уже три месяца люблю тебя больше всех на свете, а ты не обращала на меня никакого внимания. — Он совсем не заикался.

Так в моей жизни появился рыжий Женя, мой новый любовник. Он заканчивал школу, готовился к выпускным экзаменам, но каждый вечер приезжал ко мне совершенствовать своё мастерство. Учился всему Женя легко и быстро, тестостерон перехлёстывал у него через край, да к тому он был щедро награждён от природы великолепной пиписечкой.

Я вспомнила, как на горячей сочинской гальке, прошептала своему москвичу: «Я хочу поцеловать твою пиписечку…» Он обиделся: «Это у тебя пиписька…» Я ему объяснила, как глубоко он ошибается: вот у меня-то, как раз, всё расставлено по своим местам: пиписечка отдельно — влагалище — отдельно. А мужчин пиписечка она и есть пиписечка, только многофункциональная, и нечего обижаться. Или он предпочитает, чтобы я ему шептала: «Можно поцеловать твой мужской половой орган?» или «…твой член». Только «член» у меня ассоциируется с комсомолом, партией или сборной, скажем, по футболу. Если отбросить в сторону все матерные слова, которым называется эта самая штуковина, отличающая мужчину от женщины, то чего только не напридумывали. Мои однокурсницы на перемене делились впечатлениями, захлёбываясь от восторга: «Он пять раз вбил в меня ночью свой гвоздик…», «он три раза бросил палку», а третья сокрушалась, что «его шарик оказался сдутым». Значит, я должна ласкать и целовать его «гвоздик», «палку» или «шарик»?

Женечка благополучно сдал экзамены, отпраздновал свой выпускной бал и явился ко мне через два дня поздним вечером. Я его не ждала, понимая, что мальчику нужно со своими ровесниками отгулять окончание средней школы, и он поднял нагую меня с постели, длинным настырным звонком в дверь. Взяв на руки, отнёс в спальню, нежно целовал, а потом проник в меня и долго-долго не мог оторваться. Я уже взлетала несколько раз в небеса, а он не мог никак успокоиться… Наконец, откинувшись на подушку, он произнёс:

— Наташа, мне нужно с тобой поговорить серьёзно…

Мама дорогая, уж не жениться ли он задумал?

— Я тебя слушаю, солнышко моё, что стряслось?

— Наташа, я тебе изменил…

Вот это да! Радости моей не было предела, но всё-таки где-то какой-то червячок шептал: «И чего же ему со мной не хватало? Стара, видать, для него уже…».

Я уткнулась лицом в подушку.

— Наташа, Наташа, ты не плачь… — мальчик целовал мои плечи, — это моя одноклассница, она давно за мной бегала, а на выпускном выпили и… ну, сама понимаешь…

Я всё прекрасно понимала. Мой рыженький Женечка решил проверить свою мужскую силу ещё на ком-то:

— Надеюсь, ты был на высоте? — я повернула к нему своё смеющееся лицо.

— Я… я… (ой, только бы не начал опять заикаться)… — он не удержался и похвастался — она сказала, что я лучше всех…

БОРИС

Прошли две недели. Женечка испарился бесследно, похоже наслаждался новыми отношениями. Позвонила мама и стала вычитывать, вот, я совсем пропала, а родители не молодеют, и совести у меня нет… Я сослалась на занятость и пообещала завтра приехать. Не успела я положить трубку, как телефон зазвонил вновь, видно мама ещё не всё высказала. Я как раз собралась на перерыв и бросила раздражённо:

— Мама, завтра обо всём поговорим…

— Извините, — из трубки донёсся приятный баритон, — можно поговорить с Натальей Андреевной?

— Да, я Вас слушаю. — И кому это я понадобилась?

— Наталья Андреевна, с Вами говорит Терещенко Борис Евгеньевич. Мы могли бы поговорить?

— А что Вам собственно нужно? — Терещенко? Что-то знакомое… — Он тут же ответил:

— Я Женин папа.

— Господи, что с ним случилось?

— Ничего такого особенно, так мы могли бы поговорить?

— Хорошо, подождите меня после работы. Вы ведь знаете, где я работаю. — Конечно знает, раз позвонил.

— Софа, подмени меня, пойду перекушу, — попросила я свою коллегу и отправившись в подсобку, поставила чайник. «Чего ему от меня понадобилось? О чём это он собирается со мной поговорить? Уговаривать, чтобы я отцепилась от его малолетнего сыночка? Так он меня сам бросил…» — размышляла я, поедая свой бутерброд и запивая чаем.

К концу дня я и думать забыла о звонке и вспомнила лишь увидев у входа, прогуливавшегося взад вперёд, мужчину.

Когда он подошёл ко мне, я была поражена его сходством с сыном. Передо мною был Женя, повзрослевший на двадцать лет, высокий широкоплечий, только рыжие волосы коротко подстрижены. Я не могла отвести от него взгляд и что-то ёкнуло в районе диафрагмы и подогнулись ноги. Вот те раз! Похоже, я влюбилась с первого взгляда. Влюбилась! Я! Которая никогда в жизни не верила в эту муру про любовь с первого взгляда. Из всех мужчин в этом мире влюбилась в папу моего бывшего любовника, да к тому же женатого мужчину! Альбертик не в счёт, это была дурь малолетней школьницы. Что же с этим всем делать? Хорошо, что вечер и на улице темно, потому что всё это было на моей физиономии написано крупным почерком.

Вот когда я поняла слова Мастера, рассказывающего сошедшему с ума Ивану: «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!»[1], только, похоже сейчас она поразила одну меня.

— … и уже две недели, практически, не показывается дома, — только сейчас до меня дошло, что рыжий папа мне что-то говорит. — Наталья Андреевна, Вы меня слышите?

— Да, да, только давай на ты, а то я себя чувствую Жениной училкой. Я не знаю, где он, я его уже две недели не видела. А как Вы… ты узнал, что я… что мы… Надеюсь, особых претензий ко мне нет? Скажите спасибо, что мальчик перестал заикаться.

— Мы живём здесь рядом, знаешь где кафе? Так там во дворе. Я, возвращаясь с работы, видел несколько раз вас с Женькой. Вот маленький гадёныш, ему нужно готовиться к вступительным в институт, а он где-то шляется. Ладно, извини Наташа, я пошёл.

«Как пошёл, куда пошёл, — кричало всё внутри меня, — я не хочу, чтобы ты уходил», — но я лишь кивнула в ответ головой.

Теперь закончив смену и выйдя на улицу, я крутила во все стороны головой в ожидании случайной встречи с Борисом. Спустившись к кафе, заходила во двор и смотрела на все светящиеся окна, в дурацкой надежде увидеть знакомый силуэт. Однажды чуть не столкнулась с Женей. Он стоял под фонарём в обнимку с девочкой, ставшей на цыпочки, и целовался взасос. Я скользнула в открытую дверь кафе, переждала там полчаса и ушла. Не хватало, чтобы Женя, увидев меня, решил, что я бегаю за ним.

Все мои мысли были заняты рыжим папой Борей. Мысли чистые и романтические: вот мы за ручку гуляем по парку, или сидим рядом в кинотеатре, или просто разговариваем, глядя друг другу в глаза.

Прошло месяца полтора. Выйдя вечером после работы, я даже не увидела, а почувствовала, что он рядом. На другой стороне улицы стоял и курил рыжий широкоплечий мужчина. Он подошёл ко мне:

— Добрый вечер, Наталья, я вот пришёл рассказать Вам… тебе, что Женя сдал все экзамены и, похоже, поступил.

«Да, конечно, ради этого ты меня ждал…» — подумала я, но вслух произнесла:

— Я очень рада.

— А почему бы нам это не отпраздновать? Я чертовски проголодался, а, Наташа? Пошли в ресторан «Украина», у меня там друг администратор, нас вкусненько накормят.

«Тебе, что, не с кем праздновать? Пойдём лучше ко мне, я что-нибудь приготовлю, и мы, наконец, останемся вдвоём и я буду целовать твои тёплые губы», — но вслух сказала:

— Хорошо, пошли.

Народу было мало, нас посадили в уголок, официант принёс гору закусок, Фима ходил между столами и играл на скрипке. Я пила и ела, не чувствуя вкуса, смеялась в ответ на его шутки, а мысленно ощущала под ладонью жёсткую упругость его рыжих коротких волос, небритость щеки и кольцо крепких мужских рук вокруг моего тела.

Вечер закончился. Борис проводил меня до троллейбуса и мы расстались словно добрые старые друзья, кинув на прощанье: «Пока»

СОФОЧКА

Через два дня Борис позвонил мне на работу и предложил сходить вместе в кино.

— Наташа, мы должны пойти посмотреть. В Старом кинотеатре за мостами идёт «Зеркало» Тарковского, билеты все проданы, но я достал.

Больше всего в его взволнованной речи мне понравилось местоимение «мы». Я ходила по читальному залу и повторяла про себя: «Мы… мы… мы должны пойти…», пока Софа не остановила меня вопросом:

— Наталья, с тобой всё в порядке, ты здорова? Хочешь сходить попить чаю?

Софа на год старше меня. Мы начали работать практически одновременно. Своё дело она знала в совершенстве. Она окончила местный пединститут факультет иностранных языков, осталась в городе из-за своих пожилых родителей. В библиотеку её устроил старый военный друг её отца, который работал в обкоме на какой-то важной должности. По-моему, разбуди её ночью и спроси, где находится та или другая подшивка старых газет, она ответит без запинки, не раздумывая ни минуту ещё и перескажет содержание передовицы. Если мне нужно было что-то разыскать по-быстренькому, я не рылась в каталоге, а прибегала к помощи Софы.

Родители Софы поженились в 1945 году. Её отец, провоевав всю войну и вернувшись, узнал, что его жену и троих детей расстреляли фашисты. Софина мама чудом уцелела, прикрытая в яме, куда их привели на расстрел, телами своих родителей. Она выползла ночью, вся в крови, доползла до ближайшей деревеньки, где рискуя собственной жизнью, её прятала украинская семья. Этих тётю Лену и дядю Никифора Софа считает своими дедушкой и бабушкой. Полненькая свеженькая, как сдобная булочка, она уродовала себя, как только могла. Большие серые глаза прятались за линзами круглых очков, каштановые с рыжиной волосы Софа стягивала аптечной резинкой и скручивала на затылке в старушечий узел. Туфли Софа носила, похоже, папины, а юбку и блузку той самой деревенской бабушки Лены. Если я попаду когда-нибудь в ад, то лишь за то, как я донимала бедную девушку.

— Софа, — говорила я ей, — ты знаешь, что после двадцати пяти лет вредно оставаться девственницей. Твоя плева становится жёсткой, как выдубленная кожа и тебя придётся вскрывать хирургическим путём.

Софочка краснела и бледнела:

— Наташа, что ты такое говоришь, как же можно. Я ничего про это и слушать не хочу.

Умница, эрудитка, читающая в подлиннике Шекспира и Байрона на английском и Стендаля с Мопассаном на французском, она верила всей этой чепухе, которую я плела.

— Софа, ты должна срочно отдаться первому встречному, вот, например… э-э-э… О! Дедушке Ленину!

В зал вошёл высокий упитанный мужчина лет пятидесяти. В тёмных густых волосах серебрилась седина, карие, чуть навыкате глаза, крупные черты лица. Это был наш постоянный читатель, Левин Владимир Ильич, врач-гинеколог, обладатель одной из самых больших частных библиотек в городе. С моей лёгкой руки мы его называли не иначе, как «дедушка Ленин». В руках он нёс завернутый в газеты свёрток. Он был одним из немногих, кому мы разрешали уносить журналы домой.

— Вот, Софочка, подходящий кандидат, — я подозревала, что он её нравился, — а если что- нибудь между вами не заладиться, он тебя скальпелем «вжик…» У Софы на глазах появились слезинки и, убрав со стола стопку книг, она молча отправилась в хранилище. Какая же я сволочь! Я отправилась следом за ней и встала перед ней на колени:

— Софа, ну ты прости меня, дура я, а ты так и относись ко мне.

— Наташа встань, встань, я тебе сказала, — она тянула меня за плечи, — сейчас кто-нибудь сюда зайдёт и что подумает, встань…

Я покачала головой: — Не встану, пока ты меня не простишь…

— Всё, всё, простила, только прошу тебя, Владимир Ильич уважаемый женатый человек, а ты о нём такие… пошлости…

У меня язык чесался ляпнуть ей, что «женатому и уважаемому человеку» ничего не может помешать помочь бедной девочке избавиться от проклятой девственности, но вовремя промолчала. А из зала слышен был его голос:

— Софочка, деточка, я к Вам…

ЗЕРКАЛО

Маленький зал Старого кинотеатра не мог вместить всех желающих посмотреть «Зеркало». Многие стояли, некоторые сидели просто на полу. Нам в соседки досталась десяти пудовая женщина, занявшая полтора сидения. Остальные полтора достались нам с Борей на двоих. Мы пристроились в последнем ряду в углу, он обнимал мои плечи правой рукой. Наши щёки соприкасались, мы впервые были в таком тесном физическом контакте. В зале было душно и жарко, я сбросила лёгкий плащ и положила себе на колени. Свет потух, было тихо, публика погрузилась в странный мир то ли фантазий, то ли сновидений маленького мальчика о своей маме. Природа, и тишина, и беззвучие затянули в себя с первых кадров. Восхищённо уставившись на экран, я созерцала первых десять минут. Вдруг Боря взял меня за подбородок свободной рукой, повернул к себе моё лицо и стал целовать в губы, сначала легко, постепенно становясь всё настойчивей и настойчивей, вкус его поцелуев был восхитителен. Руку он опустил, я ощутила её на своём колене, поглаживающую тонкий капроновый чулок. Замерев, слегка раздвинула ноги. Поняв это, как приглашение, он стал смело пробираться наверх к тонкой полоске обнажённой кожи между краем чулка и трусиками, отодвинул резинку и углубился в, ждущую его ласк, заветную складку. Борины пальцы нащупали крохотный бугорок, стали массировать и поглаживать, пробираясь вглубь. Я уже ничего не видела, погружённая в собственные ощущения, ожидая разрядки и боясь вскрикнуть, Судорога пронзила нижнюю часть тела, парализовала на мгновение ноги и наполнила тело острым наслаждением. Он целовал меня, я отвечала. Толстая соседка пару раз недовольно оглянулась, привлечённая странной вознёй сбоку. Больше никто не обращал на нас внимания, любуясь обнажённой Тереховой под душем, сексуальной цепочкой родинок, сбегающих по её шее к плечу. Мы не могли выйти, продолжали целоваться и не заметили, как окончился фильм и зажёгся свет. Взявшись за руки, пробрались к выходу, сели на трамвай и поехали ко мне.

Смутно помню, как мы раздевались, ласкали друг друга, обнимались, но не успев дотронутся до меня, он вздрогнул пару раз и кончил. Отвернувшись, сел на кровати спиной ко мне, опустив лицо в ладоши:

— Я знал, я так и знал, что ничего у меня не получился… — он потянулся за одеждой.

— Боря, Боренька, подожди, ты куда, — сев близко к нему, обняла руками его спину, прижалась, — какая ерунда, бывает, иди ко мне, всё будет хорошо.

Он обнял меня, целовал мои волосы, лоб, щёки:

— Ничего не будет хорошо, мне тридцать семь лет, я законченный импотент…

— С чего ты взял, кто тебе такое сказал? — я удерживала его изо всех сил, чтобы он не встал, не ушёл. Я боялась, что у него вдруг вырастут крылья и он улетит в окно. Чёрт с ним с этим сексом, мне вполне достаточно было обнимать, чувствовать его совсем рядом.

Боря рассказал мне свою историю.

Они познакомились с Ритой на первом курсе и сразу влюбились со всей пылкостью юности. Были они молоды и неопытны, и Боря, желая близости, быстренько на ней женился. То ли по незнанию, как обращаться с девушками, то ли строение у Риты такое, но ей было очень больно, текла кровь, они перепачкали всю постель. «Вот они девичьи страхи, — вспомнила я свой первый сексуальный опыт».

Потом она долго не подпускала его к себе, через пару месяцев забеременела, её тошнило, ей было плохо и она опять держала мужа на расстоянии. Тяжёлые роды — и снова муж спал в другой комнате. Так и тянулась их супружеская жизнь. То у нею была менструация и живот болел неделю до того и неделю после, то болел маленький Женя. Она спала с молодым мужем не чаще раза в месяц, делая ему большое одолжение. Однажды, вернувшись домой после какой-то пьянки на работе, он возжелал свою жену, Рита ему отказала и, распалённый, фактически взял её силой. Она отбивалась молча, потом стала орать и оба не заметили, что в комнату вошёл заспанный Женька, проснувшийся от шума. Ему было лет пять. Он стал реветь, подбежал обнял Риту и кричал:

— Папка, ты плохой, ты зачем маму убиваешь.

Они его успокоили, как могли. С тех пор Женя стал заикаться, а Борис больше никогда не притронулся к своей жене. А когда он попытался завести интрижку на работе с одной симпатичной дамочкой, у него ничего не получилось.

«Женщины! Что же вы делаете со своими мужчинами, — думала я на протяжении этого горестного монолога. — Откуда это непонимание, игнорирование естественных потребностей своих и самого близкого любимого человека?»

— Почему, почему же ты не ушёл от неё, не развёлся? Как можно так жить?

— Куда уходить и зачем? Я очень люблю Женьку, не хочу, чтобы мальчик рос без отца, — он повернулся ко мне. — Вот зачем я тебе нужен, ты такая молодая, горячая, найдёшь себе настоящего мужика.

— Я никого другого не хочу, а ты рано на себе поставил крест. Спи, ложись, я принесу тебе попить.

Я напоила Борю чаем с мёдом, и он вскоре задремал. Мне не спалось. В голове всё перемешалось: вот он здесь рядом со мной, такой родной, такой тёплый. Ему скоро сорок, а он не познал настоящей радости совокупления, чувства взаимного поглощения, наслаждения обладанием любимой и любящей женщиной. Как бы мне хотелось всё это подарить ему!

Почему все только и говорят о красоте женского тела, а как хорош мужчина, лежащий рядом со мной. Широкие плечи, поросль рыжих волос на груди, которые хочется гладить без конца, плоский живот с крепкими мышцами, твёрдые соски мужской груди, полный атавизм, созданные, чтобы лизать их язычком. А как он пахнет! Лёгкий запах сигарет, здорового мужского тела. «Нет, — подумала я, — мужчина-импотент не может так пахнуть», — и с этой мыслью уснула, положив руку ему на пах. Мне приснился сон, что Боря обнимает меня, притягивает к себе, целует в шею, а под моей рукой наливается волшебной силой его, обиженная женщинами, пиписечка. Я сжимаю её рукой, я желаю его так, как никого никогда не желала до сих пор. Открыв глаза, осознаю, что это не сон, а реальность. Увидев, что я проснулась, он потянулся к моим губам. Не отрываясь от его губ, я скользнула под Бориса, приняла его внутрь. Я была счастлива, не каким-то эфемерным, феерическим счастьем, а реальным, осязаемым: в ритмичных движениях тела, лежащего на мне мужчины, в его дыхании на моём лице, в нашем полном растворении друг в друге.

ГОД СЧАСТЬЯ

Боря полностью заполнил мою жизнь, каждую секунду, минуту, неделю, месяц моего существования. Я спешила домой в те дни, когда он приходил и оставался. Приводила себя в порядок, готовила ужин и ждала своего любимого. Душа пела только от одного вида его тапочек в прихожей и зубной щётки в стаканчике на полочке в ванной, которую он и повесил. Женя приезжал на выходные домой и это время Борис проводил с семьёй. Остальные дни недели, практически, все проводил у меня. После ужина я мыла посуду, а он рассказывал о том, что на работе девочки-лаборантки стали обращать на него внимание. Я фыркала и бросала негодующие взгляды через плечо. Он притягивал меня к себе на колени, смеясь:

— Что ревнуешь, а, признавайся, ревнуешь?

Я отбивалась руками в мыльной пене:

— Ещё чего придумал? Ревную… — и, наскоро вытерев руки об передник, обнимала и целовала любимые губы, целовала до остановки дыхания. Он разворачивал меня лицом к себе. Летели на пол трусики, за ними передник и халатик, его руки сжимали мою грудь и нетерпеливая плоть проникала внутрь…

Я устраивала ему эротические сюрпризы. Отыскав у мамы свою старую школьную форму, укоротила её до длины теннисной юбочки, пришила белый воротничок. С трудом, но натянула всё это на голое тело. Заплела волосы в две косички с большими капроновыми бантами. При малейшем движении или наклоне взору моего мужчины открывалась восхитительная картина. В другой раз соорудила себе кружевной передник из старой занавески по примеру Булгаковской Геллы. Только Боря ни в какие игры играть был не готов — его терпения хватало лишь дотащить меня до дивана или опрокинуть в «пятую позицию» на кухонный стол, сметая хлебницу и солянку. Он восполнял всё потерянное за время своей бедовой юности.

Наступило лето. В конце июня мы с Иришкой отправились в школу на десятилетие встречи выпускников. Только одни мы и остались холостые и неженатые. Многие явились с жёнами и мужьями. Паша привёл свою супругу, хорошенькую синеглазую девушку с мягкими русыми волосами. Он бережно вёл её под руку и представил мне:

— Моя вторая половинка… У нас подрастает…