Оглянись во гневе

Элисон (откинувшись в кресле). Я думала, после ванны будет прохладно, а все равно опять жарко. Господи, хоть бы он потерял где-нибудь эту проклятую трубу.

Елена. Полагаю, это в мою честь.

Элисон. Мисс Друри скоро нам наверняка откажет. Слава богу, что ее сейчас нет дома. Нет, ты послушай этот ужас.

Елена. Он пьет?

Элисон. Пьет? (Заметно озадачена.) Нет, он не алкоголик, если ты это имеешь в виду...

Обе молчат, слушая трубу.

Кончится тем, что сюда сбегутся все соседи.

Елена (размышляет вслух). Он играет так, будто собирается прикончить кого-нибудь. Меня, конечно, в первую очередь. Я ни у кого не видела в глазах такой ненависти. Это даже пугает. (Идет к буфету за помидорами, свеклой, огурцами.) И странным образом волнует.

Элисон (причесываясь перед зеркалом). Он когда-то даже орга­низовал джаз. Тогда он был студентом, еще до нашего зна­комства. Судя по всему, он решил вернуться к этому делу, а кондитерский киоск прикрыть.

Елена. Клифф влюблен в тебя?

Элисон (на мгновение перестает причесываться). Нет... не думаю.

Елена. А ты сама? Ты смотришь на меня так, будто я задала странный вопрос. В твоем положении ты можешь быть впол­не откровенна со мной. Я просто хочу помочь. По обычным понятиям, вы ведете себя друг с другом, мягко выражаясь, довольно странно.

Элисон. Ты хочешь сказать, что видела, как мы обнимались?

Елена. Ну, теперь вы это делаете реже. Может, он стесняется меня даже больше, чем Джимми?

Элисон. Мы очень привязаны друг к другу, не больше.

Елена. Серьезно, милая? Так просто не бывает.

Элисон. Ты хочешь сказать, что обязательно должно быть что-то физическое? Может быть, что-то и есть, только это со­всем не страсть. Это отдых, радость — как теплая постель. В ней так хорошо и удобно, что ради другого удовольствия лень даже двинуться.

Елена. Не очень я верю в такую лень.

Элисон. А у нас так.

Елена. А как же Джимми? Все-таки он твой муж. Ты же не скажешь, что он это одобряет?

Элисон. Трудно тебе объяснить. Джимми называет это принципом преданности и требует его точного соблюдения. Предан­ности не только по отношению к нему и его убеждениям, к его настоящему и будущему, но еще и к его прошлому. По отношению к людям, которых он уважает и любит, которых любил. К близким друзьям, которых я в глаза не видела и которые мне, может, и не понравились бы. К его отцу, он год назад умер. Даже к женщинам, которых он любил. Понимаешь?

Елена. А ты сама понимаешь?

Элисон. Стараюсь понять. Но я не могу приучить себя видеть вещи его глазами. Я думаю, он в чем-то не прав.

Елена. Что ж, это обнадеживает.

Элисон. Мы ладим с Клиффом потому, что он добрый и ласко­вый и очень нравится мне. Но это счастливый случай. У нас все хорошо потому, что Клифф по-настоящему хороший человек. С Хью было иначе.

Елена. С Хью?

Элисон. С Хью Тэннером. Он и Джимми друзья с детства. Мисс Тэннер — его мать.

Елена. Понимаю, это она определила его в кондитеры?

Элисон. Ну, вот. Когда мы с Джимми поженились, у нас совсем не было денег — было что-то около восьми фунтов, и не было квартиры. У него даже работы не было. Он год как кончил университет. (С усмешкой.) Или, лучше сказать, уни­верситет его кончил. Джимми говорит, что его университет даже не из красного кирпича, а так, из белой плитки. Короче говоря, мы поселились у Хью. Он жил над каким-то складом в Поплар.

Елена. Да, я помню штемпель на твоих письмах.

Элисон. Вот там я и оказалась в свою первую брачную ночь. Мы с Хью сразу невзлюбили друг друга, и Джимми это по­нял. Он страшно гордился нами обоими, ему очень хотелось, чтобы мы сблизились. Он вел себя, словно ребенок, хваста­ющийся своими игрушками. У нас было что-то вроде свадь­бы. Мы сидели втроем и старательно накачивались дешевым портвейном, который они принесли. Хью чем дальше, тем больше держался с иезуитской оскорбительностью. У него на это редкий дар. Джимми впал в мрачное настроение, а я слушала их разговоры и чувствовала себя полной дурой. Впервые в жизни я оказалась вырванной из своего круга людей, без семьи и друзей. И ведь я сожгла свои мосты. Я знала, что буду выглядеть жалкой идиоткой, если после всех этих скандалов из-за Джимми пожалуюсь папе и маме. Я хорошо помню, это было как раз накануне всеобщих вы­боров, Найджел тогда выдвигал свою кандидатуру в парла­мент. Все его время уходило на избирателей. Он, я знаю, сумел бы успокоить и поддержать меня.

Елена (выходя на середину комнаты). Дорогая, почему же ты не пришла ко мне?

Элисон. Ты была где-то на гастролях.

Елена. Да, верно.

Элисон. Несколько месяцев, которые мы прожили в Поплар, были сущий кошмар. Пусть я неженка, капризуля и зазнайка, только мне казалось, что я попала в джунгли. Я не могла себе представить, чтобы два человека, два образованных че­ловека, могли быть настолько жестокими, непримиримыми. Мама всегда говорила, что Джимми ужасно безжалостен, но она не знала, что собой представляет Хью. Это был чемпион по безжалостности. А когда они были вместе, это было что-то чудовищное. Во мне они видели заложника из того соци­ального лагеря, которому объявили войну.

Елена. На что же вы жили все это время?

Элисон. У меня было несколько акций, и какой-то ничтожный процент они приносили, но существовать на это, конечно, было невозможно. Ведь когда мама узнала, что я выхожу замуж за Джимми, она заставила меня передать ей все день­ги под опеку.

Елена. Это ее право.

Элисон. Но Джимми и Хью быстро нашли выход из положения. Они первоклассные стратеги. Они стали через меня наби­ваться в гости к знакомым Найджела, к моим, к друзьям отца — всюду: к Арксденсам, Тарнаттсам, Вайнсам...

Елена. Даже к Вайисам?

Элисон. Во все дома, куда я имела доступ. Твои друзья оказа­лись среди немногих, кого мы случайно пропустили. Все это была для них вражеская территория, а я — заложница. Из нашего штаба в Поплар мы совершали набеги на террито­рию противника — в фешенебельные кварталы. Под прикры­тием моего имени мы прорывались всюду — на коктейли, воскресные праздники и даже раз гостили за городом. Я все надеялась, что у кого-нибудь лопнет терпение и перед нами захлопнут дверь, но никто не решался. Все они были слиш­ком хорошо воспитаны, а может, просто жалели меня. Хью и Джимми презирали их за это. И мы продолжали свой раз­бой, поглощая чужую пищу и напитки. Курили чужие си­гары. Как грабители. Джимми и Хью были в восторге.

Елена. Представляю.

Элисон. Хью просто упивался своей ролью вандала-завоева­теля. Мне порой казалось, что он не прочь облачиться в со­ответствующий костюм — звериная шкура, остроконечный шлем, меч. Однажды он вытянул у старика Вайнса пять фунтов. Шантажировал его, разумеется. Люди были готовы пойти на что угодно, только бы избавиться от нас. А Хью ска­зал ему, что если мы не заплатим, то нас выгонят из квар­тиры. Впрочем, это была правда.

Елена. Я тебя не могу понять. Ты что, была не в себе?

Элисон. Мне было страшно.

Елена. Но как же ты позволяла им все это? Так распуститься! По крайней мере ты не разрешала им воровать серебряные ложки?

Элисон. Это исключалось правилами партизанской войны, а они старались их соблюдать. Вот когда Хью попытался соблазнить невинную девицу у Арксденсов, тогда нас впервые в общем-то выставили.

Елена. Просто немыслимо. Какую, собственно говоря, ты играла роль во всем этом? И зачем? Вот чего я не понимаю. Зачем вообще ты...

Элисон. Вышла за него замуж? Не так просто ответить. Когда наша семья вернулась из Индии, все казалось каким-то не­устроенным. Во всяком случае, папа был далек от меня, лег­ко раздражался. А мама... ну, ты знаешь маму. У меня же в голове была полная пустота. Не знала, зачем родилась, как говорит Джимми. Я очень отчетливо помню, как я его впервые увидела в гостях. Мне было двадцать лет. Мужчи­ны встретили его недоверчиво, женщины старались выка­зать презрение к столь странному существу, хотя и те и другие вели себя с ним не очень уверенно. Он приехал на велосипеде, это он мне потом сказал, и весь его пиджак был забрызган машинным маслом. Тогда был изумительный день, а он все время провел на солнце и, казалось, светился. На лице и на волосах его лежал золотистый отблеск. Глаза были какие-то особенно голубые и тоже солнечные. Он вы­глядел совсем юным и хрупким, несмотря на усталую склад­ку возле рта. Я знала, что беру на себя больше, чем смогу вынести, но выбора у меня не было. Знала бы ты, какой вопль ужаса и недоумения поднялся в доме! Но это только все ускорило. Уже и не столь важно было, любит он меня или нет. Джимми во что бы то ни стало решил жениться на мне. А мои делали все, чтобы помешать нам.

Елена. Да, ситуация не из приятных. Но их можно понять.

Элисон. Джимми ринулся в бой, размахивая топором, — такой хрупкий и полный огня. Я никогда не видала ничего подоб­ного. Он словно вышел из старой сказки о рыцаре в свер­кающих латах. Правда, латы его не так уж сверкали.

Елена. А Хью?

Элисон. С ним у меня отношения окончательно испортились. Он и Джимми ходили на политические митинги, где выступал Найджел, приводили с собой кучу друзей и устраивали скандалы.

Елена. Нет, он просто дикарь.

Элисон. Хью писал роман или что-то еще, и ему взбрело в го­лову, что нужно ехать за границу — в Китай, в общем к чер­ту на рога. В Англии, он говорил, нам нечего делать. Кон­серваторы опять на коне — он называл их шайкой кавалерственной дамы Элисон. Единственный выход — уехать и попытать счастья в другой стране. Он хотел, чтобы мы поехали с ним, но Джимми отказался. Вышел ужасный скандал. Джимми обвинил Хью в отступничестве и считал, что это позор — уехать навсегда и бросить родную мать на произвол судьбы. И вообще эта идея была ему не по душе. Они спо­рили целыми днями. А я уже мечтала о том, чтобы они оба уехали и оставили меня в покое. В конце концов они пос­сорились. Спустя несколько месяцев мы переехали сюда, а Хью отправился искать землю обетованную. Иногда мне приходит мысль, что мать Хью во всем винит меня. И Джим­ми тоже, хотя никогда не говорит этого. Даже не намекает. Но когда эта женщина смотрит на меня, я чувствую, как она думает: «Если бы не ты, все было бы хорошо. Мы были бы счастливы». Я не хочу сказать, что не люблю ее, нет. Она в общем очень милая женхцина. Джимми обожает ее в основ­ном за то, что она всегда жила в бедности. Вдобавок она откровенно невежественна. Я отлично понимаю, что это сно­бизм с моей стороны, но, к сожалению, это правда.

Елена. Послушай, Элисон. Тебе нужно решить, что делать даль­ше. У тебя будет ребенок, на тебя ложится новая ответст­венность. Раньше все было совсем иначе, ты рисковала толь­ко собой. Но больше так жить ты не можешь.

Элисон. Я измучилась. Я вздрагиваю, как только он входит в комнату.

Елена. Почему ты не сказала ему, что у тебя будет ре­бенок?

Элисон. Не знаю. (Угадав возможный ход мысли Елены.) Да нет, это его ребенок. Тут не может быть никакого сомнения. Видишь ли... (С улыбкой.) Я никогда никого больше не хотела.

Елена. Слушай, дорогая, ты должна сказать ему. Или он на­учится вести себя, как все нормальные люди, и будет забо­титься о тебе...

Элисон. Или?..

Елена. Или тебе нужно бежать из этого сумасшедшего дома.

Резкий звук трубы.

Зверинец какой-то. Что уж говорить о любви — он вообще не способен на человеческие чувства.

Элисон (указывая на комод). Видишь там медведя с белкой? Это мы — он и я.

Елена. Ну, и что это значит?

Элисон. Такая у нас игра: мишка и белка, белка и мишка.

На лице Елены полное непонимание.

Да, это похоже на помешательство, я знаю. Умопомеша­тельство. (Берет игрушки.) Вот это он, а это — я.

Елена. Так он еще и дегенерат!

Элисон. Совсем не дегенерат. Это все, что у нас осталось. Или — оставалось. Теперь даже белка и медведь стали другими.

Елена. С тех пор как я приехала?

Элисон. Эту игру мы придумали, когда остались одни после отъезда Хью за границу. Для нас это была лазейка, через которую можно было сбежать от всех проблем. Это был наш собственный тайный культ. Мы превращались в плюшевых зверушек с плюшевыми мыслями. У них была простая лю­бовь друг к другу. Игривые, беззаботные создания, в своем собственном уютном уголке. Глупая колыбельная для людей, которые не в силах оставаться человеческими существами. А теперь эти маленькие глупые зверушки погибли. Это была сама любовь, без всяких мыслей. (Кладет игрушки на место.)

Елена (сжимает ее руку). Послушай меня: ты должна с ним бороться. Бороться или бросить его. Иначе он погубит тебя.

Входит Клифф.

Клифф. Ты здесь, дорогая? Привет, Елена. Чай готов?

Элисон. Да, милый, готов. Позови, пожалуйста, Джимми.

Клифф. Ладно. (Кричит.) Эй ты, урод! Прекрати шум и иди пить чай. (Выходит на середину комнат.) Собираетесь куда-нибудь?

Елена (переходит налево). Да.

Клифф. В кино?

Елена. Нет. (Пауза.). В церковь.

Клифф (искренне удивлен). Вот как! Понятно. Вместе идете?

Елена. Да. Ты пойдешь?

Клифф. Видишь ли... Я... Я еще не все газеты прочел. Чай, чай, чай! Давайте же пить чай. (Садится у дальнего конца стола.)

Елена ставит тарелки на стол, садится слева и они прини­маются за еду. Элисон за туалетным столиком красит губы и пудрится. Появляется Джимми. Он кладет трубу на книжную пол­ку, подходит к столу.

Привет, старина. Садись пить чай. Спрятал бы ее куда-ни­будь подальше, свою адскую трубу.

Джимми. Она должна тебе нравиться. Если человек не любит хороший джаз, он не способен понимать ни музыку, ни лю­дей. (Садится у правого конца стола.)

Елена. Чепуха.

Джимми (Клиффу). Вот и аргумент в мою пользу. Ты знаешь, что Вебстер играет на банджо?

Клифф. Ты серьезно?

Елена. Он обещал в следующий раз захватить его с собой.

Элисон (про себя). Этого еще не хватало.

Джимми. В этом доме не умеют обращаться с газетами! Посмотрите. Я же их еще не видел, во всяком случае те, что заслуживают особого доверия.

Клифф. Кстати, можно мне почитать твой «Нью...»

Джимми. Нет, нельзя! (Назидательно.) Если тебе что-нибудь нужно — купи. Как я. Цена...

Клифф. Девять пенсов, продается в любом киоске. Ты жадина, старик.

Джимми. А зачем, между прочим, тебе читать? У тебя нет ни ума, ни интересов. Не в коня корм. Что, не правда?

Клифф. Правда, правда.

Джимми. Что ты из себя представляешь, жалкий провинциал?

Клифф. Ничего.