Помоги проекту - поделись книгой:
Но изложу все по порядку: Бог мог бы быть чрезвычайно доволен тем, как Он и Его Сын встряхнули мир и как одним ударом Они превратили результаты моей долголетней и тяжелой работы почти в ничто. Фаза классической мудрости, все достижения человеческого ума, вся эта прекрасная философия и великолепная техника, пусть даже они и имели в себе какие-то изъяны, все это практически погибло вместе с Империей, и мне стоило большого труда спасти хотя бы жалкие их остатки, чтобы не все пошло прахом.
Возможно, Бог чувствовал, что Он не одержал еще окончательного триумфа, и, возможно, именно поэтому он хотел действовать наверняка, во всяком случае, Он отыскал на Юге нового пророка, которому передал Свое Слово, чтобы тот возвестил его людям. Место и время были выбраны отлично, ибо я был занят на Западе, а, кроме того, я не придавал особого значения появлению нового пророка, поскольку за эти годы видел и слышал их предостаточно, и каждый раз их успех был мимолетен, хотя на первых порах им удавалось добиться определенных успехов. Правда, люди в первый момент дают запугать себя, если им пророчествуют о скором конце света, они бросают все, что им было дорого раньше, но точно так же быстро они возвращаются в обыденную жизнь… привыкнув к своему страху.
Как бы то ни было, после того как Сын Божий провел несколько лет в моем мире и при этом нашел путь к сердцам людей, а затем как можно быстрее скрылся на Седьмом Небе, а здесь из-за Его большого успеха у верующих у Него появилось множество последователей, чаще всего дешевых имитаторов, которые, однако, поражали воображение людей удачно построенными трюками. Много появлялось в те годы таких магов, и у каждого находились ученики и почитатели, их учения были довольно интересными, но я о них говорил раньше, так что ограничусь одним лишь замечанием, чтобы меня не упрекнули в том, что я вновь отклоняюсь от моей истории, вдаваясь в подробности. Но история не бывает простой и прямолинейной, как это считают люди, поэтому необходимо осветить некоторые детали, если люди хотят понять, что произошло с ними после того, как они были изгнаны из Рая. Однако сегодня этим мало кто интересуется, поэтому люди всегда поражаются и удивляются, когда с ними происходит постоянно одно и то же, хотя они могли бы быть подготовлены к такому развитию событий.
Хочу немного рассказать об одном из тех пророков, а именно о Мани[234], которого прозывали также Манес и Манихей, который считал себя исполнителем всех божественных посланий, вновь рожденным Буддой Майтреей, Usêtar bâmîk, параклетом, предстателем и заступником людей на Страшном Суде, единственным, кого можно будет спросить, если не знаешь ответа на пятнадцать вопросов. Не хочу говорить здесь о том, как принимал он послания Бога и принимал ли он их вообще, и, конечно, не о том, понимал ли он эти послания. Меня при этом не было. Однако воздействие на людей этого Мани шло на первых порах на пользу моим планам, поскольку он и его ученики обеспечили разброд и шатания среди людей, стали могущественными конкурентами «Новой религии» и сумели при этом добиться прекрасных результатов.
Его учение было довольно простым, так что понять его мог и самый последний из humiliores. Как обычно, речь шла о Добре и Зле и, конечно, о том, что надо выступать за Добро и против Зла и что сами мы на стороне Добра, а другие — на стороне Зла, то есть ясное и однозначное послание. Меня, Дьявола, считают, и по праву, творцом этого мира, идентифицируя меня с Яхве, богом евреев, но, следовательно, отвергая меня в качестве Бога Тьмы.
Но при этом была маленькая особенность, которую я посчитал заслуживающей особого внимания. Обычно все религии того времени, для которого были характерны социальные возмущения строились на том, чтобы подчеркнуть равенство среди ее последователей; каждый, независимо от возраста, происхождения, пола и цвета волос, претендовал на равную долю Божьей милости и спасения, что, естественно, и в случае религии Иисуса было чистой пропагандой, ведь даже ангелы на разных небесах подчинялись строгой иерархии, а тех, кто восставал против этого, изгоняли на вечные времена, о чем могут свидетельствовать падшие ангелы, если их об этом спросить.
Мани организовал свою религию совсем по-другому: он был честен или достаточно искушен, чтобы с самого начала подчеркнуть, что среди огромного числа последователей его религии может найтись только несколько совершенных и избранных, electi, которые хотя и могут претендовать на то, чтобы их содержала община, но сами за это должны отказаться от всех радостей жизни и, прежде всего, не должны желать плотских радостей ни в каком виде (ладно, желать они могут, но не должны следовать вожделению, из чего логично будет заключить, что нет смысла стремиться стать избранником Божиим). Успех Мани ширился до тех пор, пока не нашелся сначала один сильный мира сего, который его поддерживал, а затем еще один, который его убил, так что появилось предостаточно материала для легенд, без которых не может обойтись ни одна религия, если она хочет существовать долго.
Я бы больше не занимался Мани и его учениями, ибо они были не лучше и не хуже других, распространенных в то время, но его ученики довольно скоро отправились в путь на Восток и при этом даже убедили одного уйгурского князя принять эту религию, что не оставило мне другого выбора. Я энергично вмешался в процесс, чего обычно избегаю. Первым делом я уничтожил уйгурскую империю, что показалось мне весьма полезным. Затем я информировал моих добрых друзей в Китае, приверженцев мастера Кʹунга, о грозящей опасности, и они незамедлительно расправились с учениками Мани, в результате чего последние были окончательно искоренены.
Может быть по этой причине, я проявил недостаточно внимания тому, что на Юге появился очередной пророк, которого позднее назвали хвалимым[235] и который сам себя считал «печатью пророков», гласом Божиим, после которого пророков больше не будет, так что люди не имели других шансов услышать послание Бога и, естественно, последовать ему. Не хочу здесь выяснять, как говорил с ним Бог и говорил ли вообще, напрямую или через ангела, да и правильно ли понял он Бога. Я и в этот раз не присутствовал, поэтому промолчу, хотя должен заметить, что слова Бога иногда трудно бывает понимать, но это — совсем другая история.
В данном случае Бог хотел все сделать правильно и потому вещал (или кто-то говорил за Него) пророку на его родном языке и по возможности простыми словами, при этом Бог полагался не только на силу слова. Он настоятельно советовал своему новому пророку воспользоваться не только словом, он и мечом[236]. Бог ясно понимал, что не следует предполагать в людях такие же способности, какими обладал Он Сам, ибо если Бог с помощью logos сотворил, без всяких сомнений, совершенный мир, то вряд ли можно ожидать того же от людей, ведь их обращение со словом (а также с логикой) скорее можно назвать ограниченным, что меня огорчает, но тут уж ничего не поделаешь.
Во всяком случае, Бог и в этот раз удачно выбрал и место, и время, так как на Юг почти не проникла цивилизация, а то немногое, что люди создали там сами, было разрушено благодаря их собственной глупости, а также в результате неблагоприятных особенностей природы.
Как говорится, Бог разработал долгосрочный план[237] и тем самым позаботился о том, чтобы в тех местах выпадало все меньше осадков, что принесло людям неуверенность, беды и нищету, поэтому появление нового пророка должно было стать спасением, ведь он указал путь, как улучшить свою жизнь с помощью религиозного рвения и разящего меча, так как новый пророк провозгласил, что рай следует искать не где-нибудь, а в тени мечей.
В те времена люди давно привыкли к тому, чтобы брать у других то, что им нужно, при этом необходимо акцептировать, что и другой действовал точно так же, следовательно, велась непрестанная война за то немногое, что давала природа. Это немногое, скорее всего, составляли пара тощих верблюдов и горсть сухих фиников, но все-таки лучше, чем ничего. Пока эти рафинированные полуварвары варились в собственном соку и не нарушали течение событий в мире, мне не на что было жаловаться, и я был доволен, когда великие империи время от времени снаряжали экспедиции в эти края, с тем чтобы беспорядки не выходили из-под контроля.
Сегодня мне начинает казаться, что Бог сначала заставил номадов в схватках между собой потренироваться, каким способом лучше всего грабить оседлых людей в городах, при этом номады разработали особую тактику, которую называли ghazw, но это слово было трудно произносимо, и поэтому на Западе родилось слово Razzia (облава, налет). Но как бы это не называлось, выглядело оно одинаково: молниеносный налет, затем после удачного грабежа такое же стремительное отступление в глубину пустыни. За долгие годы эти люди с Юга приобрели в этом деле своего рода мастерство, которое им очень пригодилось позднее, когда они оказались под предводительством нового пророка, но я забегаю вперед, в чем нет необходимости, так как я расскажу об этом ниже.
Итак, новый пророк, которому Бог доверил не только слово, но и меч, появился вовремя, чтобы придать мелочным стычкам бедуинов более высокий смысл, можно сказать, — более высокое достоинство, ибо никто, перерезая друг другу горло за пару верблюдов, не может оказать воздействия на ход событий в мире. Впрочем, это, скорее всего, и не входило в намерения тех самых кочевников, но, с точки зрения Бога, было пустым растрачиванием потенциала, который можно было использовать для разрушения моего мира.
Новый пророк сделал то, что обычно делают пророки: он нагнал на людей ужас перед концом света и поселил в их сердцах страх перед тем часом, когда душа должна будет предстать перед ее создателем и отчитаться в том, что сделала в этом, моем мире. Пророк заявил, что это вовсе не значит, что конец света придет немедленно, но он наступит неотвратимо, и нужно готовиться к нему, чтобы предстать во всеоружии, а достичь этого можно, распространяя в мире истинную веру словом и мечом. Причем к выполнению этой задачи нужно приступать немедленно, ибо никто не знает, сколько времени отпущено людям до наступления этого часа. Тот, кто приобщится к истиной вере, которую провозгласил новый пророк, тем самым войдет в ряды святых и не совершит уже ничего дурного, если приложит все усилия и как верный союзник Бога станет бороться с неверными. Если он одолевает неверного, то этим он совершает праведное дело, если же терпит поражение, то в любом случае ему обеспечено место в раю, хотя бы уже за его старания.
Как видите, такое Откровение Бога свидетельствует о том, что Он сделал выводы из прежнего опыта и решил не допустить того, чтобы я насадил среди людей смятение, ибо в этот раз Его задание было четким и ясным: ступайте и положите раз и навсегда конец неверию, а кто не будет слушаться слова, тот должен склониться перед мечом. С того момента, как ангел открыл ему истины этого мира, новый пророк не терял времени даром, и на своей новой родине он первым делом велел немедленно разгромить и изгнать два племени, придерживавшихся старой веры, когда они не послушались его слова, хотя лучше бы они этого не делали. Будучи обрезанными и верящими всем сердцем в Бога единого, они, к сожалению, не поверили в Его нового пророка, который был теперь архимедовой точкой опоры в «Более новой религии» и не хотел никому дозволить мешать ему.
Ну и в полном соответствии с правилами разбоя на большой дороге, выработанными на Юге, новый пророк, естественно, оставлял себе имущество неверных и распределял все это среди своих учеников. Правда, Бог запретил воровство, но только среди своих, только не друг у друга, поскольку закон действовал только для верующих, но никак не для прочих, которых поэтому можно было именем Бога и Его пророка обворовывать и грабить, как понравится, и за это к тому же получить «путевку» в рай. Все это делало «Более новую религию» чрезвычайно привлекательной для всех головорезов и «верблюдокрадов», сначала среди ближайшего окружения, затем в широких кругах. Богатство и спасение в равных долях, большего от религии нельзя ожидать. Таким образом, не было никакой магии в том, что новый пророк обретал все больше приверженцев, которые своевременно переходили в его веру, чтобы в качестве новообращенных успеть принять участие в очередном набеге и получить справедливую долю святой добычи.
Поскольку новый пророк был мудр и умен (Бог знал, кого выбирать!), он пошел еще дальше, и велел убивать не всех неверных, встававших на его пути, поскольку на перспективу не было бы разумным прерывать постоянный приток доходов. Новый пророк рассудил, что более разумным было бы оставлять неверных в живых, но облагать их налогом, своего рода данью, которую те должны выплачивать, чтобы и дальше мирно предаваться своему неверию. Хотя они тем самым лишались права на дефицитные места в раю, но с экономической точки зрения это умозаключение пророка оказалось весьма полезным. Таким образом, отпала необходимость миссионерства среди язычников, достаточно было победить их в войне, чтобы в дальнейшем эксплуатировать экономически, что можно было бы определить как цель «Более новой религии», вот почему я называю ее религией охотников за добычей.
Я уже сказал, что сегодня меня злит еще больше, чем в те годы, то что новый пророк совершил со своей бандой захватнический поход через полмира, а теперь я лучше знаю, что эта религия не сыграла важной роли и не совершила ничего значительного в развитии моего мира, если не считать того, что она за короткое время образовала мост между империями Запада и Востока, но при этом скорее сдерживала движение по мосту, чем наоборот.
У меня и сегодня выступают слезы на глазах при воспоминании о том дне, когда один из этих бездельников поджег чудесную библиотеку в Александрии[238], потому как в своем высокомерии он не считал достойным ничего, кроме своей собственной книги, которую он все равно не мог прочитать, зато приобрел ее за большие деньги у своего пророка, который таким способом изрядно разбогател. Однако тому тунеядцу со товарищи захотелось с голодухи свежего жаркого, и никто им не препятствовал, никто не остановил их и не наказал, но я буду помнить о них, когда в день Страшного Суда они будут стоять пред моим ликом, и напрасно надеяться, что их Хвалимый будет просить за них, ибо он вообще не будет допущен на этот Суд.
Однако новый пророк добился большого успеха, не только непосредственно взывая к сребролюбию и зависти правоверных. Бог подал ему еще одну неплохую идею — создать не только «Более новую религию», но и основать в этом, моем мире новую империю, ибо Бог отлично видел, как и чем я привлек potentes на свою сторону. Чтобы действовать наверняка, Он соединил неразрывной связью веру с государством и обеспечил себе тем самым наилучший доступ к власти. В результате Богу пришлось отказаться от утверждения своего Сына, что, дескать, царство Его не от мира сего, и хотя это было своего рода сальто космического масштаба, но особого значения оно не имело, пока эта империя, используя всю свою мощь слова и меча, заботилась о том, чтобы мой мир не стал совершеннее.
До сегодняшнего дня и, по крайне мере, в своем ареале ей это хорошо удавалось, так что верующие там все еще страдают от нужды и нищеты и делают все возможное, чтобы как можно скорее бежать из моего мира. Я их где-то понимаю, ибо, будь я человеком, я бы тоже не захотел влачить свое существование в таких условиях, но я категорически отвергаю любую ответственность за это, ведь это воистину не мои заветы, которые действуют в империи нового пророка.
Конечно, мне скоро стало ясно, как растет там на Юге угроза для моего мира, и посему я умножил свои усилия в развитии своего творения на Западе, чтобы в любом случае быть там во всеоружии, если туда обрушатся волны завоевательного потока. Я до сих пор удивляюсь, как быстро смогла распространиться «Более новая религия», это я могу объяснить только масштабами жадности и растлением, царившим в старых империях, давно уже утративших свой разум и свою душу как раз к тому времени, когда разбойники из пустыни напали на них, словно стая саранчи на плодоносную ниву. И пока они еще могли пользоваться богатством завоеванных стран, ученики нового пророка оказались в состоянии создать культуру[239] определенного уровня, построили дворцы, которых мир еще не видел, поощряли ремесла и искусства, даже позволили себе заняться наукой и техникой, хотя в этом у них не было нужды. Зачем обихаживать этот мир, делать его удобным и уютным, если в любом случае каждого правоверного ждет жизнь в совершенстве рая, но я отучился ставить перед людьми такие вопросы, поскольку никогда еще не получал на них разумного ответа.
Я же разработал свою собственную стратегию, смысл которой должен был заключаться в том, чтобы, во-первых, создать на Западе новую империю, достаточно сильную и способную противостоять натиску орд с Юга. Во-вторых, я подготовился к тому, чтобы еще раз мобилизовать степной народ[240] с равнин Востока, который навсегда сломит гордыню «Более новой религии». Не хочу теряться в подробностях и описывать в деталях, как я замыслил этот план, как опробовал его, пока, наконец, не отважился задействовать его в поистине величественном стиле, вложив в его осуществление изрядную долю своих ресурсов.
Прежде всего нужно было спасти, по меньшей мере, часть того образования и науки, которые сложились в течение столетий и понемногу начали широко распространяться. Правда, не все в них было правильно в том смысле, насколько достоверно они отражали обстоятельства в этом, моем мире, но там содержались важные указания и разъяснения, которые в дальнейшем могли помочь людям успешно продолжать работать над усовершенствованием мира. Это сокровище необходимо было сохранить при любых обстоятельствах, даже если мне придется для этого заключить на какое-то время союз со ставшей тем временем не вполне новой «Новой религией». В данном случае это означало бы то, что я готов был воспользоваться помощью таких странных заведений, как монастыри, от которых во всех других случаях старался держаться подальше, так как никогда не мог вынести этот строгий дух непогрешимости.
Теперь же они очень подошли для моих целей, но не потому, что в тех монастырях собрались последние разбросанные остатки образованной элиты (нет, не потому), варвары Севера быстро сообразили, для каких целей можно было с успехом использовать эти заведения. Например, чтобы убрать туда навечно нежелательных конкурентов или чтобы, создав новый монастырь, расширить сферу своего влияния, поэтому довольно часто для колонизации новых стран вперед высылались монахи, а не воины, что объяснялось к тому же тем, что правители варваров считали, что лучше потерять монахов, чем воинов. Так возникла целая сеть монастырей, которые способны были собрать все ценные вещи из окружения и защитить их от жадных новых potentes, которые не имели представления, для чего нужны эти вещи. В этом они мало отличались от тех тунеядцев с Юга, для которых свиток с рукописью Платона ценился лишь как топливо — по продолжительности горения.
Итак, прежде всего я должен был собрать остатки старой культуры в надежных местах и смог убедить того или иного монаха в том, что было бы полезно уделить больше внимания трудам философов. Как только первые из них отважились заняться чем-то другим, помимо Священного Писания и неизбежных экзегез, то, к их глубокому удивлению, выяснилось, что и язычники сумели уже высказать немало важных замечаний по основополагающим проблемам жизни в этом, моем мире. Из чего уже можно было, немного подумав, сделать вывод, что «Новая религия», как ее провозвестил Сын Божий, отнюдь не так нова, как утверждали некоторые, но в те времена так далеко еще не заходили.
Но в тот момент не это было моей главной заботой, гораздо важнее для меня было то, чтобы тексты находились в безопасных местах, а монахи осознали важность своей миссии сохранять традицию, которая старше, чем их религия. Если мир людей в основном состоит из коммуникации, тогда я этим достиг многого. В частности, хотя бы уже того, что коммуникация не прервется в ходе времен, и не будет нужды каждому поколению заново прокладывать свой путь к знанию и мудрости. Правда, в тот момент речь шла всего лишь о собирании и хранении, но ведь без этого не обойтись. Я хотел сделать это в первую очередь, и мое настроение улучшалось год от года, когда я мог наблюдать, как заботливо обходятся монахи с этими невосполнимыми богатствами, которые доверила им судьба. Вот так монастыри стали в конце концов единственным местом, где после крушения Империи вновь могли развиваться образование и цивилизация, что, конечно, отнюдь не означало, что все монахи были преисполнены сознание важности своей задачи или что они были и состоянии эту задачу выполнить, ибо в этих местах оседал довольно странный народец, пришедший в монастырь из самых разных уголков мира и по самым разным мотивам.
Но мне это было безразлично, ибо ради более высоких целей нужно прощать малые прегрешения, тем более, что в круг моих задач не могло входить наблюдение за соблюдением правил, установленных Богом, для этого есть другие, а как им справляться с этим делом, пусть думают сами. Скорее наоборот, мне важно было добиться того, чтобы, во-первых, у как можно большего количества людей вновь пробудился интерес к мудрости древних, а во-вторых, пусть в этом процессе участвуют новые potentes варваров, чтобы и их правление стало умным и мудрым и укрепилось, прежде всего, разумом и духом, когда на них обрушатся орды с Юга. Бог принял решение подчинить государство религии, что я считал крайне опасным, ибо религия ищет вечных истин (правда, она их не находит, но, несмотря на это, не оставляет своих поисков), в то время как мой мир меняется день ото дня, и нужно постоянно давать новые ответы на новые вызовы времени, поэтому большим искусством власть имущих является умение найти нужный момент, когда необходимо поменять свои принципы, а тесная связь с любой религией является существенным препятствием на этом пути.
Не хочу рассказывать в деталях, как варвары сражались друг с другом, выявляя сильнейшего, как взяли себе на вооружение «Новую религию» и как довольно умно использовали ее в своих целях, из чего я понял, что настало время основать новую империю, чтобы мир вернулся к тому порядку, которого он заслуживает. О делах, свершающихся тем временем на востоке старой Империи[241], я не собирался больше думать, так как был твердо убежден, что попытка остановить орды с Юга именно здесь станет пустой тратой времени и сил, ибо пребывающие у власти potentes Востока были настолько заняты сами собой, что слишком поздно заметили, какие опасности им угрожают.
В истории «улучшенного человечества» меня всегда завораживало то, что люди именно в минуты величайших бедствий занимаются совершенно иными, посторонними вещами, которые даже во времена мирного спокойствия и благоденствия не являются первоочередными, и при этом забывают обо всем, что происходит вокруг них. Мир распадается на части, а люди спорят о бороде императора или, как в этом случае, о том, может ли истинный христианин поклоняться изображению или нет, что само по себе может стать одним из важнейших и глубочайших вопросов, если ему уделить достаточно внимания, но при этом не будет достигнуто никаких результатов для совершенствования моего мира.
Мне лично все равно, какой ответ будет получен на этот вопрос, однако те, кто в этом споре ссылаются на то, что картины красивы и изящны и могут способствовать духовному обогащению и обучению humiliores, idiotae, всегда пользовались моей симпатией, хотя симпатия Дьявола, должен признать, ничего им не давала. Однако ни в коем случае не следует умалять силу воздействия образов, я всегда говорил об этом власть имущим, и умные слушали меня, ибо власть имущий только тогда обладает властью, когда он эти образы контролирует. Поэтому спор между иконоборцами (Ikonoklasten) и иконопочитателями (Ikonodulen) имел мало чего общего с религией, скорее это была борьба за власть над мечтами и надеждами людей, и можно понять императора, когда он не хотел допустить, чтобы Церковь и ее святые мешали ему в его делах.
В данном случае я согласен, что подоплекой этого спора было что-то важное, однако искусство власти заключается в том, чтобы понимать, когда заводить спор и когда нет, а в тот момент, когда орды с Юга угрожали существованию культуры Империи, вопрос, как следует относиться к образам, воистину не имел никакого значения, ведь необходимо было собрать все силы Империи для выполнения одной единственной задачи. Но и сама Империя загнивала и умирала медленной смертью, посему я больше о ней не беспокоился, а судьба следовала своей задаче — слабого подтолкни.
На Западе, а точнее, на Северо-Западе, где долгое время защищались от любого проявления культуры и предпочитали жить в сырых и холодных хижинах, а не комфортабельной роскоши цивилизации, конкуренция между варварами породила новую, сильную плеяду властителей, которым я полностью доверял и надеялся, что они заново перестроят мир и возвратят его на давно заброшенную тропу, ведущую к совершенству. Я привык мыслить и действовать в больших циклах, но тут мне необходимо было двигаться в ускоренном темпе, так как видно было, как быстро надвигаются на Север волны с Юга.
С определенным чувством зависти я говорю, что «Более новая религия» того самого пророка из пустыни обладала первоначально такой силой и динамикой, что удивила даже меня, хотя я уже многое пережил в истории «улучшенного человечества», например, как быстро возникают и погибают империи, и никогда нельзя сказать заранее, когда на смену одному поколению властителей придет другое. Честно говоря, я никогда не мог понять, почему люди так уверены, что на смену умному отцу придет умный сын, ведь иногда дочери оказываются значительно умнее, но их таланты никогда не обнаруживали и не способствовали их раскрытию. Добавлю к этому, что гены зачастую передают по наследству лишь то, что оказывается пагубным. Я всегда придерживался мнения, что власть должен получать тот, кто использует ее на благо, а не тот, кто в результате случайного биологического соединения потных тел первым вылез из чрева матери и не задохнулся тут же в петле пуповины. Люди и сегодня все еще полагают, что культура и цивилизация не передаются с генами, об этом людям необходимо позаботиться самим, изобретая и лелея соответствующие средства массовых коммуникаций, но они регулярно об этом забывают и каждый раз начинают сначала.
Но не хочу жаловаться. Конечно, все в этом мире было бы много проще, если бы люди научились собирать и передавать накопленный опыт, чтобы культура аккумулировалась, но это в свою очередь вступило бы в противоречие с более важным Законом необходимого Небытия, потому что информация устаревает в постоянно меняющемся мире, выходит из употребления, более того, становится опасной и в результате распадается, предается забвению, отмирает. Ничто не вечно в этом мире, пока он не достиг совершенства, поэтому вместе с людьми и их опытом должна уходить и их культура, чтобы освободить место для грядущего нового, более подходящего, — для лучшего.
Как бы то ни было, я нашел на Северо-Западе народ, который во многих отношениях показался мне подходящим, чтобы, наконец, продолжить мое дело, что стало настоятельно необходимым, ибо я не мог больше упускать время. Орды нового пророка обосновались уже почти по всему побережью Средиземного моря, прежде всего на южных берегах, а там, где море наиболее узко, они начали тем временем завоевывать и грабить европейский континент в присущей им манере, в которой я ничего не мог изменить. Орды добились больших успехов, их добыча была все богаче, и они сами становились все наглее и бесцеремонней и исполнились уверенности в том, что их истинное предназначение — установить знамя их пророка на каждом кусочке земли, который они смогут найти, а затем освободить мир от Дьявола и его слуг.
Но они так и не поняли, как совершается ход событий в этом, моем мире, и было самое время наконец-то обуздать их, чтобы они перестали разрушать то, что мне с таким трудом удалось восстановить. Поэтому я отдал приказ предводителю народа с Севера зорко и мужественно защищать границы своей империи от любого врага, что он и делал безо всяких возражений, ведь звали его Мартелл (Молот)[242], и он с честью оправдывал свое имя. Да, да, я знаю, что время постепенно уходит вперед, и никто не может возвратить его, поэтому я не буду рассказывать во всех подробностях, что происходило в то время, скажу только, что не только этот Мартелл, но и его многочисленные потомки обладали всеми способностями, которые были необходимы, чтобы стать в этом мире князем и оставаться им, даже когда препятствия велики, а враги многочисленны.
Эти князья тоже обратились к «Новой религии», может быть, потому, что искренне верили в то, что Бог даст им спасение, но не исключено, что тем самым они хотели лишь заранее обеспечить себе прощение грехов, что в любом случае настоятельно необходимо, ибо нельзя никогда и нигде править, не согрешив, и это не так уж плохо, раз можно освободиться от грехов, принеся достойные пожертвования «Новой религии» или любой иной религии, ибо подобные услуги предлагаются ими всеми.
Мне никогда не могли объяснить, как люди вместо Бога могут брать на себя отпущение грехов, когда они попросту не могут знать, какова будет последняя Божья воля. Такие соображения не мешали людям делать это постоянно, при этом им здорово везло, ведь хорошо и уютно живется с верой в то, что еще здесь, в этом мире, существует инстанция, перед которой можно извиниться независимо от того, что ты натворил. Можно убить своего ближнего, ограбить его, обесчестить его семью, а затем в определенном месте признаться в своих поступках, немного покаяться и помолиться, пожертвовать то, что самим не нужно, оплачивая свои долги, и готово! — можно совершать новые дурные поступки, словно ничего не случилось. Я никогда не прощал идолу Мамону то, что он укрепил в людях такую веру.
Я многое мог бы еще сказать, но время поджимает, а потому остановлюсь только на самом существенном: Мартелл разгромил орды нового пророка, и их сила была сломлена, хотя война продолжалась еще пять столетий, пока их не выгнали за море в пустыню, где им было самое место, так что Мартелл сотворил добро, ибо нет ничего хуже, когда вещь находится не в том месте, где ей положено быть. Вскоре у него появился потомок, которого люди назвали Великим[243], и были правы, ибо роста он был огромного и возвышался надо всеми на целую голову.
Люди, эти чувственные существа, которые могут понимать мир только посредством своих жалких ощущений, хотя они любят утверждать, что разум их возвышает, так вот, люди различают своих ближних и судят о них по физическому строению, даже когда парализованная нога, или горб, или рыжая борода абсолютно ничего не говорят о разуме или душе. Впрочем, и не могут говорить, так как разум и особенно душа могут существовать и без тела, это доказывает одно только наше существование — существование метафизических существ, — и никто не может против этого ничего возразить. И разуму, и душе безразлично, обладает ли человек красивым телом, оно не будет всегда таковым, ибо критерии меняются чуть ли не каждый год. Иногда красивыми считаются большие, иногда маленькие, иногда толстые или тонкие, со светлой или темной кожей, с рыжими или светлыми волосами, а иногда и вообще без них, и я не хочу упрекать людей, ведь благодаря такому подходу каждый имеет шансы в какой-то момент считаться красивым, независимо от того, как устроена его фигура. Но он должен смириться с тем, что остаток жизни проведет гадким, но это легко перенести, если когда-то ты был красивым или имешь надежду стать им.
Что касается новых князей, то речь не шла о том, что люди в те времена считали красивым, ибо к приятным привилегиям potentes относится то, что они сами устанавливают критерии, а humiliores должны стараться соответствовать этим критериям. Тело такого князя могло быть коротким, толстым или малоподвижным, везде и во все времена было достаточно князей с такими физическими недостатками, что, однако, нисколько не умалило их власти, пока в их распоряжении были другие эффективные средства для удержания власти, ибо, к счастью, давно прошли времена Нимрода, когда potentes собственной персоной должны были бороться с humiliores за обладание властью. Вот так процветало в те времена разделение труда среди людей, когда каждый делал то, что он лучше всего умел.
Тем не менее в мои планы хорошо вписывалось то, что новый князь одним своим видом пробуждал в людях благоговение, и люди подчинялись ему беспрекословно, что само по себе чрезвычайно способствует быстрому и прямому осуществлению власти, а это, в конце концов, главное, вот почему я никогда не понимал, почему люди сегодня возводят массу препятствий перед potentes и желают, чтобы власть придержащие по каждому поводу и вопросу обязательно испрашивали их мнения. Во всяком случае, таким способом никогда бы не удалось остановить орды с Юга, что, без сомнения, было важнее, чем прислушиваться к изменчивому мнению людей.
Но князь, которого называли Великим, делал то, что считал нужным, и ни у кого не спрашивал мнения; так он возродил Империю уже в этом мире, не ожидая прихода спасения. Однако времена изменились, и люди только смутно помнили, как все было раньше, а посему Империя Великого князя должна была стать Новой Империей, и он собирал все, что казалось ему важным и достойным. Для него не имело значения, чему это принадлежало — старой Империи или «Новой религии», — он не чурался и древних традиций варваров, если они хоть чем-то могли послужить становлению и укреплению стабильного порядка. Именно это, и ничто другое является, в конце концов, задачей всех potentes.
Меня очень радовало, что князь привлек к своему двору умных и мудрых людей из всех провинций Империи с тем, чтобы они не только познавали мир, но и изменяли его, а это в условиях холодного Севера было более серьезным испытанием, чем возлежать в тени олив в южных садах и рассуждать о том, какие вещи остаются неизменными, а какие нет. Я вспоминаю, что я уже говорил о том, что в этом, моем мире важнейшую роль играет помесь, гибрид, меланж, ибо каким иным способом, кроме как в результате мутаций, могут произойти изменения. Совершенство и чистота в руках Божиих, только Он был в свое время в состоянии легкой рукой и единым духом сотворить мир, который изначально был совершенным и потому может покоиться в себе самом до конца всех дней.
Не хочу еще раз повторять, как скучен такой мир, ибо сейчас и в дальнейшем люди не имеют к нему доступа, а посему человеку надлежит заботиться о том мире, куда он был заброшен без его на то согласия, — ни Богу, ни мне никогда еще не приходилось испрашивать согласия людей, так мы будем поступать и в дальнейшем, это я могу обещать. К счастью, некоторые люди оказались настолько мудрыми, что стремились приноровиться к обстоятельствам и преобразовать их наилучшим образом, и к таким людям, без сомненья, принадлежал и тот Великий князь, который не полагался только на веру и ожидание, а взял свою судьбу в собственные руки, где можно было найти более надежный приют, чем в лоне Авраама.
Князь брал то, что находил, сводил воедино и так, и эдак, и в результате никто не мог уже определить, взято это от римлян, греков или варваров, — в этом подлинный творец, ибо, в конце концов, важно произведение, а не исходный материал или процесс изготовления. Неужели кто-то может всерьез задать вопрос, из чего состоит Ничто, которым когда-то воспользовался Бог? Никого не должно это интересовать, никого это не касается, в конце концов, это не играет никакой роли, если творение выше любой критики, что в случае с Богом вообще вне обсуждения. Точно так же, как и в моем случае, не правда ли?
Но здесь я еще должен добавить несколько слов, ибо воистину человек лишь тогда близок к Богу, когда он творит, а не когда страдает. Когда знаешь людей немного лучше, тогда понимаешь, что они эту близость ищут скорее в страдании, потому что страдать или доставлять страдание значительно проще, страдание можно воспринимать по любому поводу, а если этого недостаточно, тогда страдают вместе с другими, а если уж и это не помогает, тогда можно причинить страдание ближним, вот так люди исполняют свой долг, чтобы в этом мире всегда присутствовало страдание.
Говорят, что Бог ближе всего был людям в те, пусть короткие, моменты страданий, боли и смерти (если, конечно, это не был Симон Киреянин, которому Бог поручил эту задачу; но этого мы точно не знаем). Не отказался ли Он в тот краткий миг от своей Божественности, не был ли он так человечен, как никогда до этого? Я, однако, никогда не понимал, почему люди стремятся следовать Богу именно в том, в чем Он точно такой же, как все люди. Это означает, что человек хочет быть таким, как человек, но для этого он нуждается еще в одном боге, однако такие поиски самого себя приведут людей на бесплодные, слишком непродуктивные окольные пути. Если же сделать из всего этого вывод, что человек обретает познание, если только дорогу к нему на хорошем примере указывает Бог, то мне нет нужды продолжать этот разговор, ибо в таком случае становится ясно, что с познанием у человека дела обстоят очень-очень плохо, и люди не поймут того, что я сейчас пытаюсь им объяснить.
Но я хочу еще раз испытать свое счастье и потому все же скажу, что только в творчестве человек раскрывается как достойный Божественного наследия, равно как и задач, поставленных Дьяволом. А творчество — это больше, чем обычное ремесло, больше, чем нанести глину на круг и сформировать ее, больше, чем дать миру закон, которого до сей поры еще не было, больше, чем найти новый образ в том, что было издавна сокрыто. Творчество — это в первую очередь и прежде всего свобода, которую никто не обеспечивает, но которую творец должен взять себе сам, даже если другие ему в ней отказывают, а она редко валяется безнадзорной на улицах этого мира, и за нее довольно часто нужно бороться, против всех и всяческих противоречий и возражений, против непонимания со стороны других, против собственного отчаяния и, прежде всего, против неудач.
Только не нужно неуважительно относиться к неудачам, ибо они сами по себе еще не ошибка, но истинный грех трусливо и малодушно сдаться, предавшись унынию, и безропотно подчиниться своей судьбе. Я сам делал ошибки, и от Бога были сведения, что Он не всегда был успешен в первых попытках творения, так что Ему каждый раз приходилось начинать сызнова. Вот на чем должен учиться человек, а не на страданиях и муках.
Время неумолимо, и ничто не вернет его нам назад, если мы когда-то потратили его впустую, поэтому я не буду копаться в деталях, в чем меня справедливо подозревают, а расскажу только о существенных вещах, причем именно так, как они совершались в свое время, и подтвердить это мог бы Бог, если бы Он присутствовал при этом, но Он удалился в свое пристанище на Седьмом небе и удобно себе там все обустроил, что само по себе не должно представлять проблемы, когда тебе наперебой стремятся услужить серафимы и херувимы. Мне лично все эти постоянные ликованья и радостные клики до небес скорее мешают, потому что под музыкой я понимаю нечто другое, но ведь и у нас, метафизических существ, различные вкусы, и мы договорились не спорить по этому поводу, даже когда это дается с трудом.
Но это сказано, как говорится, a part (реплика в сторону. —
Прежде всего, следовало подвести под этот порядок новую базу (понятно, что полностью новым этот порядок не был, но все-таки он отличался от того, который был у греков и римлян). В той спешке, в которой я тогда трудился, поскольку орды Юга стояли перед воротами и силой требовали впустить их, в этой спешке, когда нужно было многое обдумать и к тому же быстро действовать, у меня не оставалось другого выбора, кроме как подвести под новый порядок в качестве основы ту самую «Новую религию», которую Сын Божий оставил в моем мире. К сожалению, у меня не было альтернативы: старая империя развалилась, и хотя варвары влили много свежей крови и принесли несколько новых идей, этого было все-таки слишком мало для того, чтобы создать порядок, заслуживающий этого определения, ведь порядок — это нечто большее, чем просто взять и разложить вещи по разным кучкам.
Можно удивляться, что Дьявол или черт, который славится своим пристрастием к беспорядку, вдруг озаботился установлением порядка, но это как раз дает мне повод и возможность отметить стойкое воздействие такой пропаганды, ибо я могу разметать один порядок, но только для того, чтобы установить другой, лучший, поскольку мой мир становится только совершеннее благодаря постоянным переменам, а людям негоже пренебрежительно относиться к тому, кто может совершать такие перемены, сметая тот или иной порядок. Но зачем я здесь это говорю, это не имеет больше смысла, поскольку люди давно уже не обращают внимания на советы метафизического существа.
Во всяком случае, порядок был восстановлен, пусть и на зыбкой и хрупкой базе «Новой религии», которая только и делала, что советовала людям ожидать Царствия Небесного. Однако этого изменить уже было нельзя, и я должен был смириться и использовать самое лучшее из того, что она представила, раз «Новая религия» советовала верующим беспрекословно подчиняться государству и господину. И это лучшее заключалось в том, чтобы я как можно лучше использовал энергию «Новой религии» для максимального расширения во все стороны, сквозь леса и поля, по долинам и горам, куда только достанет меч Империи и, nota bene, Нового порядка.
Тем временем всем стало ясно, что хотя Империю можно сделать сильнее именем «Новой религии», но отнюдь не ее средствами, ибо как прикажете победить врага, подставив ему другую щеку, после того как по одной он уже ударил. Надеяться на то, что врагу это надоест или он утомится, могло бы стать оптимистической стратегией, которая, правда, ни разу в истории человечества не приносила успеха, может быть, по той простой причине, что никто пока еще не применял ее на практике. И вот Великий князь приложил немало сил, чтобы донести «Новую религию» на острие своего меча до тех, кто поначалу и знать ничего о ней не хотел.
Сегодня популярно легкомысленное заявление, что ничего нельзя достичь с помощью силы и что пожнет бурю тот, кто посеет ветер, но это только глупые присказки, порожденные тупой гордыней и самолюбованием. Я вообще не знаю, почему люди именно теперь приходят к таким идеям, хотя долгая история моего мира постоянно доказывала обратное: благодаря силе и только силе стало возможным распространение культуры во все концы и в каждый уголок мира, и только силой сможет культура защитить себя от варваров. Никогда не следует забывать, что культура потому и превосходит варварство, что обладает более утонченными и эффективными инструментами принуждения, во всяком случае, до тех пор, пока дух могуч и силен и способен применять эти инструменты, не взирая на личности.
Именно так и делал Великий князь. Не обращая внимания ни на род, ни на племя, он сметал все, что становилось на его пути, он отобрал у язычников то, что было для них свято, в частности дубы и бороды, только потому, что так ему хотелось, и потому, что у него были власть и сила. А для чего же еще нужна власть? Если речь идет об установлении Нового порядка, то тут власть была необходима особо, ведь, в конце концов, правым оказывается тот, у кого больше власти.
Хорошо, не хочу, чтобы меня упрекали в излишней жестокости, поэтому охотно свидетельствую, что власть не всегда покоится на остриях мечей, и иногда ее можно обрести и в слове, и в дальнейшем не буду отрицать, что с помощью слова было достигнуто немало успехов. Поэтому всегда следует сначала постараться убедить варваров в их варварстве с помощью добрых слов и… денег, чтобы они добровольно подчинились Новому порядку.
Однако варвар хитер, он извлечет урок из ваших слов и возьмет деньги, но только для того, чтобы лучше делать то, что он делал всегда, а именно — всеми силами сопротивляться культуре, а затем грабить и воровать, когда и как ему заблагорассудится. Поэтому Великий князь разумно поступил, разбив варваров на поле боя, когда они не захотели ему подчиниться, и никто не должен осуждать его за это, ибо только таким путем князь становится Великим князем.
Но я отнюдь не желаю вдаваться в такие дискуссии, ибо времени недостает, а посему люди должны сами решать, какими из уроков их собственной истории стоит воспользоваться. Я со своей стороны достаточно часто высказывался на эту тему, а кто не хочет слушать, тому придется, как говорится, это почувствовать, так было всегда, и так будет впредь. Я же продолжу свой отчет о моем плане, который я в те годы, да и позже, успешно претворил в жизнь. Согласно моему плану, Великий князь Севера распространил порядок на все земли, и все в страхе повиновались ему, однако люди быстро поняли, что Новый порядок принес им мир и благоденствие, на что они так долго уповали.
Я был удовлетворен, хотя мне сначала пришлось смириться с тем, что «Новая религия» все успехи записала на свой счет, причем торжествовала так нагло, что мне потребовалось немало усилий, чтобы сдерживать свой вспыхивающий время от времени гнев. Однако, с другой стороны, было весьма забавно наблюдать, как император и римский папа вцеплялись друг другу в волосы, чтобы доказать, кто направляет меч, и по чьему указу он это делает, при этом императоры на первых порах даже вдавались в теологические дебаты на любые темы и смогли добиться некоторых успехов, пока, наконец, не поняли, что меч из чистого металла, если хорошо им владеть, всегда превосходит словесное оружие.
Эти вечные споры имели и свои хорошие стороны, даже когда они иногда нарушали единство Империи и Порядка, но я принимал и это обстоятельство, иначе мне пришлось бы тут же отказаться от идеи соревнования, чего я не мог допустить ни при каких обстоятельствах. Возможно, я повторяюсь, но нигде и никогда не идет речь о власти ради власти, важно, чтобы ею пользовались правильно и со смыслом. А люди способны к поистине великим делам, если их довести до крайности, поэтому никто не может чувствовать себя уверенным в своей власти, а должен постоянно и каждодневно добиваться ее, преодолевая любые препоны. А чтобы дух власти не ослабел, я приготовил для Империи новое испытание, и опять в лице народа с Востока[244].
Я хочу быть честным и должен, к стыду своему, признать, что на этот раз кое-какие нити ускользнули из моих рук, хотя этот народ имел четкое и ясное задание, а именно — потрясти до мозга костей империю этого озверевшего пророка из пустыней Юга, так как его наглость и власть чересчур возросли. Но народ с Востока, к сожалению, не строго придерживался полученного задания, что вполне может произойти, когда используешь варваров для ускорения хода истории, но в этом, моем мире приходится считаться с определенными потерями, что мне крайне неприятно, но в интересах общего замысла не может быть изменено.
Во всяком случае, народ с Востока напал на последователей пророка с Юга, и никто и ничто не могло их удержать, и ничего не осталось от роскоши и великолепия южных городов и дворцов. Конечно, тут можно попенять, что в результате погибли люди и идеи, с помощью которых можно было бы сделать мир совершеннее, но я приберегу сожаления, ибо нет у меня сочувствия к культурам, которые не выдерживают испытаний, ибо потерпевший крах сам несет за это ответственность. От этой странной религии и еще более странного пророка я не ждал тогда, да и не жду сейчас никакого серьезного вклада в дело совершенствования этого, моего мира, ибо как может мир стать совершенней, если женщин запирают в доме и на голову им натягивают покрывало? Так что вполне справедливо, когда над учениками такого пророка господствуют другие.
Я всегда говорил, что не очень-то задумывался о человеке, как таковом, их много, и каждый отличен от другого, и меня не сделало бы несчастным, если бы их было немного меньше, ведь совершенство мира исключительно вопрос качества, а не количества, поэтому особой роли не играет, когда и как предаваться вожделению, в шкафу или на ковре. Но это — мое замечание на полях.
Как я уже сказал, человек меня особенно не интересует, по мне, он может иметь голубые глаза или карие, или быть вообще без глаз, мне также безразлично, красит ли он себе волосы или бреет голову наголо, и потому я в этом смысле не делаю различия между мужчинами и женщинами, и мне не интересно, кто из них в какой момент верховодит. Но должен сказать, что я постепенно разочаровался в женщинах моего мира, ведь я доверил им совершенно особую власть, с которой они просто не знают что делать. Здесь я имею в виду воспитание, которое всегда находится в руках женщины, после того как она родила и вскормила ребенка.
Кто, кроме женщин, может направить человека на путь истинный, вооружить его всем необходимым для того, чтобы не просто выстоять в этом мире, но и преобразовывать его? Кто, в конце концов, сможет подготовить человека к выполнению его истинной задачи, а именно — сделать этот, мой мир более совершенным? Такая власть в руках женщин сильнее, чем все слова и все виды оружия вместе взятые, ибо дитя у груди матери есть не что иное, как пустой сосуд, который вместе с молоком вбирает в себя все то, что позднее и делает из неразумного ребенка человека. Бог, правда, придает человеку от рождения наследный грех, но не более того, потому человек оказался бы беспомощным в мире, которому нет до человека дела (поскольку и мой мир создан не для человека), если его не воспитать и не подготовить соответствующим образованием, и именно этим человек отличается от животного.
Ничего не может человек, ни на что он неспособен, он слаб и беспомощен, когда, покинув надежное и теплое чрево матери, он оказывается вытолкнутым в холодный и жестокий мир, не будучи к этому подготовленным, хотя времени на подготовку у него было достаточно. К тому же предварительно не спросили его согласия, иначе в большинстве своем люди, наверное, отказались бы, особенно если его просветить, что его ожидает впереди в этом мире[245]. Человек изначально и вообще является существом, полным недостатков[246], ошибок и несуразностей, и только в этом смысле существом, несущем в себе предрасположенность ко Злу. Ведь вполне справедливо утверждают, что Зло состоит из отсутствия или недостатка Добра, и само по себе не имеет реального Бытия[247], подобно тому, как корова становится плохой, если не дает молока, поскольку у нее отсутствует существенная часть ее Бытия как коровы, а что такое корова без молока? И что такое человек без воспитания или священного дыхания образования? Не более, чем комок глины, которых здесь, в этом мире, бесчисленное множество. Воспитать человека, обучить, сформировать его — все это в миниатюре может сделать мой мир совершенным.
Разумеется, немалый риск кроется в том, что такое несовершенное существо как ребенок выпускают в мир без милости и сострадания, но разве не увеличиваются при этом шансы, не является ли это вызовом и удовольствием одновременно — сформировать живое существо согласно собственным представлениям, приблизившись тем самым к божественному творцу? Поэтому реальной задачей и тем самым ответственностью женщин должна была стать забота о подлинном становлении человека и об истинном человеческом существовании, и эту задачу не может у них оспорить никто и, прежде всего, мужчины, возможно потому, что их так воспитали женщины, но женщины всегда благоразумно обходят этот момент, чтобы не создавать нежелательную конкуренцию.
Правда, некоторые мужчины иногда открывали для себя эту тайну женщин и использовали всю мужскую силу, чтобы оторвать от женщин мальчиков, как только те начинали держаться на ногах, их помещали голышом в гимнасий, чтобы тела их окрепли, ибо по-настоящему красивы только теплые мускулы мужчины, а не холодные, расплывчатые тела женщин, так, во всяком случае, утверждали в те времена[248], в это твердо верили, и поступали соответственно. Сегодня я больше, чем когда-либо, убежден, что мужчины эти поступали так не по уму, а из чистого вожделения, ибо если действительно хочешь подчинить женщину, то не надо ее вожделеть, лучше обратить свой взор на себе подобного и твердо смотреть ему в глаза[249], что не составляет труда, когда, тесно прижавшись друг к другу, вместе избавляешься от холода ночей.
Но я — Дьявол, Князь этого мира, и никому не дам поблажки, ни мужчинам, ни женщинам. Да и какая была бы мне от этого выгода, ведь до последнего дня всех дней люди так и не одарят меня любовью. Когда я сейчас иногда задумываюсь, то прихожу к выводу, что именно на женщин следует возложить всю вину за то, что человек и человечество все еще не столь совершенны, какими должны были бы стать, пройдя такой длинный путь.
Да, я знаю, я взваливаю тяжкий груз на узкие женские плечи, но разве не сами женщины утверждают везде, где только можно, что именно они сильнее мужчин, интеллигентнее их, что они более развиты в творческой и социальной сферах, короче говоря, именно они — улучшенные люди? Дело не в том, кто быстрее проглотит пищу или лучше переносит алкоголь, или может стоя помочиться, что и принципе (должен признать!) достойно восхищения, но не обязательно делает мой мир более совершенным. Возможно, женщины давно распрощались с мыслью сделать из мужчины человека, поскольку пользы это не приносит, и я не ставил бы им это в вину, ибо и мне не чужды такие мысли, но сейчас я об этом умолчу.
А потому я возвращаюсь к истории, которую хочу поведать. Империя была, наконец, создана, а с нею и Новый порядок и, тем самым, фундамент для развития моих планов, Итак, после того как этот порядок постепенно закалился и безжалостной топке истории, я смог бросить «Новой религии» вызов сразиться за дух и культуру людей. Именно здесь и свершается истинный Армагеддон, именно здесь решается судьба и блага, и страданий этого мира. Я при этом не питаю никаких иллюзорных надежд на ее исход; как бы ни завершилась эта битва, как ни велико было бы торжество победителя, победа никогда не будет окончательной, точно так же и поражение, каким бы сокрушительным оно ни показалось вначале. Битва начнется снова тогда, когда покажется, что она окончена раз и навсегда. За это время я уже привык к такому положению вещей и хорошо знаю, что мне обо всем этом думать.
Жил когда-то человек[250], который путешествовал по горам, и каждый раз, подымаясь в гору, он радовался, а спускаясь с горы, делал озабоченное лицо. Когда его спросили о причине такого странного поведения, он ответил: «Когда я поднимаюсь на гору, я радуюсь тому, каким легким будет спуск с горы, когда же я иду вниз с горы, то я уже страшусь усилий, которые понадобятся мне для следующего подъема». Как он был прав, этот человек! Вот так и я смеюсь в лицо Богу после поражения, но после каждой победы страшусь Его мести, а я знаю, о чем говорю.
Согласно всему тому, что я выявил за это время, Бог применяет в нашей игре довольно странную стратегию: Он все больше и больше растягивает время своих акций, поэтому я никогда не могу по Его поведению уловить, принесли ли мои шаги задуманный успех или Его это больше не волнует, поскольку игра Ему надоела (чего я в принципе не могу себе представить, ведь чем же Он тогда занимался, или Его не одолевает скука?). Я уже уяснил себе, что я не должен на это рассчитывать, когда речь идет о моей игре, а иногда я думаю о Его гневе, и мысли эти не доставляют мне удовольствия. Но что мне остается делать, коль скоро я ничего не могу изменить; лучше я буду концентрироваться на своих собственных планах, ибо они слишком сложны, чтобы я мог заниматься мыслями об отсутствующем Боге.
На самом деле было трудно поколебать веру людей в «Новую религию», поскольку это была простая и удобная вера, которая не требовала от людей ничего другого, кроме как верить в то, что в один прекрасный день должен будет возвратиться Бог, или Его Сын, или архангел, или кто-то еще, и одним разом освободить людей от всех зол этого мира. Нужно только, исполнившись терпения, приноровиться к ходу вещей в этом мире, почитать господ и священником, считать Бога добрым, ибо решения Его необъяснимы и без жалостны, и не требовать у Него милости, а только ожидать ее. Само собой разумеется, что не следует дополнять счет грехов (впрочем, это можно только в том случае, если после согрешения, а еще лучше до него, покаяться), ибо мир этот есть и остается юдолью печали, и не следует делать его еще хуже, чем он уже есть, за исключением случаев, когда необходима еще одна причина быть недовольным, а в этом плане люди всегда отличались большой изобретательностью.
Здесь я присутствую уже давно и потому точно знаю, о чем я говорю. Таким образом, я пришел к идее использовать в своих целях ту неизменную константу человеческого Бытия, которая называется Недовольство. Я долго думал, как поколебать мне веру людей в те надежды, что сулит им «Новая религия», но в голову не приходило ничего подходящего, и все мои поползновения терпели крах, пока я, наконец, не понял, что все прямые атаки на надежную крепость[251] дадут лишь тот результат, что защитники ее сплотятся еще теснее и мобилизуют все свои резервы, прежде чем бросятся вниз с крепостной стены.
Постепенно это мне просто надоело, и меня весьма печалило то, что люди постоянно вопили: «apage satanas» (изыди, сатана! —
В те дни я действительно находился в отчаянии и просто не знал, что мне делать с этими людьми, ибо со временем мне стало ясно, сколько труда мне придется положить, прежде чем они, наконец, начнут делать то, что является их прямой и непосредственной задачей — пусть своими малыми силами, но способствовать усовершенствованию этого, моего мира. Но теперь я открыл основополагающий, истинный дефект человеческой природы: что угодно и кто угодно может их отвлечь и ввести в искушение. Змея в Раю, Сыны Божии, бродящие по земле с целью совратить женщин или наобещать им всякой всячины, позлащенный божок Мамон, посланные Богом или самозваные вожди — у них все получалось, если им удавалось привлечь внимание людей. И только я, которого по праву считают главным совратителем, должен признать свое поражение и подвергнуться издевкам и насмешкам?
Нет, такого не должно быть, я не могу и не имею права нанести себе и моей чести такое оскорбление, во всяком случае, я должен совершить еще одну, последнюю, попытку. И вот тут, наконец, после некоторых раздумий, мне пришло решение: мне следует обратиться к своим прежним способностям, я должен ослабить сопротивление людей, чтобы преодолеть его, а что может помочь в этом успешнее, чем Сомнение[252], солью которого следует посыпать их мозги, подобно тому, как мы выдавливаем на устрицы сок лимона. Затем мне пришлось только выжидать, пока люди сами не поставят себе вопросы, услышать которые из моих уст он категорически отказывались. По прошествии нескольких лет интенсивных наблюдений я установил, что человек в глубине своего сердца — это homo quaerens, т. е. существо, которое задает вопросы, если ему предоставить такую возможность, а я в ту пору не имел против этого никаких возражений. Да, и я тут же понял, что это моя стратегия, поэтому мне не трудно будет вызволить людей из их духовного оцепенения и вновь ввести их в предусмотренную мной колею.
В основе своей это было довольно просто: по случаю своего краткого пребывания в этом, моем, мире Сын Божий пообещал людям, что Он скоро возвратится и людей, которые Ему верили (причем только этих, иначе зачем Ему верить, а для других якобы давно уже приготовлены адские мучения, коих однако не будет, ибо я, хотя не очень обращал на это внимание, но теперь исправлю как можно скорее), Он спасет из земной юдоли печали, где я, то есть Дьявол, издавна кормлю их лживыми обещаниями.
Хорошо. Свою версию этой истории я уже подробно изложил, но в те времена никто не хотел ее слушать, все слушали только то, что возвестил Сын Божий своим ангельским языком. Шли годы, но ничего не происходило, и Мессия не возвращался (Он был на Седьмом небе, где Ему было хорошо), и князей мира Он не изгнал смолой и серой (они восседали на своих тронах, и им тоже было хорошо), не изменились в лучшую сторону и условия в этом мире (и большинству людей не было хорошо), что меня нисколько не удивляло, ведь люди занимались совсем другими вещами, которые с интеллектуальной точки зрения были чрезвычайно интересны, как, например, вопрос об истинной природе или, по меньшей мере, об истинном имени Бога, причем ответы на такие вопросы, даже если их можно было бы найти, не могли объяснить этого мира, не говоря уже о том, чтобы что-то в нем изменить.
Сегодня я слышу иногда тихие голоса, вспоминающие с тоской те счастливые годы, когда человек мысли свои и деяния направлял на бесполезные вещи, а потому не мог еще вмешиваться в ход развития мира и нанести непоправимый вред, что привело бы к такой неразберихе в этом мире, в которой уже никто не смог бы разобраться и потому ощущал бы одни только неудобства.
В те времена человек жил еще в счастливом первобытном состоянии, своего рода раю, поскольку был он частью природы, так себя осознавал и соответствующим образом действовал, не требуя для себя никаких привилегий. Они ему вообще-то и не полагались, разве только за то, что человек считал себя умнее овцы или утки, хотя это еще далеко не доказано. Но все равно, человек сам изгнал себя из Рая, когда знания об этом мире он пожелал не только получить и владеть ими, но применять их в деле. И люди должны теперь все позабыть, чему они научились в этом мире и возвратиться в потерянный рай вечной глупости, на что и отвечу, что большинство людей все еще там и находятся.
А, к счастью, есть еще люди, которые не удовлетворяются такими вещами, а потому мне не составило большого труда соблазнить их добрыми словами и вескими аргументами обратиться к некоторым вопросам, причем я вновь пробудил в них любопытство[253], которое, будучи в прямой родне с вожделением, дремало не одно столетие. Я до сих пор горжусь той удачей, ибо план мой был сложным и комплексным и должен был точно соответствовать имевшимся в то время условиям. Думаю, мало принесло бы пользы, если бы я уже на начальной фазе поставил немедленно такие основополагающие вопросы, как вопрос о Боге, Его доброте, милости и, вообще, о спасении и надежде и т. п. В то время даже образованные люди были твердо убеждены в том, что они, наконец, обрели подлинную и настоящую истину, заключающуюся в том, что в этом мире все существенное уже познано и поэтому задача людей должна заключаться лишь в том, чтобы соответствующим образом комментировать старые авторитеты.
Вот и прекрасно, думал я, на этом пути я не продвинусь ни на шаг вперед, а любопытство, даже если начнет сонно и лениво ворочаться на своем ложе, то люди пока еще не были к нему готовы, всем честным людям было под угрозой вечного проклятия категорически запрещено даже близко подходить к нему. Вот и прекрасно, опять подумал я и просто обратил внимание людей на то, что День Спасения приближается, и поэтому надо внимательно следить за появлением первых знамений в природе и на небе, чтобы не пропустить нужный момент или, что еще хуже, не сделать из незначительных неблагоприятных явлений природы немедленных, но абсолютно неправильных выводов.
Кто стал бы в таком случае верить авторитетам, если они не могут распознать важнейший день в жизни каждого человека, да и самый важный день всего Космоса? Как можно полагаться на них, если они разницу между Добром и Злом хотят устанавливать, обещая императору милость Божью или грешнику — наказание в аду (или все было наоборот, я уже не знаю)?
Признаюсь, что какой-то момент я колебался, выбирая такую стратегию, хотя в результате «Новая религия» распалась бы сама собой. Но мне тут же стало ясно, необходимо учесть, что именно придет ей на смену, ведь люди только тогда воистину счастливы и довольны, когда у них есть Вера, причем мой опыт подсказывает, что им абсолютно безразлично, во что они веруют: в одного бога или многих богов, в разум или себя самих. Так что с разрушением религии в души людей должно быть сразу же заложено новое семя. Это-то и занимало мои помыслы, а именно — необходимость создания чего-то нового, ибо, по мне, пусть люди верят в Бога и приносят Ему жертвы сколько угодно, лишь бы они прилежно и радостно выполняли свою задачу — сделать этот, мой мир более совершенным.
Теперь быстро, ибо времени остается мало. Если люди хотели знать, когда наступит День последний, и если они полагались при этом на то, что возвестим им будет этот день всевозможными знамениями или знаками, т. е. воды выйдут из берегов, земля содрогнется, огонь прольется с неба, звезды падут вниз, проскачут по всему миру всадники, сея чуму и смерть, Луна поглотит Солнце, родятся телята о двух головах, уродец окажется в колыбели, на Рейн придет негр и останется там, женщины захватят власть и не отдадут ее, цены взлетят вверх, и правительство окажется недостойным, — в общем, что-то произойдет, то в таком случае люди должны были бы знать о смысле этих знаков, ведь знамение само по себе остается просто знаком, если оно на что-то указывает, в противном случае оно не означает ничего, кроме спектакля для увеселения публики. Итак, следовало внимательно всматриваться в знамения, если они появлялись, скептически рассматривать их, как говорили древние греки, и если даже они заблуждались, то ведь авторитетами были именно они.
Таким образом, люди наблюдали природу, искали знамения и знаки пришествия Спасителя, а находили при этом совсем другие вещи, начинали видеть, что Бог, хотя и оберегает ревниво свои знания и очень скуп в обращении с ними, и что при этом можно просто заблудиться в непостижимости Его решений, так и не найдя выхода, то в этом, моем мире можно все-таки познать ход вещей, если внимательно и смиренно вслушиваться в этот мир, так как этот, мой мир свершается по законам, пусть не всегда одним и тем же, но все же в нем можно прекрасно устроиться, если усвоить заранее необходимость смириться с такими вещами, как случай, неопределенность и относительность[254].
Конечно, в те времена так далеко дело не зашло, но возникает и словно зыбкая тень бродит мимо души сомнение, и никто не знает, откуда оно появляется и куда бредет[255], а ему сопутствуют и никогда не оставляют в одиночестве раздумье, разногласие, неуверенность, удивление, озабоченность и недоверие, к сожалению, среди них и заблуждение, и боль, правда, этим я всегда говорил, чтобы они оставались там, где должны быть, но они так мило просили меня позволить им быть вместе с другими, что я согласился, а люди пусть сами разбираются.
В любом случае, отважное Сомнение и его мудрая сестра Критика — вот с кем вместе можно владеть миром, правда, их необходимо держать в узде, ибо на первых порах сомнение должно означать всего лишь бдительность, иначе оно может стать опасным[256], тогда именно сомнение будет творить Добру Зло[257], если не усмирить его разрушительную силу. Я такого не хотел и не должен был допустить ни при каких обстоятельствах, ибо за разрушением всегда должно следовать созидание, иначе оно вообще ничего не стоит. Но люди в те времена были страшно далеки от того, чтобы разрушить что-либо достойное внимания, поэтому я сначала дал им волю задавать вопросы, так как вопросы мне всегда милы, особенно если они приводят к приемлемым ответам.
И все началось наилучшим образом. Ведь изначально люди полагались еще на Бога, на Его мудрость и заботу, с которой Он обустроил мир, а также на то, что вскоре Он спасет их от страданий этого мира. Будучи человеком, следовало в любом случае заботиться о спасении души, чтобы Бог, если дело, наконец, до этого дойдет, вообще нашел бы праведников и верующих, которые окажутся достойными спасения. Для любопытства времени не оставалось, ибо оно всегда направлено на несущественное и излишнее, всегда отвлекает от чего-то важного и насущного, растрачивает попусту время, которого не так уж много остается до прихода спасения, а конец близок.
Но как же следовало толковать знаки и знамения, которые повседневно встречаются в природе и которые нам показывает и позволяет увидеть в Своей великой милости Бог? Можно ли спросить Бога о значении Его знамений, можно ли вообще вопрошать Бога о вещах, в которых человек сам мог бы разобраться и понять их, приложив немного усилий?
Да, вот это уже были вопросы в моем вкусе, и я бы охотно добавил к ним еще один — откуда берется такая уверенность, что заботы Бога направлены на одного человека, на единичную вещь. Разве нет у Него других, более важных дел, ведь достаточно забот и труда требуется для поддержания в порядке всей системы? О, как мне хотелось уже тогда объявить людям, что этот мир является моим миром, пусть несовершенным, но постоянно улучшающимся результатом моих планов, моей работы, моего труда, и что Бог не имеет с ним ничего общего, кроме разве попыток разрушить его, как Он это доказал, устроив Всемирный потоп.
Нет, говорить об этом было бы преждевременно; мне хватало того, что люди начали сомневаться, что уже может стать первым шагом на пути к истине[258]. Время шло, и чем больше проходило его с того момента, когда Сын Божий таким сенсационным способом простился с этим, моим миром и, несмотря на многочисленные знаменья и чудеса, так и не вернулся, тем сильнее росли в людях сомнение и недоверие, появлялись вопросы: неужели все то, что Бог делает для спасения, целесообразно? Можно ли доверять Его откровениям? Почему Бог не все говорит нам, и мы должны поэтому сами докапываться до сути вещей? Достаточно ли нам того, что Он открывает нам? И главное, если спасение не ждет людей за ближайшим поворотом, если людям все равно приходится ждать прихода последнего дня, то почему бы в промежутке не устроиться поудобнее в этом мире и не пожить в свое удовольствие.
Поделиться книгой: