Штормовое предупреждение

- На скользкое место не становись - смоет. Сначала выдолби площадку для ног, да пошершавее, чтобы не скользить, а потом уж дальше скалывай. Понял?

Им достался участок недалеко от рубки. Работать здесь было легче, чем на носу, который то и дело захлестывала волна. Однако и здесь не было спасения от воды, и вскоре куртка и брюки покрылись тонким, хрустящим, как слюда, слоем. Однако теперь Самохин не чувствовал холода. Наоборот, ему стало жарко. Он крошил и крошил ломиком лед и довольно быстро очистил вокруг себя широкую площадку. Но, остановившись, чтобы передохнуть, увидел, что площадка снова покрывается льдом. «Что же это такое? Выходит, не успеем этот лед сколоть как нарастет новый», - подумал он. Его охватила жгучая злоба, он начал яростно долбить ломом. В порыве этой ярости совсем забыл об осторожности, поскользнулся и покатился за борт. Наверное, пришлось бы ему выкупаться, если бы не Бодров. Старшина успел схватить его за воротник куртки и помог выбраться на очищенную ото льда площадку. Но ломик утонул, - видимо, Самохин плохо привязал его, и он выскочил из петли. Работавший на носу боцман строго посмотрел на Самохина, однако приказал выдать другой ломик.

Теперь Самохин действовал осмотрительнее. Он совсем приноровился к волне и качке, знал, когда надо переждать, а когда подналечь на работу, чтобы успеть сделать как можно больше за время между накатами волны. Вскоре обогнал и Бодрова и Селиванова. Теперь уже не он за ними тянулся, а они за ним. Самохину вдруг стало весело и приятно оттого, что он работает лучше. Его охватил настоящий азарт.

Когда они спустились вниз и вернулись в отсек, Самохин почувствовал усталость. Но усталость на этот раз показалась ему приятной, и приподнятое настроение, охватившее его на работе, не проходило. Переодеваясь, весело заметил:

- А, поди, полегчало, лодке-то!

- Полегче стало, - согласился Селиванов. И похвалил: - А ты хорошо работал. Молодец!

Смущенный этой похвалой, стараясь перевести разговор на другую тему, Самохин спросил у Бодрова:

- А что, товарищ старшина, лед этот здорово влияет?

- А как же. Могут замерзнуть приводы и валики, выходящие в надстройку и ограждение рубки. Или тарелки клапанов вентиляции. Заест, скажем, клапан концевой цистерны, а надо будет погрузиться. Придется тогда погружаться с аварийным дифферентом. Правда, все покрыто незамерзающей смазкой, но лед все сковать может.

- Выходит, опасная эта ледяная шуба для лодки.

Помолчали. Селиванов задумчиво сказал:

- Бывает, что у иного человека душа вот так же льдом покрыта. Тоже опасно.

- Ты это на кого намекаешь?-насторожился Самохин.

- На тебя, Тимофей. Глядел я сегодня - работал ты хорошо, радовала тебя работа. Значит, в душе-то ты работящий. Только весь будто покрыт ледяной коркой. Очень уж равнодушный ко всему. А откуда это у тебя, непонятно.

Селиванов замолчал, выжидательно глядя на Самохина. Бодров тоже молчал и, судя по всему, был согласен с Селивановым. Самохин задумался: что им ответить? Он понимал, что они неспроста завели этот разговор именно сейчас, когда он почувствовал к ним расположение и доверие. Правда, он всегда доверял им больше, чем кому-либо другому, хотя они чаще других критиковали его, и критиковали резко и непримиримо. Даже тогда, когда ему становилось обидно, он сознавал, что они правы, и в чем-то чувствовал их превосходство над собой. В чем именно - он не понимал, но догадывался, что в чем-то очень важном.

А сегодня ему многое помогла понять простая и короткая фраза: «Пойдут коммунисты». Он видел, что они за эти трое суток вымотались не меньше, а, пожалуй, больше других, тоже валились с ног от усталости, тоже засыпали на ходу. Но они пошли. Так, наверное, в годы войны коммунисты шли в последний бой. «Пойдут коммунисты…» Может быть, услышав этот клич, его отец в ноябре сорок второго года отправился с партизанским заданием в стан врага, зная, что живым уже не вернется.

«И эти, если понадобится, пойдут на что угодно, даже на смерть», - подумал Самохин о Бодрове и Селиванове. И, чуть помедлив, тихо сказал:

- А вы вот что, ребята: скалывайте с меня лед-то. Мне* поди, тоже полегчает...

ДУШЕВНЫЙ БОЕПРИПАС

Островок лежит почти в центре залива. Его высокие отвесные гранитные берега, облизанные морской волной, холодно поблескивают, точно полированные. Посредине острова возвышается круглая, побеленная известью башня маяка. С моря островок с этой башней очень напоминает детскую игрушку «волчок». Кажется, кто-то раскрутил его, поставил посредине залива, и он так до сих пор и вертится. Это ощущение усиливается еще тем, что на маяке горит не проблесковый, а постоянный вращающийся огонь.

В верхней части маячной башни расположены служебные помещения, нижняя же служит жилищем для работающей на маяке команды и по флотской традиции именуется кубриком. Маяк обслуживается шестью матросами во главе со старшиной первой статьи Кольцовым.

В этот день в кубрике царит необычное оживление. Еще до ледостава на маяк завезли маленькую пушистую елку. Сегодня ее поставили на широкую крестовину, и электрик матрос Гришин, примостившись на стремянке, опутывает ее проводами, на которых болтаются разноцветные лампочки. Ему помогают матросы Кочерга, Сатин и Цаплин. Старшина первой статьи Кольцов и вахтенный радист Проценко находятся наверху. Старшина уже третий раз спускается в кубрик и спрашивает:

- Соколов не пришел?

- Нет еще, - отвечает за всех Кочерга. - Успеет, до Нового года еще восемь часов.

- Не о том речь. Ветер вон усиливается, лед еще тонкий, как бы не побило волной, - озабоченно замечает старшина.

- Ничего, и лед выдержит. В заливе волнишка-то редко расходится, - успокаивает Кочерга, хотя и сам с тревогой думает о Соколове.

А матрос Василий Соколов тем временем шагает по льду к острову. Он изредка поправляет висящую на боку сумку и смотрит на часы. Времени остается мало. Конечно, если идти прямиком к острову, то можно еще и часик сэкономить. Но прямиком нельзя: лед на середине залива еще совсем тонкий, пожалуй, не выдержит. Приходится держаться ближе к берегу. Надо выйти к северной стороне- там остров ближе всего лежит к берегу и лед потолще.

Ветер все усиливается, бросает в лицо снежную крупу. Идти становится труднее. Василий чувствует, как к спине прилипает тельняшка. К тому же и лед пошел неровный, до ледостава к этому берегу нагнало шугу, она так и вмерзла, образовав небольшие торосы.

Чуть впереди Василия низко летит одинокая чайка. Она летит к открытому морю, оно не замерзло, и там чайка может спокойно заниматься своим промыслом, подстерегая косяки рыб. Птица продвигается вперед медленно, почти с такой же скоростью, что и Василий. Вот она присела на лед, немного отдохнула и снова поднялась. Резкий порыв ветра отбросил ее назад, но она снова упрямо захлопала крыльями. «Настырная!» - одобрительно подумал о чайке Василий и прибавил шаг. И снова подумал: «Как на соревнованиях по бегу. Там вперед ставят лучшего бегуна, он задает темп остальным, за ним тянутся. Вот и я за ней потянусь. Небось голодная, бедняга, ей и нет другого выхода, как только лететь к морю. А я, конечно, мог бы остаться в базе, мог бы даже и вовсе не уходить с острова».

Собственно, его никто и не посылал в базу. Просто из-за ледостава на остров давно не привозили почту, ребята начали скучать без газет и писем. Вот он и решил к празднику порадовать их.

Неожиданно он почувствовал, как под ногами зыбко заколыхался лед, и, осмотревшись, сообразил, что слишком далеко ушел от берега. Он повернулся и осторожно, не отрывая ног, точно на лыжах, пошел к берегу. Ботинки зашаркали по неровному льду, а расшатавшийся гвоздь на подковке левого ботинка начал издавать что-то похожее на свист, как будто где-то рядом алмазом резали стекло.

Он был уже метрах в пятидесяти от берега, когда лед под ним с треском рухнул. Тело сразу же обожгло водой. Он ухватился за кромку льда, навалился, но она хрустнула и ушла под воду. Вслед за ней потянуло и его, он окунулся с головой, но тут же вынырнул. Опять схватился за лед, но лед опять обломился. Он хватался снова и снова, а лед все ломался и ломался. Василий почувствовал, как сводит судорогой ноги, и понял: это конец.

И тут внезапно мелькнуло: «А как же письма?» Он испуганно схватился за плечо, нащупал ремень и, скользнув по нему ладонью, ухватился за сумку. Теперь мысль работала четко. «Выбросить сумку на лед, потом найдут.

Но главное - спокойствие. Прежде всего надо снять сумку». Ноги окончательно свело, теперь он держался на воде только с помощью рук. Одна из них понадобится, чтобы снять сумку. Удержится ли на одной?

Сделав глубокий вдох, Василий левой рукой ухватился за ремень и потянул его вверх. И тотчас же почувствовал, что сам он стремительно пошел вниз. Уже под водой успел сдернуть из-за шеи ремень. С трудом вынырнув, долго барахтался, крепко сжимая в кулаке ремень. Наконец ухватился правой рукой за лед, быстро поднял левую руку и выбросил сумку. Она, заскользив по льду, откатилась метров на шесть - семь.

Уйдя под воду, быстро, насколько позволяли это окоченевшие руки, начал грести. Но никак не мог выбраться на поверхность. Уже сделал в воде выдох, снова спирало в груди. И только тогда, когда он хлебнул воды, голова его оказалась на поверхности. Жадно глотнул воздух и почти тотчас слева от себя услышал чей-то крик:

- Держи-ись!

Он повернул голову и увидел, что по льду ползет в одной гимнастерке солдат и толкает перед собой жердь. Собрав последние силы, наваливаясь всем телом на лед, раздирая в кровь руки, Василий поплыл навстречу. Ухватившись за жердь, он хотел приподняться, но не смог…

Очнулся он в ярко освещенной комнате. Кто-то растирал его. Тер энергично. Тело Василия так и ходило под сильными руками. Кожу слегка покалывало. Точно сквозь сон откуда-то издалека доносился торопливый голос:

- …Чувствам нет, а палкам держит. Цепкий рука. Я кусал мал-мало, он отпускал.

- Кусал? Ай да Гирейка! Додумается же! - восторженно говорит кто-то хрипловатым голосом.

- Совсем мало кусал, чуть-чуть кусал, - оправдывается Гирей.

- Да ты рассказывай, что дальше-то было, - настаивает хрипловатый нетерпеливо.

- Бежал командир, хватал матросам, таскал сюда…

Василий повернул голову и увидел, что, окруженный товарищами, за столом сидит щупленький солдат с узкими, немного раскосыми глазами. Василий узнал эти глаза и благодарно улыбнулся. Но солдат не заметил этого, он поставил на ладонь стакан крепкого чая и начал звучно тянуть его. Вдруг солдат поставил стакан на стол и к чему-то прислушался. Насторожились и другие солдаты. Потом дружно бросились к окну.

- Вертолет! - крикнул кто-то.

Растиравший Василия сержант тоже подошел к окну, посмотрел, постоял в раздумье и решительно направился к телефону. Покрутив ручку, поднял трубку и спокойно сказал:

- Товарищ капитан, там вертолет крутится. Может, матроса ищет, так сообщить бы им, что он у нас. Ну, тот, которого Гирей Давлятчин вытащил.

Повесив трубку, сержант подошел к Василию:

- Ну как, ожил?

Василий кивнул. Потом приподнялся и с тревогой спросил:

- Сумку нашли?

- Нашли. Вон вместе с твоим обмундированием сушится.

Только теперь Василий понял, что лежит голым.

- А что в ней, в сумке-то? - полюбопытствовал сержант.

- Письма. Туда, на остров.

- Из-за них и шел? - спросил один из солдат.- Если уж они вам так нужны, запросили бы. Тем же вертолетом вам и доставили бы их.

- Да ведь писем-то всего на семерых. А такую махину посылать, одного горючего сколько надо.

- Ну, письма, они, брат, тоже не пустяк, - сказал сержант.- Тоже горючее, только подороже, чем для машины. Для человеческой души горючее. Точнее сказать, душевный боеприпас.

Через несколько минут возле стоявшей на берегу казармы приземлился вертолет. Врач, осмотрев Василия, коротко сказал:

- В госпиталь.

Василия одели в армейское обмундирование и, положив на носилки, понесли к вертолету. Когда машина оторвалась от земли, Василий вспомнил, что так и не успел поблагодарить Гирея Давлятчина и его товарищей. «Нехорошо получилось. Ну да ладно. Выпишусь из госпиталя - найду».

Вертолет качнуло, он слегка накренился, и Василий увидел в иллюминатор свет маяка. Порывисто сел, но врач остановил его:

- Лежите спокойно, вам нельзя двигаться.

- Доктор, там у меня сумка, ее надо на маяк доставить. Попросите летчика, может, залетим?

- А что в сумке-то? Важное?

- Важное. Душевный боеприпас.

Врач недоуменно пожал плечами и пошел к летчикам. Вертолет развернулся и вскоре опустился над островом.

ЧУЖАЯ СЛАВА

Он стоял перед старшиной, точно провинившийся школьник, перед строгим учителем. Было в нем что-то еще совсем неустоявшееся, непрочное: круглые, гладкие щеки заливал румянец смущения, по-детски припухлые губы обиженно вздрагивали, удивительно ясные голубые глаза смотрели на старшину без робости, но с каким-то тревожным ожиданием, будто спрашивали: «А что, товарищ старшина, я действительно неказист? Или не очень?»

Старшина первой статьи Золототрубов разглядывал новичка с любопытством и недоверием. Ростом маловат, плечи худенькие и покатые, как у девочки, руки прозрачные, пальцы тоненькие и длинные, ими хорошо бы играть на скрипке. «Нет, не выдюжит», - решил старшина. Ему вдруг стало почему-то жаль этого молодого матроса, захотелось снять с него бескозырку, ласково погладить по льняным волосам ладонью и утешить: «Ничего, мальчик, не отчаивайся, найдем и тебе дело по плечу».

Заметив, что обступившие их матросы смотрят на новичка иронически, старшина строго приказал:

- Разойдись!

И, обращаясь к молодому матросу, спросил:

- Как фамилия?

- Кургапкин Иван, - ответил матрос. И тут же поправился: - Матрос Кургапкин.

- Так что пойдете, матрос Кургапкин, в первую башню.

Когда молодой матрос отошел, старшина тяжело вздохнул. Хорошо еще, что командир назначил новичка в первую башню. Там народ крупный, богатыри как на подбор. Могут, когда понадобится, и за новичка поработать…

В первой башне Кургапкина встретили приветливо. Особенно хорошо отнесся к нему матрос Кузьма Прошин.

- Ничего, брат, не теряйся, - ободрял он Кургапкина, похлопывая его по плечу. - Держись около меня, надежнее будет.

Новичок окинул Кузьму быстрым взглядом и решил, что с ним действительно будет надежно. Кузьма был хоть ростом тоже невелик, но в плечах широк и кряжист, как ядреный пень. Толстые, чуть кривоватые ноги крепко держали его жилистое тело с длинными руками, играющими под форменкой тугими мускулами. К тому же Кузьма служил по четвертому году, и, надо полагать, никто не осмелится ему в чем-то перечить.

Койка Ивана оказалась рядом с койкой Кузьмы, а рундук был один на двоих. У Кузьмы было верхнее отделение, а у Ивана - нижнее. Но многим они пользовались сообща. Например, у Кузьмы часто не оказывалось зубной пасты или одеколона, и Иван предлагал ему свои. Кузьма почти все время забывал сигареты. Однажды старший матрос Семкин спросил у Кузьмы:

- Ты что, Прошин, на новый сорт сигарет перешел?

- Ага, - весело согласился Кузьма. - Раньше «махорочные» курил, а теперь в основном чужие.

- Свои-то что же не куришь?

- Мне, мил друг, врачи запретили.

Он умел отшучиваться, даже когда старшина делал ему замечания. А замечаний Кузьма получал немало, потому что был отменно ленив и нерадив. Он умел как-то незаметно увильнуть от тяжелой работы, свалить ее на плечи товарища, ухитрялся какими-то путями получать освобождения у корабельного врача, слишком доверявшего назойливому пациенту. Он часто жаловался на то, что у него ломит поясницу. Скоро Кургапкин заметил, что Прошин вообще любит жаловаться. Он жаловался на требовательность командиров, на тяготы корабельной жизни, на жару, на дождь. Единственное, на что он, пожалуй, никогда не жаловался, - это на отсутствие аппетита.

Зато когда выпадала легкая работа, Кузьма становился неузнаваемым. Он весь как-то преображался, работал весело, легко и быстро, сыпал пословицами и прибаутками, которых знал много. И почти всегда в таких случаях его отмечали. Поэтому и оказалось, что в карточке взысканий и поощрений Прошина было не меньше благодарностей, чем у самых старательных матросов.

К Ивану он относился с покровительственной снисходительностью.

- Дружба в нашей флотской жизни - первое дело,- поучал Кузьма. - Ты мне уважишь, я тебе помогу. Так-то.

Иван что-то не замечал, чтобы Кузьма кому-нибудь помогал или кого-нибудь «уважил».