Помоги проекту - поделись книгой:
Потом он завёл часы и вышел из дома — у него было такое чувство, что великую стужу лучше встречать не в одиночестве.
Когда Муми-тролль добрался до купальни, небо стало бледнее и уже слегка зазеленело. Ветер улёгся, и мёртвый тростник на краю ледяной глади стоял неподвижно.
Муми-тролль прислушался, и ему послышалось, что сама тишина поёт тоненьким голосом. Наверное, это пел лёд, всё глубже проникая в море.
В купальне было тепло, на столе стоял синий чайник Муми-мамы.
Муми-тролль устроился на садовом стуле и спросил:
— Когда она придёт?
— Скоро, — ответила Туу-тикки. — Но не стоит так беспокоиться.
— Я беспокоюсь не из-за Ледяной Дамы, — отрезал Муми-тролль. — Я беспокоюсь из-за других. Из-за того, кто живёт под тумбочкой на кухне. Из-за этого, в моём шкафчике. И из-за Морры, которая только смотрит и ничего не говорит.
Туу-тикки потёрла нос и задумалась.
— Знаешь, есть много таких, которым не подходят ни весна, ни лето, ни осень, — сказала она наконец. — Странненькие, пугливые. Разные ночные существа и прочие, с которыми никто не считается и в которых никто не верит. Они прячутся целый год. А когда всё становится тихим и белым, и ночи — длинными, и все впадают в спячку — вот тогда они и выходят.
— А ты с ними знакома? — спросил Муми-тролль.
— С некоторыми, — кивнула Туу-тикки. — Например, того, под тумбочкой, знаю очень хорошо. Но он, похоже, предпочитает жить тайно, так что познакомить я вас не смогу.
Муми-тролль попинал ножку стола и вздохнул.
— Конечно, конечно, — сказал он. — Но я-то не хочу жить тайно. В этом новом мире никому и в голову не придёт спросить другого, что он делал раньше. Даже малышка Мю не хочет говорить про настоящую жизнь.
— Как знать, какая из них настоящая? — спросила Туу-тикки, прилепившись носом к стеклу. — А вот и Мю.
Малышка Мю распахнула дверь и со звоном швырнула серебряный поднос на пол.
— Парус — стоящая вещь! — крикнула она. — Но теперь мне нужна муфта. Из грелки для яиц, которую я утащила у твоей мамы, ничего не получилось, хотя я её всю изрезала. В таком виде её даже эвакуёжикам[3] стыдно отдать.
— Вижу, — заметил Муми-тролль, с печалью глядя на грелку для яиц.
Малышка Мю бросила грелку на пол, и невидимая бурозубка тут же уволокла её в печь.
— Ну, скоро она? — спросила малышка Мю.
— Думаю, скоро, — серьёзно ответила Туу-тикки. — Пойдёмте посмотрим.
Они вышли на мостки и принюхались. Вечернее небо было совершенно зелёным, и весь мир казался сделанным из тонкого стекла. Стояла оглушительная тишина, чётко прорисованные звёзды поблёскивали на небе и отражались во льду. Было очень холодно.
— Да, идёт, — сказала Туу-тикки. — Давайте-ка обратно.
Флейта под столом стихла.
Вдалеке шла по льду Ледяная Дама. Белая как стеарин, она становилась, если смотреть на неё через правое окошко, красной, а если через левое — светло-зелёной.
Стекло вдруг стало таким холодным, что аж больно, и Муми-тролль испуганно отдёрнул морду.
Они собрались у печки и ждали.
— Не смотрите туда, — сказала Туу-тикки.
— Ой, кто-то лезет ко мне на ручки, — воскликнула малышка Мю, удивлённо глядя на свои пустые коленки.
— Это мои бурозубки перепугались, — сказала Туу-тикки. — Посиди спокойно, они скоро уйдут.
Ледяная Дама шла мимо купальни. Наверное, она бросила взгляд в окно, потому что по полу пробежал ледяной сквозняк, и раскрасневшаяся от жара печка побледнела. Потом всё кончилось. Невидимые бурозубки засмущались и спрыгнули с малышки Мю, и все бросились к окнам.
Ледяная Дама стояла в тростнике спиной к ним. Она наклонилась и что-то разглядывала.
— Та самая белка, — проговорила Туу-тикки. — Она всё-таки забыла спрятаться.
Ледяная Дама приблизила своё красивое лицо к белочке и рассеянно потрепала её за ухом. Белочка как зачарованная смотрела в её холодные синие глаза. Ледяная Дама улыбнулась и продолжила свой путь.
А белочка осталась лежать, задрав лапки.
— Беда, — бросила Туу-тикки и поглубже натянула шапочку. Она открыла дверь, и в купальню ворвался белый пар. Секунду спустя она вернулась, захлопнула дверь и положила белочку на стол.
Невидимые бурозубки быстро принесли горячей воды и завернули белочку в подогретое полотенце. Но её маленькие лапки всё так же торчали вверх, стылые и печальные, и ни один усик не шевельнулся.
— Совсем мёртвая, — констатировала малышка Мю.
— Во всяком случае, она успела увидеть перед смертью что-то красивое, — дрожащим голосом сказал Муми-тролль.
— Ну да, — кивнула малышка Мю. — Но теперь уж что поделаешь, она всё равно умерла и ничего не помнит. А я сделаю из её хвоста отличную муфточку!
— Не сделаешь! — возмутился Муми-тролль. — Свой хвост она заберёт с собой в могилу. Надо её похоронить, верно, Туу-тикки?
— Хм… — протянула Туу-тикки. — Не знаю, какая ей радость от хвоста, если она уже умерла.
— Пожалуйста, — попросил Муми-тролль, — не повторяй всё время это «умерла». А то слушать неприятно.
— Кто умер, тот умер, — дружеским тоном отозвалась Туу-тикки. — Пройдёт время, и эта белка станет землёй, а из земли вырастет дерево, и по нему будут прыгать новые белки. Может, не так уж оно и печально?[4]
— Может, — Муми-тролль потёр нос. — Но всё равно завтра надо похоронить её вместе с хвостом и всем прочим. И устроить шикарные похороны, чтобы всё как положено.
Утром в купальне было холодно. Огонь в железной печке ещё горел, но невидимые землеройки явно утомились. Под крышкой кофейника, который Муми-тролль принёс из дома, обнаружилась корочка льда.
Не то чтобы Муми-тролль собирался пить кофе: при мёртвой белочке это было как-то неприлично.
— Мне придётся забрать свой купальный халат, — не без вызова сообщил он Туу-тикки. — Мама говорила, что на похоронах всегда холодно.
— Отвернись и считай до десяти, — велела Туу-тикки.
Муми-тролль повернулся к окну и стал считать. Когда он дошёл до восьми, Туу-тикки захлопнула шкаф и протянула ему синий халатик.
— Как ты помнишь, что это мой? — радостно удивился Муми-тролль. Он сунул лапы в карманы, но солнечных очков не нашёл.
Там было немножко песка и круглый белый камушек.
Он стиснул камушек в лапе. В его гладкости таилась вся безмятежность лета, казалось даже, что он всё ещё тёплый от солнца.
— У тебя такой вид, будто ты сам не знаешь, куда попал, — сказала малышка Мю.
Муми-тролль даже не взглянул на неё.
— Вы пойдёте на похороны или как? — спросил он с достоинством.
— Само собой, — отозвалась Туу-тикки. — Это была хорошая белка.
— Особенно хвост, — добавила малышка Мю.
Они завернули белку в старую купальную шапочку и вышли в щипучий мороз.
Снег скрипел под лапами, дыхание белым паром улетало вверх. Морда замёрзла так, что даже не наморщивалась.
— Ну и холодина, — восхитилась малышка Мю, скача по заледенелому берегу.
— Нельзя ли помедленнее? — попросил Муми-тролль. — Похороны всё-таки.
Он старался дышать коротко, чтобы не захлебнуться ледяным воздухом.
— А я и не знала, что у тебя есть брови, — с интересом заметила Мю. — А сейчас они побелели, и вид у тебя ещё глупее, чем раньше.
— Это иней, — строго сказала Туу-тикки. — И помолчи, мы ведь с тобой обе понятия не имеем, как себя ведут на похоронах.
Муми-тролль восторжествовал. Он донёс белку до дома и положил её перед снежной лошадью.
Потом он взобрался по верёвочной лестнице на крышу и спустился в тёплую сонную гостиную.
Он перерыл все ящики комода, перевернул всё вверх ногами, но так и не нашёл того, что искал.
Тогда он подошёл к маме и шепнул что-то ей на ухо. Мама вздохнула и перевернулась на другой бок. Муми-тролль шепнул ещё раз.
Мама ответила. Ответ пришёл откуда-то из глубин, оттуда, где живёт женская приверженность традициям:
— Чёрные ленточки… в моем шифоньере… на верхней полке, справа…
И мама снова погрузилась в сон.
А Муми-тролль принёс из-под лестницы стремянку и полез на верхнюю полку шифоньера.
Он нашёл коробку, в которой было всё необходимое на любой случай: чёрные ленточки в знак траура, и золотые ленточки для большого торжества, и ключи от дома, и венчики для шампанского, и клей для фарфора, и запасные шишечки для изголовья кровати, и тому подобное.
Муми-тролль вернулся с чёрной траурной ленточкой на хвосте и прицепил маленькую чёрную бабочку Туу-тикки на шапку.
Малышка Мю от ленты отказалась наотрез:
— Если мне грустно, необязательно показывать это всякими бантиками.
— Если тебе грустно, — выразительно произнёс Муми-тролль. — Да только по тебе не скажешь.
— Ну и что? — отпарировала Мю. — Я не умею грустить. Я умею только злиться и веселиться. Какой толк этой белке от моей грусти? А вот если я разозлюсь на Ледяную Даму, тогда я, может, укушу её за лодыжку, и, может, в следующий раз она задумается, прежде чем чесать за ухом белочек только потому, что они хорошенькие и пушистые.
— В этом есть резон, — кивнула Туу-тикки. — Но и Муми-тролль по-своему прав. Ну а теперь что?
— А теперь мы выкопаем в земле яму, — сказал Муми-тролль. — Есть одно красивое место, там всегда растут ромашки.
— Дорогой друг, земля сейчас мёрзлая и твёрдая как камень, — сочувственно проговорила Туу-тикки. — В неё и сверчка не закопаешь.
Муми-тролль беспомощно посмотрел на неё, не зная, что сказать. Все молчали. И тут снежная лошадь нагнула голову и осторожно обнюхала белочку. Потом она вопросительно скосила свой зеркальный глаз на Муми-тролля и тихонько помахала хвостом-веником.
Невидимая бурозубка заиграла на флейте печальную мелодию. Муми-тролль благодарно кивнул.
Тогда снежная лошадь положила белочку вместе с хвостом и купальной шапочкой к себе на спину, и все двинулись обратно к морю.
Туу-тикки сложила о белочке песнь:
Поделиться книгой: