Помоги проекту - поделись книгой:
– Что для вас значит Америка? Почему вы хотите остаться? Каким будет ваш вклад в процветание Америки?
– Но…
– То, что Джереми сможет использовать, чтобы вам помочь, – поясняет она.
Если бы людям, родившимся в Америке, пришлось доказывать, что они достойны жить здесь, население этой страны намного бы уменьшилось.
Женщина пролистывает другие мои бумаги, пока я пишу о том, каким трудолюбивым, оптимистичным, патриотичным гражданином обещаю быть. Я пишу, что в душе считаю Америку своим домом и, когда получу гражданство, мои чувства
Даниэль. Наверное, он сейчас в поезде – едет на свое собеседование. Сделает ли он все правильно и станет ли в итоге врачом? Будет ли в будущем вспоминать обо мне – о той девушке, с которой однажды провел в Нью-Йорке два часа? Будет ли ему интересно, что со мной произошло? Возможно, он наберет мое имя в Google, но ничего не найдет. Хотя, скорее всего, он забудет обо мне уже к вечеру, как и я наверняка забуду о нем.
Я все еще пишу, когда вдруг звонит телефон, и ассистентка тут же снимает трубку, не позволив ему затрезвонить еще раз.
– О господи, Джереми. Ты в порядке? – Она закрывает глаза и, обхватив телефонную трубку обеими руками, прижимает ее еще сильнее к уху. – Я хотела приехать, но твоя жена сказала, чтобы я держалась от тебя подальше. – Ее глаза открываются, когда она произносит слово «жена». – Ты точно в порядке? – Чем дальше она слушает, тем живее становится ее лицо. На щеках появляется легкий румянец, а на глазах – слезы счастья.
Ее влюбленность настолько очевидна, что мне кажется, я вот-вот увижу сердечки, парящие в воздухе. Неужели у них роман?
– Я хотела приехать, – шепотом повторяет она. Несколько раз промурлыкав «хорошо», она кладет трубку. – С ним все в порядке. – Она сияет.
– Здорово, – говорю я.
Она забирает бланки у меня из рук. Я жду, пока она их посмотрит.
– Хотите услышать хорошую новость? – наконец спрашивает она.
Ну разумеется, хочу. Я медленно киваю.
– Я много подобных дел видела и думаю, что с вами все будет в порядке.
Не знаю, что я ожидала услышать, но уж точно не это.
– Вы серьезно считаете, что он сумеет мне помочь? – Я слышу в собственном голосе одновременно и надежду, и скепсис.
– Джереми никогда не проигрывает, – произносит она с такой гордостью, с какой могла бы говорить о самой себе.
Конечно, это неправда. Все иногда проигрывают. Мне стоит попросить ее выражаться конкретнее, дать точную статистику его побед и поражений. Это помогло бы мне понять, что же мне чувствовать.
– Надежда есть, – добавляет она.
Хоть я и ненавижу поэзию, на ум приходит стихотворение, которое однажды задавали прочесть в школе: «Надежда – штучка с перьями»[14]. Теперь я в точности понимаю, что значит эта строчка. Надежда хочет выпорхнуть из моей груди, хочет петь, и смеяться, и танцевать от радости. Поблагодарив ассистентку, я быстро выхожу из офиса, чтобы ненароком не задать какой-нибудь неприятный вопрос и не растерять это чувство. Обычно я предпочитаю знать всю правду, даже если она горькая. Но это не всегда легко. Порой правда может причинить больше боли, чем рассчитываешь.
Несколько недель назад мои родители ссорились у себя в спальне за закрытой дверью. Один из тех редких случаев, когда мама решила высказать отцу все накопившиеся мысли. Питер застал меня у их двери – я подслушивала. Когда они закончили выяснять отношения, я спросила брата, рассказать ли ему то, что я услышала. Но он ничего не хотел знать. И так было понятно, что услышала я что-то плохое, а портить себе настроение Питер не хотел.
Оказавшись в коридоре, я прижимаюсь лбом к стене. Меня мучают сомнения. Может, все-таки стоит вернуться в офис и выжать из ассистентки больше информации? От этой идеи я все-таки отказываюсь. Какая от этого будет польза? Лучше подождать новостей от самого адвоката. И я устала от беспокойства. Я знаю, что слова этой женщины – не гарантия того, что все будет хорошо. Но сейчас мне просто необходимо почувствовать что-то помимо страха. Надежда кажется неплохой заменой.
Я размышляю над тем, стоит ли позвонить родителям и рассказать обо всем. Пока не буду. Что я скажу? Незнакомый человек отправил меня к другому незнакомому человеку? Ассистентка незнакомого человека, у которой даже нет юридического образования и которую я также не знаю, говорит, что, возможно, все будет в порядке? Нет никакого смысла всех обнадеживать.
Единственный человек, с которым мне действительно хочется поговорить, – это Даниэль, но он давно уже уехал на свое собеседование. Жаль, что я не была с ним добрее. Жаль, что я не взяла его номер телефона. Что, если вся эта чехарда с иммиграцией закончится хорошо? Если у меня получится остаться, как я найду его?
Сколько бы я ни притворялась, что между нами ничего нет, все же что-то есть.
Что-то значительное.
Ханна Уинтер
ХАННА ВСЕГДА СРАВНИВАЛА свою жизнь со сказкой, в которой главная роль отведена отнюдь не ей. Она не принцесса и не фея-крестная. Не злая колдунья и не одна из ее приспешниц. Ханна – второстепенный персонаж, впервые возникающий на двенадцатой или тринадцатой странице. Возможно, повариха, которая печет пышки и делает леденцы. Или добродушная и незаметная служанка. Но когда Ханна встретила адвоката Джереми Фицджеральда и начала работать у него в офисе, она вдруг вообразила себя главной героиней. В Джереми она распознала свою Единственную Настоящую Любовь. Свое «долго и счастливо». Даже несмотря на то, что он женат. Несмотря на то, что у него двое маленьких детей.
Ханна никогда и не надеялась, что он ответит ей взаимностью, но все же наступил день, когда он признался ей в своих чувствах. Этот день – сегодня.
Адвокат Джереми Фицджеральд
ДЖЕРЕМИ ФИЦДЖЕРАЛЬД КАК РАЗ переходил дорогу, когда пьяный и совершенно убитый горем мужчина – страховой актуарий – на белом BMW наехал на него на скорости тридцать километров в час. Удар был не очень сильный, но вся жизнь все равно пробежала у Джереми перед глазами. Он даже успел осмыслить, что скоро умрет. И тогда адвокат осознал, что любит свою ассистентку, Ханну Уинтер, и уже очень давно. Вернувшись в свой офис несколькими часами позже, он молча заключит Ханну в объятия и на короткое мгновение задумается о том будущем, которого лишится из-за любви к ней.
Даниэль
МОЯ МАМА, ОЧЕНЬ миролюбивый человек, убила бы меня на месте, узнав, что я только что сделал. Я отложил свое собеседование. Из-за девушки. Даже не из-за кореянки, а из-за чернокожей девушки. Из-за чернокожей девушки, с которой толком не знаком. Из-за чернокожей девушки, с которой толком не знаком и которой, по всей вероятности, не нравлюсь. Женщина на другом конце линии сказала, что я звоню как раз вовремя. Она сама собиралась набрать мне и перенести собеседование. Меня перезаписали на шесть вечера – это было единственное окно.
Поэтому сейчас я стою в лобби того здания, куда вошла Наташа, читаю телефонный справочник и жду ее появления. Большинство арендаторов помещений в этом здании – юристы (доктора юриспруденции, эсквайры) и специалисты в области финансов (аудиторы, дипломированные финансовые аналитики и так далее). Никогда в жизни я еще не видел столько званий и степеней в одном месте. Даниэль Чжэ Хо Бэ, ГМ (Глупый Мальчишка), ОНП (Обреченный на Поражение).
Какая у Наташи может быть встреча в этом здании? Она либо наследница крупного состояния, которое хочет инвестировать в какое-нибудь дело, либо попала в беду и нуждается в помощи адвоката.
По другую сторону лобби открываются двери лифта, и выходит она. Откладывая свое собеседование, я спрашивал себя, не глупо ли поступаю. Девушка, с которой я только что познакомился, не стоит того, чтобы рисковать из-за нее будущим. Я мог думать так, когда не видел ее, но теперь я вообще не могу представить, как я мог в ней сомневаться. Разумеется, она того стоит. И я не могу объяснить почему.
Да, она симпатичная. Ее пышная прическа, выразительные черные глаза и полные розовые губы, бесспорно, привлекательны. Еще у нее самые красивые ноги на всем белом свете (я перенес их с третьего на первое место в рейтинге после досконального изучения – тут я объективен). Так что да, она определенно нравится мне внешне, но есть что-то еще… И я говорю это не только потому, что у нее самые красивые ноги во всей вселенной. Честно.
Я смотрю, как она идет через лобби, оглядываясь по сторонам в поисках кого-то или чего-то. Ее плечи опускаются, когда она не находит то, что ищет. Должно быть, Наташа ищет меня, верно? Если только за последние полчаса не встретила еще одного потенциального кандидата на любовь всей своей жизни. Оказавшись на улице, она медленно поворачивается в одну сторону, а потом еще медленнее – в другую. Тот, кто ей нужен, так и не появился.
Наташа
ЕГО НЕТ В ЛОББИ и нет на улице. Мне приходится смириться с тем, что его здесь нет, а еще с тем, что я все же надеялась его увидеть. Я ощущаю в животе пустоту, словно я голодна, вот только есть мне совсем не хочется.
На улице стало теплее. Я снимаю куртку, складываю ее, вешаю на руку и продолжаю стоять на прежнем месте, пытаясь решить, что мне делать. Я не хочу уходить и не хочу признаваться себе в этом. Конечно, я не верю в то, что нам суждено быть вместе, или еще в какую-нибудь подобную нелепицу. Но было бы здорово провести с ним еще несколько часов. Было бы здорово сходить с ним на свидание. Возможно, мне бы даже захотелось узнать, краснеет ли он, когда целуется. На этом самом месте я видела его в последний раз. Если я уйду, у меня не будет шанса увидеть его снова. Интересно, как проходит его собеседование? Он говорит то, что должен, или не скрывает обуревающих его сомнений и тревоги? Этому парню нужно менять взгляд на жизнь.
Я уже собираюсь уходить, но оглядываюсь в последний раз. Я знаю, что невозможно просто так почувствовать присутствие человека. Может, я все-таки заметила его краем глаза, когда шла через лобби?
Люди используют поэтический язык для описания явлений, которых не понимают. Стоит поискать, и всегда находится научное объяснение.
Так или иначе, это он. Он здесь.
Даниэль
ОНА ИДЕТ мне навстречу. Пару часов назад я бы подумал, что сейчас ее лицо выражает безразличие. Но я становлюсь экспертом по Наташе и вижу, что это безразличие напускное. Скорее всего, она рада меня видеть.
– А что случилось с твоим собеседованием? – спрашивает она, едва оказавшись возле меня.
Никаких объятий. Никакого «рада тебя видеть». Возможно, я не такой уж и эксперт по Наташе. Я должен излагать факты или говорить правду? (Любопытно, но это не всегда одно и то же.)
Факт: я перенес собеседование.
Правда: я перенес его, чтобы еще немного побыть с Наташей.
Я выбираю правду:
– Я перенес его, чтобы еще немного побыть с тобой.
– Ты в своем уме? На кону твое будущее.
– Я не сжег мосты, Таша. Я просто перенес собеседование.
– Кто это – Таша? – спрашивает она, улыбаясь уголком рта.
– А как у тебя все прошло? – Я киваю в сторону лифта. Ее улыбка тотчас исчезает. Себе на заметку: не поднимать снова эту тему.
– Отлично. Я должна вернуться сюда в три тридцать.
Я смотрю на телефон: 11:35.
– Похоже, мы можем провести еще немного времени вместе, – говорю я.
Я жду, что она закатит глаза, но она не закатывает их. Победа. Она едва заметно поеживается и потирает ладонями предплечья. Я вижу, что ее кожа покрылась мурашками, и теперь могу сказать, что узнал о ней еще один факт: она не любит холод. Я подхватываю ее куртку и помогаю ей одеться. Она просовывает одну руку в рукав, затем вторую, а потом быстро накидывает куртку себе на плечи. Я поправляю ей воротник, прикасаюсь к ее шее сзади, и она едва заметно подается назад. Ее волосы щекочут мне нос. Это мелочь, но отчего-то мне кажется, словно это происходило с нами уже не раз.
Наташа поворачивается, и я быстро убираю руки, чтобы случайно не дотронуться до нее еще раз.
– Ты уверен, что не ставишь под угрозу…
– Если честно, я не думаю об этом.
– А стоило бы. – Она замолкает и смотрит на меня взглядом, полным тревоги. – Ты сделал это из-за меня?
– Да.
– А почему ты так уверен, что я того стою?
– Интуиция, – отвечаю я.
Не знаю почему, но ей я могу говорить правду, не задумываясь.
Она едва заметно вздрагивает.
– Ты невозможный…
– Наверное, – говорю я.
Она смеется, глядя на меня своими искрящимися черными глазами, а потом спрашивает:
– Что будем делать?
Мне нужно постричься, а еще отнести отцу кошелек. Я не хочу делать ни то ни другое. Что мне хочется – это найти какое-нибудь уютное местечко и остаться с ней наедине.
Но папе нужно отнести кошелек. Я спрашиваю, готова ли она совершить путешествие в Гарлем, и она соглашается. Правда, это не самая лучшая идея. Если есть идеи хуже этой, мне они неизвестны. Мой папаша шокирует ее, это уж точно. Она познакомится с ним и решит, что я стану таким же, как он, через пятьдесят лет, и сбежит от меня. Я бы на ее месте сделал то же самое.
Мой папа – своеобразный мужчина. Я говорю «своеобразный», но имею в виду «нереально странный». Во-первых, он вообще ни с кем не разговаривает, кроме покупателей. В том числе ни со мной, ни с Чарли. Головомойки разговорами не считаются. Если все же считаются, тогда за это лето и осень он сказал Чарли больше, чем за все девятнадцать лет его жизни. Возможно, я преувеличиваю, но совсем незначительно.
Не знаю, как я объясню отцу или Чарли присутствие Наташи. Насчет Чарли я, по правде говоря, не сильно беспокоюсь, а вот отец ее заметит. Он поймет, что между нами что-то есть, так же как всегда безошибочно определяет, кто из посетителей магазина – потенциальный вор и кому можно продать товар в рассрочку, а кому нет. Позже, за ужином, он что-нибудь скажет матери на корейском тем самым тоном, которым обычно жалуется на американцев. Я пока не хочу, чтобы они говорили об этом. Мы с Наташей еще не готовы к подобному давлению со стороны.
Наташа говорит, что все семьи странные, и это правда. После того как мы покончим со всеми этими делами, я обязательно попрошу рассказать о ее семье.
Мы спускаемся в метро.
– На старт, – улыбаюсь я.
Наташа
ДО ГАРЛЕМА ЕХАТЬ всего двадцать пять минут на метро, но, приезжая сюда, оказываешься словно в другой стране. Вместо небоскребов – небольшие, жмущиеся друг к другу магазинчики с яркими навесами. Воздух кажется прозрачнее, почти как в пригороде. Большинство людей, которых мы встречаем на улицах, – чернокожие.
Даниэль молчит, пока мы идем по бульвару Мартина Лютера Кинга к магазину его родителей. Он замедляет шаг, когда мы проходим мимо пустой витрины с огромной вывеской «СДАЕТСЯ В АРЕНДУ» и ломбарда с зеленым навесом. Наконец мы останавливаемся перед специализированным магазином для чернокожих, где продаются средства для ухода за волосами и прочая косметическая продукция. Он называется «Красота черных волос». Я часто захожу в такие.
– Сходи в магазин и выбери мне какое-нибудь средство для выпрямления волос, – просит мама через каждые два месяца. Это известный факт, что всеми косметическими магазинами для чернокожих владеют корейцы, – такая вот несправедливость. Не знаю, почему мне сразу не пришло это в голову, когда Даниэль сказал, что его родители держат свой магазин.
Я не могу рассмотреть, что находится внутри магазина, потому как стекла витрины заклеены старыми, выцветшими на солнце плакатами с изображениями улыбающихся чернокожих женщин в костюмах и с одинаково уложенными волосами. По всей видимости – и это доказывают плакаты в витрине, – посещать важные мероприятия можно людям только с «деловыми» прическами. Даже моя мама была недовольна, когда я решила носить афро. Она заявила, что это выглядит не «по-деловому». Но мне нравится моя прическа. Хотя ничего против длинных выпрямленных волос я не имею и раньше так и ходила. Я рада, что есть выбор. Рада, что я могу его сделать. Даниэль так нервничает, что я ощущаю его нерешительность. Интересно, ему так неловко из-за того, что я скоро встречусь с его отцом, или из-за политики их магазина? Он поворачивается ко мне и, взявшись за свой галстук, водит им из стороны в сторону, словно все это время тот был слишком туго завязан.
– Мой папа, он, если честно… – Даниэль замолкает, а потом начинает снова: – А мой брат, честно говоря…
Он смотрит куда угодно, только не мне в глаза. Его голос напряжен, вероятно, потому, что он пытается говорить не дыша.
– Может, тебе просто подождать снаружи? – Он наконец выдавливает из себя всю фразу целиком.
Вначале у меня не возникает никаких задних мыслей. Наверное, все стыдятся своих родственников. Я тоже стыжусь. По крайней мере, отца. На месте Даниэля я поступила бы точно так же. Роб никогда не виделся с моим отцом. Так было проще. Ему не приходилось слушать фальшивый американский акцент. Не приходилось смотреть, как отец ищет удобный повод заговорить о себе, о своих планах на будущее и ожидающей его славе.
Мы стоим перед входом в магазин, когда оттуда, смеясь, выходят две чернокожие девушки, а чернокожая женщина, наоборот, входит внутрь. Меня осеняет, что, возможно, Даниэль стыдится вовсе не своей семьи. Возможно, он стыдится меня. Или боится, что я заставлю его семью почувствовать себя неловко. Не знаю, почему это не пришло мне в голову раньше. Америка на самом деле совсем не большой общий котел. Она скорее похожа на блюдо с отдельными секциями для круп, мяса и овощей.
Я смотрю на Даниэля, а он по-прежнему избегает моего взгляда. Внезапно между нами возникает то, чего я совсем не ожидала.
Волосы
В АФРИКАНСКИХ КУЛЬТУРАХ ПЯТНАДЦАТОГО столетия волосы были знаком индивидуальности. Прическа могла сообщить о чем угодно – от племенной принадлежности и происхождения семьи до религии и социального статуса. Сложные прически со множеством деталей говорили о власти и богатстве. Более сдержанные означали, что человек в трауре. Волосы имели духовную значимость. Так как они растут на голове – той части тела, которая находится выше всего от земли и ближе всего к небесам, – многие африканцы считали их проводником для духов, способом взаимодействия с богом.
Все традиции, связанные с волосами, исчезли с началом рабства. На судах плененных африканцев в принудительном порядке брили наголо, что стало глобальным актом дегуманизации.
После отмены рабства волосы чернокожих людей не давали покоя общественности. «Правильными» прическами считались те, которые приближались к европейским стандартам красоты, – гладкие и прямые. Вьющиеся, волнистые – натуральные волосы многих афроамериканок – считались некрасивыми. В начале девяностых годов мадам Си Джей Уокер, афроамериканка, создала и внедрила на рынок средства по уходу за волосами для чернокожих женщин и стала миллионершей. Она прославилась также тем, что усовершенствовала «горячую расческу» – прибор для выпрямления волос. В шестидесятые годы Джордж И. Джонсон выпустил в продажу химическое средство для выпрямления кудрявых волос. Согласно некоторым оценкам, оборот индустрии товаров для волос чернокожих составляет более миллиарда долларов ежегодно.
Со времен отмены рабства и до наших дней афроамериканцы пытаются понять, зачем нужно выпрямлять волосы. Является ли выпрямление волос формой самоненавистничества? Значит ли это, что ты считаешь свои натуральные волосы некрасивыми? Если ты не выпрямляешь их, можно ли расценивать это как политическое заявление, требование власти? За прическами афроамериканок зачастую кроется нечто большее, нежели обычное самолюбование. Нечто большее, нежели просто представление человека о его собственной красоте.
Принимая решение носить прическу афро, Наташа не сознает стоящей за ней истории. Она поступает так, невзирая на то что, по словам Патриции Кингсли, женщины с прической афро якобы выглядят первобытно. В основе убеждений ее матери лежит страх, что общество, которое до сих пор с опаской относится к черным, навредит ее дочери. У Патриции есть еще один аргумент, который она не высказывает: новая прическа Наташи кажется ей актом отречения. Сама она выпрямляла волосы всю жизнь.
Волосы дочери она выпрямляла с тех пор, как той исполнилось десять. Теперь, когда Патриция смотрит на Наташу, она не видит в ней того сходства с собой, которое было прежде, и это причиняет ей боль.
Но, разумеется, все подростки так делают. Все подростки отделяются от родителей. Взрослеть – значит отдаляться.
Поделиться книгой: