Лес Мифаго. Лавондисс

И в следующее мгновение исчезла, беззвучно сбежав по ступенькам. Я быстро последовал за ней, но она летела, как ветер, и тут же затерялась в ночных тенях. Я встал около двери и уставился во тьму, пытаясь найти ее. Бесполезно.

– Гуивеннет! – крикнул я темноте. Как она сама называет себя? Или только тем именем, которое придумал для нее Кристиан? Я опять прокричал ее имя, каждый раз с другим ударением:

– Гуи́веннет! Гуиве́ннет! Вернись. Гуивенне́т! Вернись!

В предутренней тишине мой голос прозвучал громко и раскатисто, и эхо донесло его назад от мрачного леса. И тут я заметил, как в терновнике кто-то зашевелился, и замолчал на полукрике.

В бледном свете луны было трудно разобрать, кто там стоит, но я не сомневался, что это Гуивеннет. Она опять застыла, глядя на меня, и я вообразил, что ее заинтересовало собственное имя, произнесенное мной.

– Гуивеннет, – тихо повторила она, горловой, шипящий звук, что-то вроде «Гвин аив».

Я помахал ей рукой, прощаясь, и крикнул:

– Спокойной ночи, Гвин аив.

– Инос с’да… Стивв’н…

Тени опять поглотили ее, и на этот раз она не вернулась.

Три

День за днем я бродил по краю лесной страны, пытаясь проникнуть глубже, но не мог; какие бы силы ни защищали сердце леса, они глядели на меня с подозрением. Я запутывался в буйном подлеске, раз за разом натыкался на барьер из мшистых пней, покрытый терновником и совершенно непроходимый; или оказывался перед стеной из отполированных водой камней, темных и устрашающих, поднимавшихся из-под земли; по ним извивались узловатые, покрытые мхом корни огромных дубов, росших на них.

Как-то раз около мельничьего пруда я мельком увидел Сучковика. Рядом с говорливым ручьем, там, где вода бурлила под сгнившими воротами, я видел и других мифаго, осторожно скользивших по подлеску; они раскрашивали себя краской, и я не мог различить черты их лиц.

Кто-то выкорчевал дубы в центре поляны и устроил там огромный костер; помимо костей кроликов и цыплят, на покрытой чертополохом траве валялись осколки камня и кора молодых деревьев: здесь делали оружие, копье или стрелы.

Я сознавал, что вокруг меня кипит бурная жизнь, всегда невидимая, но слышимая; незаметные движения, внезапный быстрый полет, странные жуткие крики, похожие на птичьи, но, конечно, вышедшие из человеческого горла. Лес кишел созданиями, рожденными моим сознанием… или Кристиана; они, казалось, роились вокруг поляны – поток, по ночам выходивший из лесной страны и лившийся вдоль завитка, достигавшего кабинета.

Я страстно стремился проникнуть в лес поглубже, но меня постоянно отвергали. И это еще больше подстегивало мое любопытство; я создавал в воображении диких животных и странные пейзажи, лежащие за доступными мне двумя сотнями ярдов, как и во время вымышленных приключений «Путешественника».

Через три дня после первой встречи с Гуивеннет мне пришла в голову мысль посмотреть на более глубокие области леса с воздуха; не могу сказать, почему я не думал об этом раньше. Быть может потому, что поток обычной человеческой жизни далеко обтекал Оук Лодж, а в ландшафтах вокруг Райхоупа не было никаких примет машинной цивилизации, и я думал только в примитивных терминах: ходить, бежать, исследовать с земли.

И, конечно, несколько дней я слышал – а пару раз и видел – маленький моноплан, круживший над восточной частью лесов. Два дня подряд самолет – «Персиваль Проктор», я думаю, – подлетал близко к райхоупскому лесу, поворачивал и исчезал вдали.

Потом в Глостере, по дороге в банк, я опять увидел этот же самолет или, во всяком случае, очень похожий и узнал, что он взлетает с аэродрома в Маклестоуне и проводит геодезическую съемку города и всей области – около сорока квадратных миль – для Министерства жилищного строительства. Если бы мне удалось убедить экипаж «ссудить» мне кресло пассажира, я мог бы пролететь над страной дубов и увидеть сердце леса сверху; уж туда никакая сверхъестественная защита не дотянется…

У ворот на аэродром стоял сержант ВВС; он молча проводил меня к маленькой группе ниссеновских бараков[12], служивших офисами, пунктами управления и столовой. За оградой оказалось холоднее, чем снаружи. Неприятное ветхое место, никакой жизни, хотя где-то стучала пишущая машинка и слышался далекий смех.

На взлетной полосе стояли два самолета, один явно на ремонте. С юго-востока дул сильный ветер, и большая часть его свистела по углам маленькой тесной комнаты, куда привел меня проводник.

Человеку, который улыбнулся мне, было немного за тридцать: густые волосы, блестящие глаза и отвратительный след от ожога на подбородке и левой щеке. На нем был мундир и погоны капитана ВВС, однако он расстегнул воротник рубашки и надел легкие туфли вместо положенных тяжелых ботинок. У него был уверенный и беззаботный вид. Пожав мне руку, он, однако, нахмурился и сказал:

– Не уверен, что понимаю вашу просьбу, мистер Хаксли. Садитесь.

Я сел и уставился на очень подробную карту, расстеленную на его столе. Человека звали Гарри Китон, и, насколько я знал, во время войны он много летал. Шрам от ожога завораживал и одновременно ужасал, и он носил его с гордостью, как медаль, хотя гротескная отметка должна была мешать ему.

Я с любопытством разглядывал его, он с не меньшим смотрел на меня, и через несколько мгновений нервно засмеялся.

– Меня не каждый день просят ссудить самолет. Фермеры, иногда, если хотят посмотреть на фотографии своих домов сверху. И археологи, конечно. Эти всегда хотят закат или рассвет. Тени от солнца, понятно? Тогда лучше видны отметины на полях, старые фундаменты и все такое… но вы хотите пролететь над лесом… верно?

Я кивнул, хотя и не мог показать на карте, где находится имение Райхоуп.

– Это лес недалеко от моего дома, достаточно большой. Я бы хотел пролететь над его серединой и сделать пару фотографий.

Китон заметно помрачнел. Потом, однако, он улыбнулся и коснулся пальцем обожженной челюсти.

– В последний раз, когда я летал над лесом, по мне выстрелил снайпер – возможно, лучший выстрел в его жизни – и сбил меня. Это было в 43-м. Тогда я летал на «Лайсендере». Отличная машина, очень легкая в управлении. Но этот выстрел… прямо в топливный бак – и взрыв. Вниз на деревья. Мне еще повезло. Так что я не люблю лесов, мистер Хаксли. Но, будем надеяться, в вашем нет снайперов. – Он дружески улыбнулся, и я улыбнулся ему в ответ, не желая признаться, что не могу этого пообещать.

– Где в точности находится ваш лес? – спросил он.

– Он принадлежит имению Райхоуп, – ответил я, склонился над картой и мгновенно нашел имя. Однако, довольно странно, на карте не был указан лес, только прерывистая линия показывала границы огромного поместья.

Я выпрямился, и Китон как-то по-особому посмотрел на меня.

– Он здесь не отмечен, – сказал я. – Странно.

– Очень странно, – отозвался Китон таким тоном, как будто констатировал факт… или что-то знал.

– Насколько он велик? – спросил он, не сводя с меня взгляда.

– Очень большой. Периметр больше шести миль…[13]

– Шесть миль! – воскликнул он, потом слегка улыбнулся. – Да это не лес, а целая лесная страна!

Потом он замолчал, и я убедился, что он что-то знает о райхоупском лесе.

– Но вы наверняка уже летали недалеко от него. Вы же один из пилотов.

Он быстро кивнул и бросил взгляд на карту.

– Да. Вы же видели меня, верно?

– Верно, и вы подали мне мысль посмотреть на лес сверху. – Он ничего не ответил, только с хитрецой посмотрел на меня.

– Наверняка вы тоже заметили аномалию, – продолжил я. – И на карте ничего не обозначено…

Гарри Китон, не обращая внимания на намек на себя, поиграл карандашом. Внимательно изучив карту, он посмотрел на меня, потом опять на карту и сказал:

– Я не знал, что средневековый дубовый лес такого размера не нанесен на карту. Это окультуренный лес?

– Частично. Большая часть, однако, совершенно дикая.

Он откинулся на стуле; шрам от ожога слегка потемнел, и мне показалось, что он сдерживает растущее возбуждение.

– Это само по себе потрясающе, – сказал он. – Лес Дина тоже велик, конечно, но там лесников больше, чем кабанов. Однако в Норфолке есть дикий лес, я в нем был… – Он заколебался и слегка нахмурился. – Есть и другие – все маленькие, – которым разрешают быть дикими. Никто из них не тянет на лесную страну.

Мне показалось, что он едва сдерживается. Он опять изучил область поместья Райхоуп и, как мне показалось, почти неслышно прошептал: «Значит, я был прав…»

– Так вы можете помочь мне? – не выдержал я.

Китон подозрительно взглянул на меня:

– А почему вы так хотите полетать над ним?

Я начал было рассказывать ему, но оборвал себя.

– Мне бы не хотелось, чтобы об этом говорили…

– Я понимаю.

– Мой брат где-то там, внутри. Много месяцев назад он решил исследовать лес и до сих пор не вернулся. Я не знаю, жив ли он, но я хотел бы понять, можно ли его увидеть с воздуха. Я понимаю, что вам это кажется странным…

Китон погрузился в собственные мысли. Он побледнел, весь, за исключением шрама. Потом внезапно опять посмотрел на меня и тряхнул головой.

– Странным? Ну… да. Но я могу полетать там. Но вам это обойдется в приличную сумму. Все горючее за ваш счет.

– Сколько?

Надо было пролететь всего миль шестьдесят, но он назвал такую сумму, что у меня кровь отхлынула от лица. Но я согласился и с облегчением услышал, что больше ни за что платить не надо. Он сам полетит со мной, сфотографирует райхоупский лес и добавит к карте, которую составляет.

– Все равно это надо будет сделать, раньше или позже. Но я смогу полететь с вами только завтра, после двух часов дня. Согласны?

– Отлично, – ответил я. – Увидимся здесь.

Мы пожали друг другу руки. Уходя из офиса, я оглянулся. Китон неподвижно стоял у стола, глядя на карту; я заметил, что его руки слегка тряслись.

* * *

Раньше я летал только однажды, на старой, пробитой пулями «Дакоте». Мы летели четыре часа, через грозу, и в конце концов приземлились на взлетно-посадочной полосе в Марселе, на спущенных шинах. Я плохо помню, что там происходило, потому что был в полубессознательном состоянии. Меня эвакуировали с большими сложностями, туда, где я мог восстановиться после пулевого ранения в грудь.

Так что полет на «Персивале Прокторе» стал, можно сказать, моим первым небесным путешествием; и когда хрупкий самолетик накренился и почти подпрыгнул в воздухе, я покрепче вцепился в поручни, закрыл глаза и начал сражаться с желанием внутренностей выпрыгнуть из горла.

Не думаю, что когда-нибудь меня так тошнило, и я не понимаю, как я ухитрялся сидеть. Каждые несколько секунд самолетик встряхивало – Китон называл это термальным ударом, – и мое тело стремилось расстаться с желудком; невидимые пальцы хватали «Персиваль» и с ужасающей скоростью швыряли вверх или вниз. Крылья гнулись и скрипели. Клянусь, пока самолетик сражался с бездушной природой, я, несмотря на шлем и наушники, слышал жалобы алюминиевого фюзеляжа.

Мы сделали над аэродромом два круга, и только потом я рискнул открыть глаза. И я немедленно перестал понимать, где нахожусь, потому что в боковое окно увидел не далекий горизонт, а землю с фермами. Голова закружилась, к этому добавилась мысль, что я нахожусь на высоте несколько сотен футов над землей; ничего удивительного, что тело никак не могло совладать с силой тяжести. Потом Китон резко накренился вправо – приступ паники! – и самолет заскользил на север; яркое солнце мешало смотреть на запад, но, с трудом глядя через холодное, запотевшее от тумана стекло, я различал поля и группы блестящих белых зданий – деревушки и городки.

– Если вас затошнит, – голос Китона резанул по ушам, – рядом с вами есть кожаный мешочек, видите?

– Я в порядке, – ответил я, чувствуя рядом спасительный мешок. Самолет сражался со встречным ветром, и, казалось, какие-то мои части то поднимались к самому горлу, то опять падали, схваченные своими товарищами-органами. Я посильнее вцепился в мешок, рот наполнился противной едкой слюной, к горлу подкатила тошнота. И очень быстро – и очень униженно – я выплеснул содержимое желудка в мешок.

Китон громко засмеялся.

– Какая пустая трата продуктов, – заметил он.

– Зато теперь я чувствую себя лучше.

И я действительно почувствовал себя лучше. То ли я разозлился от собственной слабости, то ли помог пустой живот, но полет на высоте нескольких сотен футов над землей уже не казался таким ужасным. Китон проверял камеры, мало обращая внимания на полет. Полукруглый штурвал двигался сам по себе, и хотя гигантские пальцы продолжали бить по самолету, наклоняя его то влево, то вправо, а потом с ужасной скоростью кидая вниз, мы, похоже, держались заданного курса. Под нами убегали назад фермы, разделенные зелеными рощами; вдали извивалась грязная лента – приток Авона. Дымные тени облаков бежали по узору полей, все казалось ленивым, мирным и благодушным.

А потом Китон сказал:

– Черт побери, а это еще что?

Я посмотрел вперед, через его плечо, и увидел на горизонте тьму – начало райхоупского леса. Над ним висела огромная мрачная туча; казалось, что над лесом бушует гроза. И тем не менее небо было довольно ясным, и можно было видеть редкие летние облака, как над всей Западной Англией. Казалось, сама лесная страна источает из себя черную пелену, и, подлетев ближе, я почувствовал, что темнота проникла в наше настроение, наполнила нас смутным страхом. Китон что-то крикнул, наклонил самолет вправо, и мы полетели вдоль края леса. Я посмотрел вниз и увидел жалкое съежившееся здание с серой крышей – Оук Лодж; и вся местность выглядела темной и мрачной, а молодые дубы явственно вытянулись в сторону кабинета.

Сам лес выглядел перепутанным, густым и враждебным. Я ничего не видел сквозь переплетение листвы: ни единого просвета, только серо-зеленое море, волнующееся под ветром; для меня, непрошеного наблюдателя, лес выглядел одним организмом, почти живым, дышащим и беспокойно движущимся.

Китон облетел райхоупский лес по периметру, и мне показалось, что первобытный лес совсем не такой большой, каким я себе его представлял. Я заметил и говорливый ручей, беспорядочно вьющуюся ленту, серо-коричневую, но иногда искрившуюся под лучами солнца. Было видно место, где он втекал в лес, однако затем верхушки деревьев быстро закрывали его.

– Я собираюсь пересечь лес с востока на запад, – внезапно сказал Китон, самолетик накренился, лес встал дыбом перед моим завороженным взглядом и бросился на меня, потек подо мной, широко раскинулся передо мной.

В то же мгновение на нас обрушился ураганный ветер. Нос задрался вверх, и самолет едва не кувырнулся через хвост, но Китон сумел выровнять свой «Персиваль Проктор». С краев крыльев полился странный золотой свет, очертания пропеллера расплылись, как если бы мы влетели в радугу. Ветер раз за разом бил по нам справа, толкая самолет к краю леса и фермерским полям. Ветер засвистел – как будто завизжали баньши – настолько оглушительно, что Китон громко выругался от страха и ярости; но даже через наушники я едва слышал его!

Но как только мы вылетели за пределы лесной страны, тут же вернулась относительная тишина; самолет выровнялся, слегка спустился, и тут Гарри Китон, не сказав ни слова, заложил вираж, решив опять пролететь над лесом.

Я хотел было возразить, но мой язык прилип к гортани, и я уставился на стену тьмы перед нами.

Ветер, опять!

Самолет, шатаясь и петляя, пролетел несколько первых сотен ярдов над лесом, и тут свет нестерпимо вспыхнул, по крыльям пробежали крошечные молнии и прыгнули в кабину. Вой стал совершенно невыносимым, и я сам закричал в ответ, а на самолет посыпались такие удары, которые, я был уверен, разломают его, как детскую игрушку.

Сквозь мистический свет я увидел поляны, прогалины, речку… но сверхъестественные силы, стерегущие лесную страну, мгновенно затмили видение.

Внезапно самолет перевернулся колесами вверх. Я закричал, но остался сидеть в своем кресле: кожаный пояс не дал мне упасть на потолок. Самолет крутило снова и снова, Китон, ругаясь от неожиданности, отчаянно пытался выровнять его. Ветер уже не выл, а издевательски хохотал, и внезапно крошечный самолетик швырнуло на открытое пространство, дважды перевернуло, выровняло и опасно потянуло вниз, к земле.

Мы помчались над рощами, едва не задевая колесами вершины деревьев, над фермерскими домами и полями; мы бежали, как испуганные зайцы, подальше от райхоупского леса.

Наконец Китон успокоился, поднял самолет на тысячу футов и поглядел на далекий горизонт – туда, где окутанная тьмой лесная страна посмеялась над его самыми отчаянными усилиями.

– Не знаю, что это за дьявол, – прошептал он мне, – но сейчас я предпочитаю об этом не думать. Мы теряем горючее. Наверно, трещина в баке. Держитесь покрепче.

И самолет помчался на юг, к аэродрому. Приземлившись, Китон забрал свои камеры, предоставив меня самому себе; он сильно дрожал и, похоже, был рад избавиться от меня.

Четыре

Мое любовное приключение с Гуивеннет началось на следующий день, нежданно-негаданно…

Домой я вернулся только к вечеру, усталый и потрясенный, и тут же улегся спать. Несмотря на тревогу, я проспал всю ночь и проснулся только утром, почти в полдень. Стоял ясный день, хотя небо было покрыто облаками. Быстро позавтракав, я побежал к довольно высокому холму, находившемуся где-то в полумиле от Оук Лоджа.

И в первый раз увидел, с земли, загадочную тьму, окружавшую райхоупский лес. Я спросил себя, появилась ли она недавно или я был настолько опутан, настолько поглощен аурой лесной страны, что не замечал ее. Я пошел обратно, чувствуя, что слегка замерз, несмотря на свитер, широкие брюки и полдень дня раннего лета. Непонятно, но не очень неприятно. Внезапно мне захотелось пойти к мельничному пруду, туда, где я встретился с Кристианом несколько месяцев назад.

Пруд всегда притягивал меня, даже зимой, когда он замерзал в кольце тростника, растущего на его болотистых берегах. Сейчас он был довольно грязный, но середина еще оставалась чистой. Водоросли угрожали превратить его в сточный колодец, который не потревожит даже зимняя спячка. Я заметил, однако, что гниющий корпус лодки, привязанный к ветхому навесу так давно, сколько я себя помню, исчез. Истрепанная веревка, державшая его – несмотря на все жестокие приливы, спросил я себя, – плескалась в воде, и я решил, что во время дождливой зимы гнилое суденышко утонуло и сейчас покоится на грязном дне.

На дальней стороне пруда начинался густой лес: стена из папоротника, тростника и терновника, кое-где укрепленная тонкими сучковатыми дубками. Пройти через нее было невозможно: дубы росли из болотистой почвы, непроходимой для человеческой ноги.

Я подошел к началу болота, облокотился о наклонный ствол и уставился в призрачную мглу лесной страны.