Лес Мифаго. Лавондисс

И оттуда ко мне шагнул человек!

Один из двух налетчиков, побывавших у меня несколько дней назад: длинноволосый мужчина в широких штанах. Мне показалось, что он похож на роялистов середины семнадцатого столетия, из времен Кромвеля. Он был обнажен по пояс, его широкую грудь пересекали два кожаных ремня, крест-накрест, на которых висели рог для пороха, кожаный мешочек с медными пулями и кинжал. Его волосы, борода и даже усы сильно завивались.

Он что-то сказал мне, коротко и почти зло, но тем не менее с улыбкой. Тогда я ничего не понял, но впоследствии сообразил, что это английский, только с сильным, незнакомым мне акцентом. «Ты из рода изгнанника, только это важно…» – вот что сказал он, но тогда его слова показались мне бессмысленным набором звуков.

Звуки, акцент, слова… значительно важнее было то, что он поднял кремневое ружье с блестящим стволом, с усилием взвел курок, зажал приклад между поясом и плечом и выстрелил в меня. Если это был предупреждающий выстрел, значит, он великолепный снайпер, чье искусство заслуживало восхищения. Но если он собирался убить, мне просто повезло. Пуля только скользнула по голове. Я отшатнулся назад, умоляюще подняв руки, и крикнул:

– Нет, ради бога, нет!

Шум выстрела оглушил меня, потом меня накрыла волна боли и растерянности. Я припоминаю, как меня что-то толкнуло, меня схватила ледяная вода пруда и потянула вниз. Потом была чернота, на мгновение, и, придя в себя, я обнаружил, что успел наглотаться грязной воды. Шлепая по воде руками, я сражался с засасывающей грязью, тростниками и камышом, которые, казалось, обвились вокруг меня. Каким-то образом я выбрался на поверхность и глотнул воздуха вместе с водой – и жестоко закашлялся.

Прямо передо мной сверкнула украшенная узорами палка, и я сообразил, что кто-то протянул мне древко копья. Девичий голос крикнул что-то непонятное, но с теплой интонацией, и я благодарно ухватился за холодное дерево, все еще скорее утонувший, чем живой.

Потом я почувствовал, как меня вытаскивают из объятий тростника. Сильные руки схватили меня за плечи и потащили на берег; смахнув воду с глаз, я увидел две голые коленки: надо мной наклонилась изящная девушка, заставлявшая меня лечь на живот.

– Со мной все в порядке, – пролепетал я.

– Б’з товеточ! – настаивала она и принялась массировать мою спину. Я почувствовал, как из меня хлынула вода. Какое-то время меня рвало едой и водой, но вот, наконец, я сумел сесть прямо и отвести от себя ее руки.

Не вставая с коленей, она немного отодвинулась от меня, и, протерев глаза, я в первый раз увидел ее совершенно ясно. Она тоже смотрела на меня, откровенно ухмыляясь, почти хихикая при виде моего жалкого состояния.

– Это не смешно, – сказал я и беспокойно посмотрел на лес за ее спиной, но мой противник исчез. Я мгновенно забыл о нем и во все глаза уставился на Гуивеннет.

У нее оказалось поразительно бледное лицо, слегка веснушчатое. Великолепные золотисто-каштановые волосы – дикие и нерасчесанные – вольной копной падали на плечи. Я ожидал, что у нее будут блестящие зеленые глаза, но нет – на меня с изумлением глядели бездонные карие зрачки. Ее взгляд, каждая крошечная линия ее лица, совершенный нос и ярко-рыжие завитки, падавшие на лоб, полностью заворожили меня. На ней была короткая хлопковая туника, выкрашенная в коричневый цвет. Тонкие, но увитые мышцами руки и ноги, икры покрывал прекрасный белый пушок, все колени в шрамах. На ногах открытые грубые сандалии.

Руки, перевернувшие меня на живот и так сильно выдавившие воду из легких, были на удивление маленькими и изящными, с коротко обломанными ногтями. Их украшали черные кожаные браслеты; талию стягивал узкий пояс с железными заклепками, на котором висел короткий меч в потертых серых ножнах.

Я посмотрел на нее и почувствовал, как между нами установился контакт; никогда раньше я не понимал так другого человека, а сейчас чувствовал ее сексуальность, юмор, силу. Так вот она какая, девушка, в которую безнадежно влюблен Кристиан, и теперь я хорошо понимал почему.

Она помогла мне встать на ноги. Она оказалась высокой, почти моего роста. Оглянувшись, она схватила меня за руку и повела в подлесок, по направлению к Оук Лоджу. Я вырвал руку и остановился, тряхнув головой. Она повернулась ко мне и что-то зло сказала.

– Я насквозь промок, мне плохо, – сказал я ей, прижав руки к грязной, мокрой одежде. – Мне не дойти до дома через лес. Я пойду более легкой дорогой…

И я пошел обратно, на тропу, ведущую домой вокруг леса. Гуивеннет громко крикнула на меня, в раздражении шлепнув рукой по бедру. Потом пошла вслед, но не выходя из леса. Она, безусловно, умела передвигаться бесшумно и незаметно: я не слышал ее шаги и видел только тогда, когда останавливался и пристально вглядывался в кусты. И только если она оказывалась на свету, ее волосы вспыхивали, выдавая ее присутствие: казалось, ее охватывал огонь. В темном лесу она могла служить бакеном; наверняка ей было совсем не просто выживать.

Подойдя к воротам сада, я оглянулся и посмотрел на нее. Она вылетела из леса: голова опущена, правая рука сжимает копье, левая лежит на ножнах меча, не давая им прыгать на поясе. Пробежав мимо меня, она ворвалась в сад, в одно мгновение оказалась под прикрытием стены дома, повернулась и беспокойно посмотрела обратно, на деревья.

Я подошел к ней и открыл заднюю дверь. С диким взглядом она скользнула внутрь.

Закрыв за собой дверь, я последовал за Гуивеннет, которая с командным видом пошла через дом, тем не менее с любопытством поглядывая по сторонам. На кухне она швырнула копье на стол, расстегнула пояс и почесала упругое тело под туникой.

– Йасутк, – хихикнула она.

– Да, и еще чешется, – согласился я, глядя, как она взяла мой нож для разделки мяса, усмехнулась, покачала головой и бросила обратно на стол. Я дрожал от холода и с тоской подумал о горячей ванне; увы, вода будет чуть тепловатой: в Оук Лодже воду грели самым примитивным способом. Я наполнил водой три кастрюли и поставил на плиту. Гуивеннет завороженно глядела, как вспыхнуло голубое пламя.

– Р’ваммис, – сказал она тоном усталого циника.

Пока вода грелась, я пошел вслед за ней в гостиную, где она посмотрела на картины, потрогала ткань, обтягивающую стулья, и вдохнула запах воскового фрукта, вызвавшего у нее потрясенное восклицание. Засмеявшись, она бросила мне искусственное яблоко. Я схватил его, и она спросила, сделав вид, что жует:

– Клиосга муга? – И засмеялась.

– Обычно нет, – ответил я.

Ее глаза были такими блестящими, а улыбка – такой живой, озорной… прекрасной.

Почесывая болячки от пояса, она шла по дому, как если бы исследовала его, вошла в ванну и слегка вздрогнула. Я не удивился. Ванна раньше была уборной; ее немного переделали, выкрасили в неприятно желтый цвет, сейчас, впрочем, вылинявший; паутина в каждом углу; старые банки со стиральным порошком и грязные тряпки, сложенные под треснутым фаянсовым тазом. Каждый раз, глядя на это холодное неприветливое место, я поражался: в детстве я с удовольствием мылся здесь; да, с удовольствием, если не считать гигантских пауков, стремительно проносившихся по полу или с потрясающей частотой появлявшихся из отверстия для слива воды. Сама ванна, голубая, покрытая белой эмалью, с высокими кранами из нержавеющей стали, заинтересовала Гуивеннет больше всего. Она пробежала пальцами по холодной эмали и опять сказала то же слово: «Р’ваммис». И только тут я сообразил, что она имеет в виду римское. Эту холодную, похожую на мрамор поверхность и специальную технику подогрева она связывала с самым передовым обществом, которое знала в свое время. Все холодное, твердое, облегчающее жизнь, было римским, и она, кельт, презирала его.

При этом ей самой ванна совсем не помешала бы. Ее запах просто подавлял, и я еще никогда не встречался с таким могучим проявлением животной части человека. Франция в последние дни оккупации пахла страхом, чесноком, прокисшим вином, очень часто засохшей кровью и сырыми, зараженными грибком мундирами – характерными запахами войны и технологии. Гуивеннет пахла животными и лесом – поразительно неприятно, но тем не менее странно эротично.

Я пустил в ванну тепловатую воду и вслед за ней отправился в кабинет. Она, едва войдя в комнату, опять вздрогнула, почти испуганно. Посмотрев на потолок, она подошла к французским окнам, выглянула наружу, потом обошла кабинет, касаясь стола, книг и некоторых лесных артефактов отца. Книги ее совсем не заинтересовали, хотя она взяла в руки один из томов и несколько секунд глядела на страницы, возможно, пытаясь угадать, что это такое. И, безусловно, ей понравились картинки людей – в мундирах британской армии, как часто бывает в книгах девятнадцатого столетия, – и она показала мне иллюстрации, как если бы я никогда не видел их. Ее улыбка выдавала невинную радость ребенка, но я видел только взрослую силу ее тела. Да уж, она не была наивной юной девушкой, это точно.

Я оставил ее бродить по угрюмому кабинету и вылил в ванну только что вскипевшие кастрюли с водой. И даже так вода осталась чуть теплой. Не имеет значения. Лишь бы соскоблить с себя противные водоросли, ил и тину. Я быстро разделся, встал в ванну и только тут заметил, что Гуивеннет стоит в дверях и усмехается, глядя на мое грязное и тощее тело.

– Сейчас 1948-й, – сказал я ей, стараясь сохранить чувство собственного достоинства, – а не варварские столетия сразу за рождением Христа.

Конечно, сказал я самому себе, она не могла ожидать, чтобы я бугрился мускулами; не цивилизованный человек вроде меня.

Я быстро мылся, а Гуивеннет сидела на полу и молчала, о чем-то думая. Потом спросила:

– Ибри с’таан к’тириг?

– Я думаю, ты тоже очень красивая.

– К’тириг?

– Только по субботам и воскресеньям. Как все англичане.

– С’таан перм эвон? Эвон!

– Эвон? Стратфорд-на-Эйвоне? Шекспир? Я больше всего люблю «Ромео и Джульетта». И очень рад, что в тебе есть хоть немного культуры.

Она покачала головой, и золотые волосы шелковыми нитями закрутились вокруг лица. Грязные, прямые и – насколько я мог видеть – жирные, они все равно сверкали и жили собственной жизнью. Меня они просто заворожили. Я сообразил, что уставился на них; моя рука с жесткой щеткой на длинной ручке застыла на полпути к спине. Она что-то сказала, быть может, «перестань глазеть», встала с пола, одернула тунику – все еще почесываясь! – скрестила руки на груди и оперлась о кафельную стену, глядя в маленькое окно ванной.

Опять чистый и очень недовольный видом ванны, я собрал все свое мужество и потянулся за полотенцем, но она посмотрела на меня… и опять прыснула. Потом перестала смеяться, хотя в глазах остался невероятно привлекательный огонек, и стала разглядывать меня, снизу доверху, все, что могла увидеть.

– Во мне нет ничего неправильного, – сказал я ей, яростно вытираясь полотенцем. Я слегка стеснялся, но решил не быть слишком застенчивым. – Я совершенный образец английского мужчины.

– Чуин атенор! – возразила она.

Я завернулся в полотенце и ткнул пальцем сначала в нее, потом в ванну. Она поняла и ответила одним из своих жестов: дважды раздраженно поднесла правый кулак к правому плечу.

Она ушла в кабинет, и я заметил, что она перелистывает страницы, разыскивая цветные иллюстрации. Я быстро оделся и отправился на кухню, чтобы приготовить суп.

Спустя какое-то время я услышал, как в ванной побежала вода, потом какое-то время слышался плеск, а также возгласы замешательства и изумления – наверно, незнакомый и скользкий кусок мыла оказался неуловимым. Переполненный любопытством – и, возможно, желанием, – я тихо вышел в коридор и через дверь посмотрел на нее. Она уже вышла из ванны и натягивала тунику. Слегка улыбнувшись мне, она тряхнула волосами. С рук и ног катилась вода, она обнюхала себя, а потом пожала плечами, как бы говоря: «И какая разница?»

Полчаса спустя я предложил ей тарелку овощного супа, и она отказалась, глядя на меня чуть ли не подозрительно. Обнюхав кастрюлю, она опустила палец в бульон, без особого удовольствия попробовала и стала глядеть, как я ем. Я пытался изо всех сил, но так и не заставил ее разделить со мной скромный обед. Но она была голодна, и, в конце концов, она отломила кусок хлеба и опустила его в кастрюлю с супом. И все это время она не отводила от меня взгляд, рассматривая меня и особенно мои глаза.

Наконец она медленно сказала:

– С’сайал куалада… Кристиан?

– Кристиан? – повторил я, сказав имя так, как его надо произносить. Она же произнесла что-то вроде Крисатан, но я с потрясением узнал имя.

– Кристиан! – сказала она и зло плюнула на пол. Ее глаза полыхнули диким пламенем, она схватила копье, но только ткнула меня тупым концом в грудь. – Стивен. – Задумчивое молчание. – Кристиан. – Она покачала головой, как если бы пришла к какому-то выводу. – С’сайал куалада? Им клатир!

Неужели она спрашивает, не братья ли мы? Я кивнул.

– Да. Но я потерял его. Он ушел в дикий лес. Внутрь. Ты знаешь его? – Я указал на нее, на ее глаза и сказал:

– Кристиан?

Она была бледной, но тут стала еще бледнее. Я понял, что она испугалась.

– Кристиан! – рявкнула она и мастерски бросила копье через всю кухню. Оно воткнулось в заднюю дверь и повисло там, дрожа.

Я встал и выдернул оружие из дерева, немного раздосадованный тем, что она так легко расколола дверь, проделав приличную дыру наружу. Она слегка напряглась, когда я вытащил копье и оглядел грубый, но острый как бритва наконечник: мелкие зубцы, но не как у листа, а скорее похожие на изогнутые назад крючья, бегущие вдоль кромки. У ирландских кельтов было страшное оружие, называемое га-болг[14], копье, которое не должно было использоваться в честном бою, потому что, благодаря загнутым назад зубцам, его можно было вытащить только вместе со внутренностями того, кого им ударили. Возможно, в Англии – или в какой-то другой части кельтского мира, родине Гуивеннет – бытовали другие представления о чести и воины пользовались любым оружием.

На древке были вырезаны маленькие линии под разными углами – Огам[15], конечно. Я слышал о нем, но понятия не имел, как он устроен. Я пробежал пальцами по засечкам и спросил:

– Гуивеннет?

– Гуивеннет мех Пенн Ив, – с гордостью ответила она.

Возможно, Пенн Ив – имя ее отца, предположил я. Гуивеннет дочь Пенн Ива?

Я отдал ей копье и осторожно вынул меч из ножен. Она отодвинулась от стола, внимательно глядя на меня.

В ножны из жесткой кожи были вшиты очень тонкие металлические полосы. Их украшали бронзовые заклепки, однако для соединения обеих сторон использовались крепкие кожаные ремни. Сам меч был ничем не украшен. Простая костяная рукоятка, обернутая хорошо выделанной кожей какого-то животного. Бронзовые заклепки обеспечивали удобную хватку. Очень маленький эфес. Железный блестящий клинок, дюймов восемнадцать в длину, узкий у эфеса, но потом расширявшийся до четырех-пяти дюймов и сужавшийся только прямо перед острием. Замечательное, очень соблазнительное оружие. И следы засохшей крови – значит, им часто пользовались.

Я вложил меч в ножны и достал из кладовки мое собственное оружие, грубое копье, которое я сделал из сорванной ветки, с наконечником из острого куска кремня. Она взглянула, залилась смехом и недоверчиво покачала головой.

– Знаешь ли, я очень горжусь им, – сказал я с поддельным негодованием и коснулся пальцем острого кончика. Она засмеялась еще громче, искренняя насмешка над моими усилиями. Потом слегка смутилась и закрыла рот ладонью, хотя все еще тряслась от смеха.

– Я очень долго делал его, и результат меня поразил.

– Пет’н плантин! – сказала она и захихикала.

– Да как ты осмелилась, – возразил я и потом сделал ужасную глупость.

Я должен был понимать, но развеселился и расслабился, да и обстановка соответствовала. И я сделал вид, что нападаю на девушку: опустив копье, я легонько ткнул им в ее сторону, как бы говоря: «Я тебе покажу…»

Она отреагировала в долю секунды. Улыбающаяся дикарка исчезла, на ее месте появилась разъяренная кошка. Она зашипела – знак атаки, – и пока я направлял на нее свою жалкую детскую игрушку, успела дважды махнуть своим копьем, яростно и с потрясающей силой.

Первый удар отбил в сторону наконечник, второй – отломал его; копье вылетело из моей руки и ударилось о стену, свалив кастрюли, которые загремели по китайским бакам.

Все произошло так быстро, что я не успел отреагировать. Она казалась такой же потрясенной, как и я, и мы стояли, глядя друг на друга с открытыми ртами и пылающими лицами.

– Прости, – сказал я, пытаясь разрядить атмосферу.

Гуивеннет неуверенно улыбнулась.

– Гуиринен, – прошептала она, тоже извиняясь, подобрала отломанный наконечник и протянула его мне. Я взял камень, все еще прикрепленный к обломку дерева, посмотрел на нее, состроил печальное лицо, и мы оба фыркнули.

Внезапно она собрала свои вещи, застегнула пояс и направилась к задней двери.

– Не уходи, – сказал я; она, кажется, поняла, но, поколебавшись, сказала:

– Мишаг овнаррана! («Я должна идти?»)

Потом, опустив голову и напрягшись, готовая к схватке, побежала в сторону леса. Прежде чем исчезнуть во мгле, она махнула рукой и крикнула, как голубь.

Пять

Этим вечером я пришел в кабинет и вытащил изодранный и ветхий дневник отца. Я открывал его то там, то здесь, но слова сопротивлялись моим попыткам прочитать их, быть может, из-за мрачного настроения, которое в сумерках спустилось на Оук Лодж. Все-таки дом, тягостно тихий, хранил следы смеха Гуивеннет. Казалось, она была везде и нигде. Она вышла из времени, из прошедших лет, из предыдущей жизни, которая еще сохранялась в этой молчаливой комнате.

Какое-то время я стоял и глядел в ночь, видя скорее собственное отражение в грязном французском окне, освещенном стоящей на столе лампой. Я наполовину ожидал, что передо мой появится Гуивеннет, пройдя через худого человека со всклокоченными волосами, печально глядевшего на меня.

Но возможно, она почувствовала необходимость – мою необходимость – вспомнить что-то такое, что я знал… без всякого чтения.

Я знал что-то такое, возможно, с того раза, как впервые пробежался глазами по страницам дневника. Старик выдрал страницы с горькими подробностями – скорее всего, уничтожил, или спрятал настолько умно, что я не мог найти. Но остались намеки, предположения, быть может, вполне достаточные для охватившей меня тоски.

Наконец я вернулся к столу, уселся и стал медленно перелистывать страницы переплетенного в кожу тома, проверяя даты и подходя все ближе к первой встрече отца с Гуивеннет, и второй, и третьей…

Опять девушка. Из того участка леса, который рядом с ручьем; она забежала в курятник и просидела там минут десять. Я смотрел из кухни, потом перешел в кабинет и оттуда наблюдал, как она крадется по земле. Джи знает о ней; она молча следует за мной и глядит. Она не понимает, и я не могу объяснить. Я в отчаянии. Девушка завладела всеми моими мыслями. Джи видит это, но что я могу сделать? Это в природе мифаго. И я не застрахован, во всяком случае не больше, чем любой культурный человек из римских поселений, против которых она воевала. Она – настоящая кельтская принцесса, слегка идеализированная: роскошные рыжие волосы, бледная кожа, почти детское, но очень сильное тело. Она воин, конечно. Но носит оружие неловко, как незнакомое.

Джи не знает ни о чем, только о девушке и моем увлечении ею. Мальчики не видели ее, хотя Стивен дважды говорил, что заметил «шамана» с ветвистыми рогами; этот мифаго сейчас тоже активен. И девушка намного более живая, чем более ранние мифаго, которые были какими-то механическими, растерянными. Она совсем недавно появилась, но ведет себя очень уверенно – необычная особенность! Она наблюдает за мной. Я наблюдаю за ней. Между ее посещениями проходит достаточно много времени, и каждый раз ее уверенность растет. Хотел бы я знать ее историю. Быть может, мои предположения близки к истине, но детали ускользают, потому что мы не можем общаться.

И через несколько страниц еще одна запись, написанная, быть может, недели через две после этого события, но недатированная:

Вернулась меньше чем через месяц. Да, лес хорошо потрудился, создавая ее. Решил рассказать о ней Уинн-Джонсу. Она вышла из сумерек и вошла в кабинет. Я наблюдал за ней, не двигаясь. Оружие, которое она принесла с собой, выглядит очень опасным. Она любопытна. Она говорит какие-то слова, но мой ум не настолько быстр, чтобы вспомнить чужие звуки погибшей культуры. Любопытство! Она исследует книги, вещи, шкафы. Невероятные глаза. Она поглядела на меня, и я застыл на стуле. Я пытался общаться с ней, говорил самые простые слова: мифаго создаются вместе с языком и пониманием. Ничего. Тем не менее У-Дж считает, что мифаго можно научить языку, потому что они связаны с сознанием, создавшим их. Я смущен. Смутная запись. Джи вошла в кабинет и обезумела. Она очень больна. Девушка посмеялась над ней, и у Джи чуть не случился истерический припадок, но она предпочла выбежать из комнаты, а не ругаться с женщиной, с которой, по ее мнению, я ей изменяю. Я боюсь, что девушка перестанет интересоваться мной. Единственное мифаго, вышедшее из леса. За нее надо держаться.

То там, то здесь не хватало страниц, очень важных, потому что они, безусловно, говорили о попытках отца последовать за девушкой в лес и о проходах, которые он использовал. (Вот пример зашифрованного описания из другого места, где он рассказывает об оборудовании, изобретенном им и Уинн-Джонсом: «Войди через дорогу свиньи, седьмой сегмент, и пройди четыре сотни шагов. Это возможность, хотя настоящий путь внутрь, скрытый, остается неуловимым. Защита слишком сильна, а я слишком стар. Более молодой человек? Есть и другие пути, стоит попытаться». И на этом запись обрывается.)

Последнее сообщение о Гуивеннет из Зеленого леса было кратким и туманным, однако, как я сообразил, содержало ключ к трагедии:

15 сентября 42-го года. Где девушка? Два года! Где? Неужели разлагающегося мифаго заменяет новый? Джи видит ее. Джи! Ей все хуже, она при смерти. Я знаю, что она при смерти. Что я могу сделать? У нее видения. Ей видится девушка. Бред? Галлюцинации? Джи часто впадает в истерику, а когда С и К рядом, холодно молчит и действует как мать, но не как жена. Мы не обменялись… (дальше перечеркнуто, но можно разобрать). Джи тает. И мне не больно при мысли об этом.

Чем бы ни болела мать, ее состояние, безусловно, ухудшали гнев, ревность и, не исключено, печаль при виде молодой и потрясающе красивой женщины, похитившей сердце отца. «Это в природе мифаго…»

Слова, как песнь сирен, предупреждали меня, пугали меня, и, тем не менее, я ничего не мог поделать. Сначала страсть поглотила отца, а потом, когда Кристиан пришел с войны, разыгралась трагедия, и девушка (к тому времени, возможно, поселившаяся в доме) перенесла свою любовь на человека более близкого к ней по возрасту. Ничего удивительного, что Урскумуг пылал ненавистью! Что за погони и сражения, спросил я себя, какие страсти бушевали в стране леса перед смертью отца? В дневнике нет записей того времени и никаких упоминаний о Гуивеннет после последних холодных, почти отчаянных слов: «Джи тает. И мне не больно при мысли об этом».

Чье она мифаго?

Меня охватило что-то вроде паники; ранним утром я отправился в лес и бегал по нему до тех пор, пока не вспотел и не выдохся. Было светло и не очень холодно. Я нашел пару тяжелых сапог и со сломанным копьем в руках обе́гал всю опушку. И постоянно звал Гуивеннет.

Чье она мифаго?