Помоги проекту - поделись книгой:
Во всяком случае, все больше людей занимались вопросом, в каких родственных отношениях состоят Бог и Иисус, ведь положение, что Один — Отец, а Второй — Сын, ничего не дает, так как, в любом случае, между ними находится нечто третье, а именно Мария, которую потом, спустя долгое время после рождения Иисуса, назвали Девой Марией, а коль скоро Бог избрал этот путь, то в Иисусе — во всяком случае, во время пребывания на земле — содержалась надлежащая часть человеческой природы.
Некоторые, которых называют арианами, утверждали, что Иисус хотя и божествен, но все-таки отделен от Бога и подчинен Ему, в то же время другие, которых на Востоке называют сабеллианами, а на Западе патрипассианами[211], видели в Иисусе форму проявления Бога, следовательно, Он одновременно мог быть и Иисусом, т. е., точнее говоря, не Иисус, а сам Бог лично скончался на Кресте, что само по себе неправильно, ибо на Кресте — и я уже об этом говорил — был распят человек по имени Симон Киринеянин. Другие же настаивали на совершенно ином мнении, и все были сильно возбуждены, будто благо и страдания мира зависели от того, насколько точно будет известно, как связан Отец с Сыном (и наоборот).
Наконец, правда с небольшой помощью с моей стороны и в ответ на настоятельные просьбы сильных мира сего, которым, естественно, никто не хотел противоречить, согласились на компромисс, который большинству людей не был до конца понятен, несмотря на подробные толкования. Однако с помощью государственной власти его сумели протолкнуть, ведь хотя не всегда можно добиться цели разящим мечом, но в данной ситуации этого было достаточно, тем более что некоторые люди уже тогда заявляли, что они лучше дадут голову на отсечение, чем откажутся от своей веры, потому-то их не только называли ацефалиями, т. е. «безголовыми», но иногда при помощью меча таковыми и делали.
В моем понимании, этот компромисс, к которому в конце концов пришли, чрезвычайно сложен и, как уже говорилось, труден для понимания, ибо что можно думать, если в одной личности Иисуса предполагается одновременно две природы — Божественная и человеческая в равной степени, причем от последней нельзя отказываться ни в коем случае, иначе напрасными окажутся все усилия показать, что метафизическое существо, по крайней мере, один раз встало на сторону людей и на себе познало все лишения человеческой жизни. Из этого постарались сделать вывод, что этот Бог более милостив к людям, чем все другие, поскольку Он Сам однажды был таким же, как они, что с точки зрения логики привело в итоге к успешному привлечению последователей «Новой религии», ибо люди всегда хотят подвести все под свой масштаб.
С одной стороны, безоговорочное признание человечности Иисуса, а с другой, — восприятие Его как непосредственное деяние Бога и Его присутствие, даже как Бога для нас, в последовавших дебатах не вызывало особых трудностей. Этот тезис был установлен в качестве догмы, а впоследствии никого уже не сбивал с толку, так как тезис для нас всегда можно было предписать по желанию или необходимости.
Не хочу больше высказываться на эту тему, но должен заметить, что наиболее успешными оказались у «улучшенного» человечества именно те религии, которые казались особенно таинственными, почему о них справедливо говорят как о mysterium fidei, таинствах веры, хотя не каждый (если кто-нибудь вообще к этому способен!) может это обосновать. Поэтому не стоит дальше говорить на эту тему, а следует лишь ожидать благодати просветления, но при этом почему-то всегда охотно забывают, что я, собственно говоря, являюсь Люцифером, который несет свет, правда, люди давно уже не желают об этом слышать, а я напомню им об этом только тогда, когда мне это будет нужно.
Ну, кажется, я мог бы быть весьма довольным претворением в жизнь моего Великого плана, а я действительно был удовлетворен, ибо, с одной стороны, тот дух соревнования, который я инициировал среди людей, дал огромное разнообразие религиозных мутаций, так что каждый верил, что именно он, и никто другой, является обладателем святой истины, что тут же вело к великому раздору. При этом «Новая религия» Иисуса вела себя ничуть не лучше, чем все остальные религии, существовавшие до и после нее, а именно — с особым тщанием приколачивала к кресту еретиков. Я, собственно, и не ожидал ничего другого, ведь люди остаются такими же, какими были раньше, они не меняются: сначала они делают революцию, а потом создают тайную полицию.
Но, с другой стороны, сильные мира сего сделали эту «Новую религию» своим личным делом и, наконец, навели относительный порядок в религиозном хаосе, ведь любые потуги мутации сами по себе не стоят ничего, если к ней не присовокуплена селекция. С такой системой я с самого начала имел хороший опыт, стоит лишь взглянуть на реальность моего мира — она обеспечила появление новых прекрасных видов и рас и продолжает обеспечивать возникновение новых форм жизни во всем своем великолепии, без того чтобы я каждый раз сам вмешивался в это дело. Во всяком случае, «Новая религия» полагала, что сумела победить всех своих противников, на деле же она попала под надзор сильных мира сего, а когда это стало заметно, было уже поздно, и предпочтение было отдано тому, чтобы удобно устроиться в этой ситуации, ведь если нельзя свернуться клубочком в лоне Авраама, тем более, если не знаешь, как туда попасть, то лучше заползти хотя бы в лоно власть предержащих — там тоже может быть тепло и безопасно.
Естественно, такая близость к сильным мира сего не осталась без последствий для «Новой религии», ибо ничто не таит в себе больше соблазна, чем сама власть, поэтому «Новая религия» и, прежде всего, ее служители быстро усвоили, как нужно организоваться, чтобы самим приобщиться к властителям. Ведь какой толк в религии, которая сама не обладает властью?
Позднее это породило некоторые проблемы, ибо точно так же, как может быть только один Бог в этом мире, так и власть бывает только одна, но, к сожалению, Иисус, о котором до нас дошло не так уж много ясных слов, говорил однажды о двух сестрах[212], а заинтересованные круги захотели из этого сделать вывод, что Он предполагал разделить владение этим миром между светской и духовной властями, во всяком случае, до того момента, когда Он сам возьмет его в свои руки.
Ну, хорошо. Я, по меньшей мере, не могу припомнить, чтобы Он говорил нечто подобное, да и с какой стати, ведь, как бы то ни было, я есмь Князь сего мира, и в этом мы были едины. Может быть, Он действительно сказал это, но только для того, чтобы занять головы людей подобными запутанными вопросами, чтобы у них не оставалось времени участвовать в моем великом проекте совершенствования мира, что в течение долгих последующих лет приносило Ему успех.
Как уже говорилось, я мог бы быть доволен, и был доволен на самом деле. В любом случае, все выглядело так, словно после нескольких столетий смятения я мог бы продолжать свой труд в тишине и спокойствии. Однако в ту пору я допустил небольшую ошибку, причем не в своих поступках — в них я придерживаюсь великой четкости, а в самой основе построения планов, так как я в спешке исходил из того, что достаточно будет, если я привлеку сильных мира сего к осуществлению своих намерений. При этом я упустил из вида то, что власть не бывает верным союзником, а перебегает с одной стороны на другую, правда, это само по себе полезно, поскольку способствует соревнованию, но в данном случае это стало большой помехой моим планам, ибо чего стоит император, который не властвует никем и ничем? То, что так успешно было начато с одним из императоров в Никее, во всем этом хаосе навели что-то похожее на порядок, потерпело позднее почти полное фиаско: императоры были слабы, правили недолго, убивали друг друга, и никто не чувствовал за собой ответственности, а хаос вновь расползся по всем углам и закоулкам мира.
Естественно, я задавал себе вопрос, нет ли какой-то доли моей собственной вины в том, что я поселил среди людей смятение и дух соревнования и что доза хаоса была при этом настолько велика, что затронула и власть. Я отнюдь не исключаю, что я тогда действительно действовал в неком порыве и не до конца просчитал возможное воздействие на культуру и общество, тем более что мой алгоритм подчас несвободен от элемента неопределенности и ненадежности. Однако я подозреваю, что скорее какая-то доля вины за эти процессы лежит также на Боге-Отце, Сыне и Духе Святом, ведь именно в Их интересах было помешать нормальному развитию этого мира с тем, чтобы он всегда представлялся юдолью печали и страданий, и чтобы люди видели в этом еще одну причину бежать этого мира; поэтому я могу только предполагать, что Они способствовали разжиганию споров между людьми о том, кто может правильно интерпретировать таинственные речи и действия Господа Иисуса.
Во всяком случае, властители поддались такому воздействию и всласть воспользовались этим спором, преследуя свои собственные интересы, что, конечно, было не очень разумно. Нигде и никогда нельзя дискутировать о власти, тем более с помощью религиозных аргументов, так как каждый тут же пожелает влезть в дискуссию со своим словом. Только поймите меня правильно, вполне естественно, что власть в первую очередь для того и существует, чтобы приобрести ее в собственных интересах (почему же иначе затрачивается столько усилий, чтобы бы пробиться во власть?), но тогда от вечного спора людей о том, кто есть Бог, а кто нет, и по каким признакам можно распознать Бога, если вдруг встретишься с Ним, и как с Ним при этом держаться, который все равно никогда не будет разрешен, так как большинство людей не могут отличить Бога от Дьявола, надо по возможности держаться подальше, ибо власть, участвуя в нем, может только потерять и ничего не выгадать.
Меня часто спрашивали, как я представляю себе идеальное государство, и я всегда давал один и тот же ответ, однако люди редко прислушивались к мои словам, поэтому хочу повторить свой ответ еще раз. Сначала я старался подчеркнуть, что идеальное государство[213] существовать не может, по крайней мере, среди людей, ибо идеал у Бога, но Он его не показывает. Казалось бы, не трудно создать идеальное государство для двух людей, даже если они разного пола, но и этого люди до сих пор не создали.
В этом, моем мире не может быть идеального государства, ибо он, мой мир, нуждается в совершенствовании, и мы давно бы ушли вперед, если бы люди более активно участвовали в этом процессе. Вот если принять такую оговорку (а я бы очень просил об этом), тогда я могу при таких условиях вполне представить себе хорошее государство, причем его конструкция и организация будут исходить исключительно из способностей и потребностей людей, которые я дотошно изучил за все эти годы. И поскольку речь идет о людях, ибо ничего другого в настоящее время нет под рукой, то хорошее государство уподобилось бы дому для умалишенных[214], в котором людей хотя и запирают, но заботятся о них как можно лучше.
Собственно, я выдвигаю следующий тезис: дозволь людям делать то, что им хочется, и при этом возникнет такое безобразие, что нужно будет защищать от него их самих и, конечно, окружающую среду, установив строгие правила и силой препятствуя им эти правила нарушать. Чем люди будут заниматься в остальном, особого интереса не представляет. Слышат ли они таинственные голоса, представляют ли они себя Наполеоном, Иисусом или обоими сразу, удовлетворяют ли они свою страсть с помощью козы или им нужны для этого побои, какие краски они предпочитают, какой любят принимать душ, ледяной или тепленький, кажется ли им, что они курица или чайник, — в хорошем государстве понадобится всего лишь давать курице зерно, каждое утро полировать чайник замшей и позаботиться о том, чтобы козы присутствовали в достатке. Администрации сумасшедшего дома не потребуется беспокоиться о чем-то еще, пока не нарушается нормальный ход жизни и неприятности остаются в определенных границах, Наполеон не рвется завоевывать Россию, козы громко не жалуются, и никто не порывается покрасить весь дурдом красной краской.
Естественно, администрация должна время от времени применять терапию, выбирая при этом сама или добрые слова, или опиум, или электрошок (у меня лично были бы определенные предпочтения, но об этом умолчу). В хорошем государстве все устроено точно так же, как в сумасшедшем доме: никогда не может возникнуть идея приобщить пациентов к управлению, руководству и тем более к выбору терапии. Поскольку большинство людей не представляют себе, какой вид терапии для них самый правильный, это должен решать врач, этого же мы хотим придерживаться и в хорошем государстве, где властители отвечают за политику.
Людям должно хватать того, что они хорошо обеспечены и могут во всем прочем следовать своим наклонностям, а руководство, то бишь государство, не слишком вмешивается в их дела. В таком хорошем государстве каждый делал бы то, что ему присуще: один управлял, другой был бы управляем, и оба были бы счастливы, потому что занимаются тем, что лучше всего умеют. Дружеские отношения между ними без того, чтобы разбивать друг другу при первой возможности череп, для меня вещь, сама собою разумеющаяся, пока четким, ясным и всем понятным остается вопрос, какие задачи должен решать каждый.
Насколько я помню, никогда еще не получалось ничего хорошего, если врачи пытались убедить кого-то, что он на самом деле не Наполеон, или уговаривали другого умерить свою пылкую страсть и оставить коз в покое, поскольку ни тот, ни другой не отнесется с пониманием к вмешательству и свои личные проблемы. Он начнет ворчать и жаловаться, а ведь известно, что нет среди людей ничего более заразного, чем недовольство, оно хуже чумы и любой эпидемии, ибо недовольство с тех пор, как оно за все эти годы стало неотъемлемой частью человеческой натуры, обрело иммунитет против власти. Помимо всего прочего, не следует слишком близко общаться с наполеонами и поклонниками коз, пытаться их понять или даже попробовать поставить себя на их место и найти в этом удовольствие — опасность велика, а врачи ведь такие же люди, и через свою тень не прыгнешь.
У меня, во всяком случае, в этом отношении нет никаких иллюзий. На протяжении всей истории «улучшенного» человечества мне часто приходилось видеть, как внезапно, без предупреждения, в одно прекрасное утро сумасшедший дом захватывают умалишенные, и они под руководством д-ра Смоля и профессоре Перро[215] начинают в своем безумии заново создавать мир согласно своим прихотям. (В оригинале рассказа Э. А. По, откуда взяты эти имена, они звучат как доктор Тарр и профессор Фезер, The System of dr. Tarr and prof. Fether. В русских переводах они звучат иногда как д-р Деготь и профессор Перо. —
Все это само по себе уже достаточно удивительно, но еще больше меня всегда удивляло, как долго держались такие системы, даже когда безобразия достигали своего пика; вразумление всегда давалось тяжело и тянулось очень долго, люди медленно приходили в себя, обращались к здравому смыслу и, полные раскаяния, возвращались под крылышко своих врачей. Лучше, а тем более совершеннее, мир от этих диких выходок никогда, естественно, не становился, но люди в результате уставали и были на грани истощения, так что правителям не составляло особого труда вновь вернуть себе власть и навести порядок, в чем оказывалась заинтересованной даже венская промышленность, так как чистящий порошок можно употреблять и для других целей и на этом здорово заработать. Идол Мамон забавляется, а мне приходится думать, как убрать весь этот мусор.
Честно говоря, мне со временем надоело, что не только Бог постоянно нарушает мои планы, но и люди никак не могут понять, о чем на самом деле идет речь, что для усовершенствования этого мира необходимо проделать еще уйму работы, а для развлечения потом найдется время, и я буду последним, кто этого не дозволит, тем более что я смогу предложить совсем простые способы и средства, которые могут вознести наслаждение до неописуемых высот, поскольку я его изобрел и успешно совершенствовал все это время.
Охотно признаюсь, что мне эти годы доставили немало радости, потому что мне нравится, когда времена неспокойные, творческие и разрушительные, ибо одно неотделимо от другого, если исход их остается неясен, и я могу поспорить со Смертью, какая из мутаций переживет селекцию и какую цену за это заплатит. Короче говоря, люблю я, когда мой мир готовит мне время от времени неожиданности, поскольку не все катится по давно проложенной накатанной колее.
Времена той поры действительно не отличались отсутствием неожиданностей, и одна из них, к моему глубокому сожалению, заключалась в том, что доброму и сильному императору, который по моим советам навел в мире порядок, наследовали другие, которые своими способностями даже отдаленно не напоминали его. Эти императоры-наследники были слабыми и глупыми и недолго пребывали у власти, ибо в сомнительных ситуациях всегда находился кто-то, давший больше денег солдатам лейб-гвардии, чтобы они в нужный момент могли позаботиться о смене власти на престоле. Помимо всего прочего, эти императоры имели очень странные имена, например Иовиан[216] или Майориан, или Олибрий, или Глицерий[217], так чего было от них ждать; я могу немного приоткрыть тайну, что имя уже предопределяет свойства и не следует называть дитя словно траву или лекарство, если хочется, чтобы оно со временем стало императором.
Я наблюдал очень внимательно за таким развитием, и постоянно получал информацию о важнейших событиях и раздумывал, следует ли мне вообще, и если да, то каким образом, вмешаться в ход истории, ведь, в конце концов, следует продумать многие вещи, если хочешь обустроить будущее. В этом отношении с прошлым дела обстоят значительно проще, это со временем поняли и люди, которые стали использовать любую представившуюся возможность, чтобы изменить собственную историю, в зависимости от того, насколько это кажется им полезным на текущий момент, причем каждый раз им было важно преподнести настоящее как, прежде всего, славное развитие прошлого: дескать, были использованы шансы для устранения ошибок и опасностей. Таким вот образом каждый раз создается новый мир, так как всего лишь по-другому расставляются события, некоторые из которых предают забвению, другие переоценивают, а третьи придумывают на потребу толпе, в результате чего мир отнюдь не становится лучше. Зато при этом возникает некое спокойствие и благодушие, ведь не нужно заботиться о действительном совершенствовании мира, хотя это и есть истинная задача людей, я был бы рад, если бы они наконец приняли этот вызов.
Но они делают это лишь изредка, и заботиться об этом приходится мне. Охотно повторюсь — желание изменить будущее связано с огромным трудом, ибо то, что наивному наблюдателю покажется впоследствии обязательным, неотвратимым ходом истории, является в момент принятия решения неясным и неопределенным, связанным с рисками, непредсказуемым и неподдающимся расчетам, оно сокрыто еще в лоне истории. Конечно, я располагаю всей информацией и знаю все законы, поэтому я могу рассчитывать будущее, чтобы оно следовало моим расчетам, однако иногда мне приходится принимать срочные решения, быстрее, чем я успеваю их просчитать, тогда и мне приходится сталкиваться с неожиданностями.
Но в данном случае это стало для меня настоящей неожиданностью, так как было моим собственным планом: империя оказалась слабее, чем я ожидал, она постепенно распадалась, и, казалось бы, уже созданный новый порядок вновь оказался под угрозой. Вот тут-то я и пришел к показавшейся мне вполне приемлемой идее — укрепить внутренние связи империи, оказав на нее давление извне, ибо из уроков физики известно, что можно добиться больших успехов с помощью такой стратегии, т. е. получая с помощью давления тепло и энергию, которые потом можно наилучшим способом использовать в собственных целях.
Оказать такое давление в принципе было не трудно, ведь коль скоро старый добрый мир развалился и ничего больше не создал, то для варваров он оставался еще достаточно привлекательным, чтобы они, заранее предвкушая удовольствие, занялись своим любимым способом получать выгоду от богатства — грабя, убивая и сжигая все что можно, они вторглись в империю. Поначалу, во время правления умных императоров, империя знала, как бороться с такой угрозой. Технология проста: среди нападавших сеют семена зависти и недоверия, заключают договор с одним из вождей захватчиков, чтобы разбить другого — «разделяй и властвуй». Но, может быть, варвары принесут новые предложения по усовершенствованию этого мира, ибо никогда не следует закрываться от новых идей, если старые уже не помогают; и мудрость правителей в том и заключается, чтобы не держаться за традиции, если новая идея оказывается полезной, и не важно, от кого она приходит.
Много прошло времени, прежде чем люди привыкли к относительности, которая свидетельствует, что можно найти все во всем, если только поискать, а следовательно, и Добро во Зле, но, к сожалению, и Зло в Добре. Однако на это люди до сих пор закрывают глаза. Я никогда не понимал, и мне никогда не нравилось, что люди постоянно пребывали в поисках абсолюта (естественно, только абсолютного Добра, так как об абсолютном Зле они и знать не хотят), но об этом они и сегодня не имеют понятия, и не знают, что с ним делать, если вдруг однажды случайно натолкнутся на него. Поэтому я иногда верю, что великой ошибкой Бога было то, что Он иногда открывался людям и наводил их на след Абсолюта, и они уже не могли думать ни о чем другом и все свои деяния и чаяния направляли лишь на то, чтобы подержать в руках хотя бы шлейф Божественного одеяния, что им давно уже никак не удается, как они ни стараются.
Богу, возможно, нравится подбивать массу людей на поиски Абсолюта, которого здесь, в этом моем мире, они найти не могут, ибо сначала нужно еще немного потрудиться до той поры, когда этот мой мир не станет совершенным. А до тех пор придется довольствоваться относительностью, и не следует ее соизмерять с Абсолютом, которого, будучи человеком, познать нельзя, но относительность понять нужно и, прежде всего, использовать в своих целях, столкнувшись с ней. Ведь мудрый мастер Кʹунг учил, что коль свинья перебегает тебе дорогу, ее нужно хватать.
Однако последующие императоры были слабыми и глупыми, они даже не знали, что делать с властью, свалившейся на них как подарок, и им по большей части ничего иного не приходило в голову, кроме как предаться поискам наслаждений и иногда находить их. Однажды во мне на какой-то миг пробудилась надежда, а именно, когда Юлиан[218], которого злобная молва называла исключительно Отступником, принял сан и полномочия императора и приложил все усилия к тому, чтобы наполнить новой жизнью старые добрые традиции. Не устану хвалить все его усилия, хотя многие оказались в конце концов безуспешными, но в этом Юлиан не был первым, но и не является последним из тех, кто имеет добрые намерения, но, несмотря на это, терпит крах. Я же не хочу скрывать, что сам я приобрел в этом деле собственный опыт, но об этом мы уже говорили.
Юлиан сразу ухватился за корни проблемы — он провозгласил веротерпимость по отношению к каждому виду религии, что отнюдь не понравилось адептам «Новой религии», ведь она в блаженном ощущении своей власти начала именно с того, чтобы выместить свои страдания именно на тех, на ком вообще не было никакой вины, но все нельзя учесть. Никто не страшен в своем гневе больше, чем жертва, ставшая палачом, и мой старый добрый друг Смерть прилагал немало сил, чтобы поспевать за пожаром местью. А Юлиан положил этому конец, в частности он заставил за счет «Новой религии» восстановить старые храмы, что лично я считаю чрезмерным, ибо никогда не следует смешивать религию с экономикой, ведь в этом случае одерживает триумф только идол Мамон, но Юлиан не пожелал меня слушать, и я ничего уже не мог изменить, да и не испытывал к тому желания, ведь у него была еще одна идея, которая мне тоже очень понравилась.
Он был твердо убежден, что таких умалишенных и одержимых одним лишь разумом не одолеть, и будет лучше, если оставить их пребывать в собственном неведении и неразумии, таким образом, он довольно близко подошел к моему представлению о хорошем государстве, и, таким образом, он запретил христианам заниматься красноречием, грамматикой и философией, чтобы они оставались в своем замкнутом мире, где они могли читать и толковать свою Библию сколь ко угодно, не мешая другим людям и не затрагивая их чувств и интересов. Государство, по мысли Юлиана, должно было терпеть и галилеян, не обращая на них в целом никакого внимания, ибо от государства религия должна держаться как можно дальше, поскольку если одно служит другому, то зло таится там, где что-то не на своем месте. Так сказал я, и меня нужно слушать до скончания этого мира и сообразно этому определять свои поступки.
Как я уже упомянул, мыслил Юлиан Отступник умно и мудро, но успеха он не добился, он умер, будучи еще совсем молодым, и от его идей и реформ ничего не осталось, кроме гадкого прозвища, которое ему дали противники. Но дальше все уже пошло не по моему плану. Я усилил давление извне, бросал войска варваров волнами на границы Империи, но Империю, казалось, это больше не волновало, императоры умнее не становились, а Империя разваливалась. Совсем напротив, Империя разделилась на Западную и Восточную половины, которые немедленно набросились друг на друга, а «Новая религия» постоянно находила все новых врагов, даже в собственных рядах. Естественно, ересь необходимо было выжечь каленым железом, ибо если уж сам Бог не пожелал терпеть возле себя никакого иного бога, то и «Новая религия» не потерпела бы конкурентов, тем более что исход схватки был неясен.
Если прежде правители несли порядок в религию, то теперь религия взяла власть в свои руки и использовала ее для решения собственных проблем; не будь это столь печальным, меня это могло бы повеселить, как медленно, но уверенно религия перенесла в одежду своих служителей регалии государственной власти. В результате их преподобия и сегодня одеваются так же, как во времена Империи одевались светские властители — в странные шапки, которые ни на что не годятся, кроме как произвести впечатление на простых людей, что, кстати, им до сих пор удается.
Однако никто не считал себя воистину ответственным за Империю и ее культуру, за сохранение науки и техники, над развитием которых с успехом трудилось столь долгое время столь много людей, и которые теперь за короткое время были заброшены, вопреки здравому смыслу, только потому, что «Новой религии» было более важно и необходимо размышлять о природе Бога, чем о благосостоянии людей. Греховная гордыня! Я в то время был взволнован, волнуюсь и сейчас, вспоминая об этих событиях, но именно под воздействием того волнения я принял решение сделать еще одну, последнюю, попытку и все поставить на карту, усилив до предела давление извне и использовав несчетное количество варваров, чтобы Империи пришлось сражаться за элементарное выживание.
Я думал, что либо люди докажут, что они достойны стоящих перед ними задач, и выучат наконец свой урок, либо пропадет смысл возлагать какие-либо важные задачи на эту Империю, и пусть она спокойно умирает, ибо и для империй действует Закон необходимого Не-Существования, тем более что мой мир достаточно велик, чтобы я мог подыскать себе новую империю. Я терпелив с людьми, и мое терпение действительно велико, что я неоднократно доказывал, но и оно не безгранично, и мне надоело, что они не пожелали следовать моим советам, а предались религии, которая не может ничего предложить, кроме надежды на Рай в расплывчатом потустороннем мире, откуда еще никто не возвращался, чтобы рассказать о нем.
Но не хочу больше отвлекаться. Сначала я поселил великое волнение среди степных народов на Востоке[219] и позволил затем одному из них проделать долгий путь на Запад, так как не мог допустить, чтобы они и дальше терзали Восточную империю, которая как раз успешно развивалась, кроме того, я счел этот момент подходящим для того, чтобы подвергнуть испытанию Западную империю. Конечно, я сознавал, какие могут наступить последствия, но именно этого я и добивался — либо она выдержит испытание, либо нет.
Итак, я приманил народ с Востока богатством Запада, и мне это отлично удалось, ибо зависть и алчность всегда были моими лучшими помощниками, и вряд ли хоть один человек может противостоять их завлекательному шепоту, а посему я отправил своего любимого Асмодея к народу степей, чтобы соблазнить правителей, и он меня не разочаровал. Свою работу он делает блистательно, когда это нужно, поэтому-то я и прощаю ему шутки и проказы, которые он так любит и которые мне тоже доставляют развлечение.
Никто не смог удержать их, как никто не может встать на пути солнца или дождя, а народ степей, словно скотину, гнал перед собой другие народы на Запад, а Империя не ведала, что с ней произошло. До этого никогда не слыхали об этом народе с Востока, который обрушился как гром с ясного неба. Поскольку этого никто объяснить не мог, то меня, Дьявола, сделали ответственным за все это безобразие, хотя сами были виновны в том, что разучились защищаться, посчитан спор о природе Бога более важным, чем борьбу с варварами.
Даже если один из полководцев Империи одерживал ту или иную победу, я не давал пощады и насылал все новые орды варваров, которые не интересовались религией и не страшились ни меча, ни креста. Их называли аланами, гепидами, лангобардами, винилами, свевами, герулами, вандалами, бургундами, вестготами, остготами и другими именами, которых даже я не упомню, правда, к делу это не относится, поскольку народы эти давно исчезли и ничего по себе не оставили, о чем стоило бы вспоминать. Империя уже ничем не могла себе помочь, и даже «Новая религия» не давала больше утешения, и тогда люди стали приносить жертвы старым богам, однако те давно уже затерялись в бесконечных трансцендентных далях и не слышали стенаний людей, ведь у богов тоже собственная гордость, и они не собираются являться по первому зову людей о помощи.
Так случилось, что варвары вскоре завоевали Рим, и я предоставил им три дня и три ночи, дозволив делать все, что пожелают, и они не заставили себя долго упрашивать. Велико было отчаяние в Империи, но меня это не волновало, пусть люди стонут, и плачут, и жалуются на гнев богов, который вызвала «Новая религия» своим безбожием, а по мне, справедливо, что таким образом вера в «Новую религию» пошатнулась, и люди станут задаваться вопросом, почему святые и многочисленные религиозные реликвии, которых так много в Риме, не смогли избавить город от дикого разгула варваров. И я спрошу людей: «Риму причинили столько зла. Так для чего годятся могилы апостолов?» И отвечу: «Ни для чего».
Позднее вблизи могил апостолов и мучеников разместили кладбище[220], чтобы мертвые, по меньшей мере, чувствовали себя спасенными близ святых, коль скоро при жизни они ничего толком не создали, но это была не моя забота и не моего доброго старого друга Смерти, для которого не существует никаких различий, ему все равно, кого он навещает, для него важно только его вечное задание — перевести в Не-Существующее, и неважно кого, неважно где, неважно когда.
Итак, мне было безразлично, какой город завоюют варвары, Рим или любой другой, что они в те годы делали чуть ли не каждый день, и сколько людей при этом попало в объятия смерти, могу только сказать, что ни одному из них не была дарована вечная жизнь, и некоторые из них умерли, возможно, раньше, чем это было необходимо, но, в любом случае, они отдали свою жизнь за высокую цель и должны быть счастливы, а какая цель является высокой, определяю все еще я, господин этого мира.
Во всяком случае, я не слишком раздумывал над этим, ибо наступило время подвергнуть Империю последнему, окончательному испытанию. На примере всех тех народов, которые, ослепленные алчностью, разгуливали по просторам Империи, можно было бы научиться, как вести себя с варварами, чтобы, в конце концов, суметь собрать все силы для финального сражения с народом с Востока, который после своих долгих блужданий прибыл наконец туда, куда я его послал. Это были сильные, хоть и малорослые парни, которые за долгие годы провели не одну тысячу сражений и научились побеждать любого противника, чего можно (и нужно!) было бы ожидать и от солдат и военачальников Империи, ведь им пришлось сражаться с врагами на всех границах Империи.
Однако «Новая религия», проповедовавшая всеобщий мир и твердо верившая в него сама, кстати, она верила и в то, что самым острым оружием является слово, так основательно ослабила Империю, что приходилось постепенно уступать народу с Востока. А вся пропаганда свелась к ничтожному утверждению, что якобы князь варваров с Востока — это дьявольское отродье с двумя рогами на голове и длинными острыми ушами, что само по себе оскорбительно, а с другой стороны, является явным преувеличением, ибо даже если необязательно рисовать этого князя, как красавца, он все-таки был приземистым мужчиной с широкой грудью и крупной головой, с узкими глазами, плоским носом и жидкой седой бородкой, то есть он во всем был человеком, а не Дьяволом, и называли его отцом.
Это свидетельствует только о том, что народ его любил, пусть даже всего лишь за то, что он обещал народу богатство не на словах, за которыми не следовали никакие действия, а прилагал все усилия к тому, чтобы отнять богатство у других, чтобы отдать своим. Из этого можно извлечь урок, что раньше были времена, когда политика обладала достаточной силой, чтобы не лгать, хотя это не играет роли, пока люди не выражают неудовольствие по этому поводу.
Здесь хочу попросить у читательниц и читателей немного терпения, прежде чем я продолжу рассказ о ходе событий, так как мне часто задают вопрос, почему все-таки Империя так ослабла в те годы, что не смогла отразить нападение варваров, в конце концов, ведь можно было ожидать, что для Империи с таким уровнем развития культуры и цивилизации, таким богатством и благосостоянием, обладающей к тому же такой силой и властью, подобные испытания были вполне по силам и могли быть преодолены без особых проблем.
Люди сами много думали над этим, как цивилизованные, так и варвары, и каждый, в зависимости от собственных желаний и интересов, приходил к весьма отличающимся выводам, как это всегда было свойственно людям, причем именно к тем, которые их устраивали. Я вообще не хочу вмешиваться в эти дебаты, так как люди и без того давно уже не хотят прислушиваться к моим указаниям и советам, и этот факт я тоже не хочу комментировать, ибо выраженное по этому поводу сожаление явится не чем иным, как другой формой праздности, чего я не могу себе позволить, так как в этом мире я должен выполнить еще множество дел, а люди об этом недостаточно беспокоятся.
Не хочу читать лекций, а сосредоточусь на главном. Всегда цивилизация превосходит варваров, и, повторю, всегда в финале борьбы верх одержит цивилизация, поскольку по своей сущности она обладает большими возможностями, лучше организована и потому может лучше использовать свои возможности, если (подчеркиваю!) она верит в свои собственные силы.
Душа и разум должны объединяться, когда наступает момент решающей битвы, когда противники противостоят лицом к лицу и все зависит от воли к победе, страстном желании победить врага раз и навсегда, уничтожить его и предать забвению, чтобы он никогда уже не поднял головы. Эта битва, когда бы то ни было, решается не разящим мечом, не крепкими доспехами и не мускулами, а союзом души и разума. Пусть объединятся Арес, и Марс, и Гуаньди, с его красным, как у индюка, ликом, и обезьяна Хануман, и Забаба, и Нанайя и, объединившись, позовут на помощь Аттара[221], но никогда им не удастся победить Психею, хотя она и появляется перед людьми нагой и слабой.
Не надо мне говорить, что сила варваров еще свежа и молода, что их алчность велика и превосходит скаредность собственников, что в них еще бродит неизбывная мощь первозданной природы, что они дики и суровы, что в них нет нежности и мягкости, что ведет их отнюдь не мораль, а сама жизнь во всей своей суровости. Я на это отвечу всего одним лишь словом: Вздор! Коль скоро душа и разум сильны, то плоть следует им без единого возражения, разве я сам не являюсь разумом и в то же время Князем мира, разве я сам не являюсь изначально и, прежде всего, Идеей, но все-таки сотворил мир, который должен процветать и совершенствоваться? Разум сотворил плоть и уделил ей душу, так как же плоть станет возражать своему господину?
Повторю еще раз: цивилизация всегда превосходит варваров, если и до тех пор, пока она крепит единство души и разума и уверена в своей силе. Однако, к сожалению, в Империи не было уже такого единения, и она не сознавала уже своей силы. И здесь опять вступает в игру «Новая религия», которая была не чем иным, как религией слабых людей и слабости, поскольку Богу было по нраву сделать людей чужими в моем мире, чтобы они ощущали себя здесь гостями и поэтому свободными от любой ответственности.
Эта «Новая религия», а ведь первоначально это был заговор страдальцев против преуспевающих и победоносных людей, и им удалось с Божьей помощью взять себе на откуп добродетель беспомощных и неизлечимо больных, тут нет никаких сомнений[222]. При этом культивировалась чисто рабская мораль, но это не должно никого удивлять, ведь это и были рабы, больные и страждущие, беспомощные и униженные, именно humiliores, к которым обратилась «Новая религия». Именно это и было тонко спланированным покушением на мой мир, надо было нанести удар по повелителям, по potentes, нанести удар там, где они этого меньше всего ожидали и, стало быть, оставались практически беззащитными, то есть на полях ценностей, морали и теории, одним словом — на поле культуры, которое для сильных мира сего долго считалось неприступным.
Когда все упорядочено в моем мире, то слабые не имеют никакой другой культуры, кроме той, что у сильных, ведь власть сильных есть не что иное, как власть над культурой, и именно это очень хорошо уяснили себе те, кто действительно являются сильными, и они не жалели усилий, чтобы для захвата этой власти употребить любую доступную им возможность. Власть над культурой — это власть над словами и над тем, какую ценность они представляют для людей, поэтому я могу сказать с полным основанием, что власть над культурой — это власть над коммуникацией (имеется в виду передача от одного сознания, коллективного или индивидуального, другому какой-либо информации; представляет собой социальный процесс, отражающий структуру общества. —
Я отвечу: «Слово необходимо, но его недостаточно, ибо без наличия воли слово остается пустым и слабым и не достигает чужих ушей». Из этого сильные мира сего должны были извлечь урок и действовать так, чтобы оставаться сильными, ибо тот, у кого нет воли, чтобы овладеть словами, тот потеряет свою власть, а без слова и воли он — ничто, и он будет унижен на вечные времена, и слабые будут властвовать над ним и судить его без пощады, поскольку и им, слабым, не было пощады. Кто может осудить жертву, которая долгое время испытывала на себе всю жестокость подсудимого и теперь не желает предать это забвению в тот момент, когда ее палачи лежат пред ней во прахе?
Пусть никто не говорит, что эти сильные мира сего не сами в этом виноваты, в том, что теряют власть, я всегда был твердо убежден, что тот, кто вынужден выпустить власть из своих рук, не заслужил лучшей доли, а потому не стоит ему сочувствовать или даже сострадать. Но пусть никто не говорит, что я не даю людям второго шанса (собственно говоря, был некто, изгнавший за один-единственный промах людей из Рая), именно для того я подверг Империю великому испытанию, чтобы в решительный час она смогла проявить и разум свой и душу.
Тут я должен признаться, что и я, к сожалению, дал ослепить себя внешним блеском Империи, мрамором и золотом, роскошными зданиями, подобных которым я в этом мире нигде еще не видел, уровнем науки и техники, утонченной культурой жизни. Ослепленный этим блеском, я долгое время не замечал, а может быть, не хотел замечать, что властители в этой Империи еще более алчны, чем обычно бывают властители везде и во все времена. Для них Империя ничего не значила и служила только для того, чтобы защищать и преумножать их собственное богатство. Они желали оставаться в своем замкнутом кругу и не допускали к себе никого, даже если это были достойные и способные люди, хотя весь мир тем временем стал понимать, что правители лишь тогда остаются у власти[224], когда привлекают к себе лучших представителей человеческой породы, пусть даже только для того, чтобы не позволить этим самым humiliores взрастить в своей среде вождя.
Но олигархи Империи сами решили свою судьбу, они ослепли и оглохли к нуждам простых людей. Они ничего не желали знать о бедности своих крестьян, ремесленников и рабов, что в принципе понять можно, ибо бедность грязна и отвратительна, так что ни одно существо, обладающее вкусом и образованием, не приблизится к ней по доброй воле, но мне не остается ничего иного, как постоянно спускаться в глубины человеческой жизни, если я хочу двигать вперед этот мир. А ведь это должно было стать заботой властителей Империи. Я, Князь мира, дал им власть для того, чтобы они совершенствовали этот мир, и, стало быть, это их вина, что они не сумели правильно распорядиться властью, поэтому никто не должен потом приходить ко мне жаловаться на свою судьбу.
Подлинный разум власти заключается в том, чтобы знать о ней и не всегда показывать, так как даже из бессилия возникает своеобразная сила, когда она осознает себя. Пусть олигархи жестоки и своенравны, этого от них ожидает каждый, ибо для того и власть, но она никогда не должна быть заносчивой, она всегда должна оставлять бедным и слабым хотя бы искру надежды на то, что и они смогут однажды приобщиться к олигархам.
А что же humiliores? Они знать ничего не знали ни об Империи, ни о ее разуме, ни о ее душе — сильные мира сего принесли им лишь разящий меч, а не облагораживающую культуру. Да, я ошибся, даже очень ошибся, и хочу здесь и сейчас заявить со всей ответственностью, что и народные массы значили для меня очень много, и я всегда настоятельно советовал этим олигархам никогда не пренебрегать массами и их благополучием. Пусть меня поймут правильно, дело не в том, чтобы сделать отдельного человека богатым, счастливым, здоровым, молодым и красивым, в конце концов, человека побуждает к действиям понимание собственных недостатков, иначе что получил бы мир, если бы его населяла банда самовлюбленных нарциссов[225], которые мечтали бы только о том, как превратить весь мир в ландшафт с озерами и прудами, чтобы им почаще можно было любоваться своим отражением в воде.
Нет! Кто постоянно внушает массам, что они могут стать равными сильным мира, тот совершает страшнейший из всех грехов, и этот грех не может никогда снискать прощения ни пред лицом Бога, ни, тем более, пред моим. Я никого не хочу призывать к тому, чтобы равняться с массами больше, чем это необходимо, и мне понятно настойчивое желание очиститься самым тщательным образом как внешне, так и внутренне, не забыв при этом ни одной частички души и тела, после любого контакта с ними. Я же говорю совершенно о другом, когда утверждаю, что массы и их благосостояние всегда значили для меня очень много, и хочу это объяснить.
Ad primum, массы всегда были и будут составлять большинство в человеческом обществе, поэтому их из-за одного количества нельзя оставлять без внимания, даже если их качество не представляет интереса. Однако мы все хорошо знаем, что мы никогда не можем точно определить, когда количество переходит в качество — новое, другое качество, — поэтому все-таки мы должны оставаться бдительными и подготовленными.
Ad secundum, коль скоро основным свойством масс является их количество, то мы не хотим и не можем исключить, что где-то в этих массах таится маленький квантик качества, более того, мы должны уверенно исходить из этого. Пусть это случайность, но в моем алгоритме ничто не предусмотрено с такой надежностью, как случай. Поэтому китайцы правильно поступали, когда своих правителей избирали не по праву крови[226], а по праву образования, но это уже совсем другая история.
Ad tertium, из всего этого следует, что правители должны постоянно отфильтровывать качество из масс, чтобы их количество не представляло опасности, ибо с количеством можно обходиться по–разному, например разделять и властвовать. В заключение скажу, что всегда полезнее было не уничтожение самых умных и сильных представителей масс, а милостивое предоставлять им места в кругу сильных и могущественных, ведь они-то лучше всех знают, как можно управлять массами.
Империя и ее властители ничего из этого не усвоили, они не давали себе труда привлечь массы на свою сторону, они держали при себе разум и дух и ревностно оберегали свое богатство. Это было их большой и непростительной ошибкой, когда разум и душа говорили о свободе, образовании и благосостоянии, а массы по-прежнему жили, как и раньше, в нищете и страдали от эксплуатации, не имея ни капли надежды на то, что что-то изменится. Можно все повернуть, как хочется, можно превозносить уровень богатства и знаний, которого Империя достигла за долгие годы своего господства, но пропасть между правителями и массами становилась все глубже, а правители слишком поздно заметили, что мечом и золотом можно расширить границы Империи, но сохранить ее надолго не удастся.
Я уже говорил, что и бессилие может породить своеобразную силу, которая ищет свою дорогу, как текущая вода, и если ни золотом, ни мечом не удается удержать ее при себе, то она находит возможности бросить вызов правителям. Мудрой деталью плана Бога было то, что Он направил Своего Сына в мой мир именно в тот момент, когда массы терпели особую нужду, поэтому Его послание угнездилось в головах людей, куда правителям путь был заказан, хотя бы потому, что они никогда не пытались его отыскать. А поскольку правители никогда не интересовались головами людей, то там образовалась пустота, и люди с жадностью поглощали новые послания и все сильнее ненавидели правителей, пока они вообще не перестали верить в их власть.
Неважно, на чем строить власть — на любви или на страхе (по моему мнению, оправдал себя mixtum compositum, компоненты которого в их соотношении можно сравнительно произвольно менять, но меня сегодня никто не спрашивает), — нужно только не забывать, что не применение того или иного инструмента обеспечивает власть, а вера в нее. А потому повторю еще раз, что с властью сильных мира будет покончено безвозвратно, как только массы перестанут верить в нее, и тут уж ничем не помогут ни мечи, ни золото.
Но как только зародится сомнение в вере, то спасение станет уже невозможным, тогда из тоненького ручейка родится мощный поток, новый Всемирный потоп, который все унесет и погребет под собой, и никто и ничто не смогут его остановить, даже мне это не удастся, а посему я вынужден был подождать, пока уляжется первое волнение, что в этом случае длилось очень долго, ибо люди теперь вовсе не хотели участвовать в построении мира.
На этот раз они были так недовольны состоянием моего мира, что не хотели даже верить в то, что его можно улучшить своим собственным трудом; на этот раз они уклонились от выполнения своей задачи и видели лишь один-единственный путь избавления от тягот и страданий, на этот раз они пожелали навсегда разделаться с этим миром, на этот раз они страстно надеялись на Великий пожар, в котором погибнут злыдни и безбожники, надеялись на Последнюю битву, которая освободит бедных, страждущих и слабых, надеялись на Великого царя, который могущественней, чем все сильные мира сего, на Новое царство справедливости, которое будет не от этого мира. Ведь сильные хотят быть сильными в этом мире, и никто не может противостоять их силе, но зато они будут слабыми и беспомощными перед лицом сильных из другого мира, который грядет во всей красе и великолепии, когда нужда будет особенно велика.
Да, а что же humiliores? Они наконец обрели свою насущную веру, у них не было больше страха перед сильными мира, они верили, нет, знали, что сильные могут истязать и уничтожать их плоть, но не бессмертную душу, и потому они могли встречать смерть с радостью, ибо лишь тогда душа их воистину станет свободной от страданий земной жизни, их путь был бы окончен, и душа возвратилась бы домой, в Рай, к Богу истинному и единственному. Странник не устраивается по-домашнему во временном приюте, поскольку на следующий день он продолжит свои странствия, так и верующий человек в этом мире знает, что родина ждет его с таким же нетерпением, с каким и он ждет свидания с ней.
Признаю, что такие взгляды и настроения взбесили меня тогда, и продолжают бесить и сегодня, ибо дело не только в том, что эти люди пренебрежительно относятся к моему творению, но в своей вере, которую они полагают знанием, заносчивы и высокомерны, ведь они по своей сути глупы и необразованны, а собираются судить и оценивать красоту и логику моих творений, не говоря уже о том, что дерзают утверждать, что Бог именно им открыл Свою истину. С такого рода людьми[227] мне нечего делать. Я еще могу принять критику, которую они высказывают время от времени, поскольку в этом мире не все еще обстоит так, как должно быть; однако только тот имеет право на критику, кто сам устремленно старается улучшить положение, поэтому я терпеть не могу, когда из критики вырастает неприятие, а из неприятия — надежда на скорый конец света, а из этой надежды — собственное поведение, направленное на ускорение подобных событий.
Я подарил людям свободу, и теперь каждый может решать сам, нравится ли ему в моем мире или нет, а если ему не нравится, то он свободен в своих поступках, может взять веревку или прыгнуть вниз с самой высокой скалы, или обратиться за советом к моему старому доброму другу Смерти, который уже задолго до этого момента расширил набор подобных услуг, но этот человек не должен препятствовать другим делать то, что им придет на ум. И что только эти люди себе воображают? Уж не думают ли они, что они — дети света, воины Господни, будто Бог нуждается именно в них, будто Бог именно их призывает в Свою рать, что именно они могут что-то значить в той извечной игре между мной и Богом?
Хотите верьте, хотите — нет, но я считаю, что дела у Бога совсем плохи, если Он действительно делает ставку на войско из бедных, слабых и страждущих, чтобы выстоять в нашей игре. И еще добавлю к этому, что Ничто не предопределено в нашей игре заранее, о ней нет никаких записей, ибо игра эта не касается людей, они ее не понимают и не должны вмешиваться в нее, потому что по окончании ее только один из нас — Бог или я — понесет убытки, когда нам придется заново выстраивать то, что в своей простоте порушили люди. Тем временем я узнал, что Его терпению постепенно приходит конец, а каждый знает, сколь грозным может быть Бог во гневе, и Он обратит его на людей, а не на меня, ведь Бог давно понял, как чертовски скучно было бы Его бытие без этой вечной игры со мной.
Как бы то ни было, людей это не должно волновать, никто от них не требует принимать участие каким-либо способом в нашей игре, и я не потерплю, чтобы устанавливались какие-то туманные родственные отношения, когда речь заводят о сыновьях света или мрака. Мы говорили об олигархах и о том, что они потеряли власть по собственной глупости, что меня, в частности, сильно рассердило, ибо от сильных среди людей вполне можно было ожидать, что они хорошо знают своих сородичей и понимают, что человек является существом психосоматическим, которое в эмоциональной заботе нуждается больше, чем в телесном благополучии, поэтому всегда полезно давать людям не только хлеб, но и зрелища, а еще лучше, когда люди твердо и неколебимо ратуют за плоть и кровь своего Бога, который таким путем переносится из своей трансцендентальности в имманентность[228], хотя предварительно не спросили Его согласия, но меня это не касается никоим образом.
Но когда властителям не удается затронуть души масс, тогда массы выискивают собственные пути, и из этого никогда не получается ничего хорошего, а результаты губительны не только для властителей, что меня не особо волнует, но и для этого, моего мира, который никак не становится совершеннее, когда массы получают в нем власть. Я всегда старался постичь этих людей, что мне в целом удавалось, но это никогда не давало понимания, поскольку я не хочу понимать, почему некоторые люди по своей воле предпочитают жить в бедности и нищете лишь только потому, что надеются на спасение в другом мире вместо того, чтобы направить свои силы и волю на улучшение этого мира, ведь другого у них нет, и ни один человек не может сказать, как на самом деле выглядит другой мир, когда он у Бога и ни у кого другого, и он будет таким, каким его пожелает видеть Господь. Однако, какой дерзостью надо обладать, чтобы полагать, что он, этот другой мир, создан в соответствии с пожеланиями людей.
Бог непостижим в Своих решениях, и даже мне, знающему Его дольше всех и лучше всех, всегда очень трудно распознать Его логику и стратегию, что, однако, настоятельно необходимо, чтобы сохранить достоинство в нашей вечной игре. Насколько мне известно, все истории о том, что кто-то побывал в Раю (его туда вознес ангел, или, подобно Иакову, сам поднялся по ступеням лестницы и т. д.), есть продукты обычной пропаганды, поскольку Богу совсем не нужно рекламировать людям Рай, словно владельцу гостиницы свои номера постояльцам, ибо в конце всех дней Богу и мне выпадет немало трудностей, чтобы отвратить тех, кто почувствовал себя призванным, правда, до этого дело не дойдет.
Думаю, я достаточно поговорил на эту тему, так что люди теперь знают, о чем идет речь, и должны сделать из всего этого свои выводы. История «улучшенного» человечества длится довольно долго и предлагает обильный материал, из которого люди могут многому научиться, что, собственно говоря, совсем не трудно, даже если всего лишь покопаться на поверхности, ибо история, конечно, не повторяется, но следует в конце концов законам, которые в свою очередь изменяются время от времени (так как мой алгоритм способен обучаться, чтобы мне не стало слишком скучно), но все-таки эти законы в основном непреложны, и история следует им, а люди могут их познать и использовать, ведь для того они существуют. Иначе говоря, зачем нужен дорожный указатель на дороге, по которой никто не идет?
Что же касается способности людей извлекать уроки из истории или культуры, учиться у природы или, скажем, вообще чему-нибудь учиться, то я просто не знаю, что мне об этом думать, ибо, с одной стороны, они все дальше и глубже проникают в сущность мира, могут распознать и рассчитать движение мельчайших и величайших частиц, они даже открыли случайность, что само по себе уже является поистине великим достижением, ибо необходимо воспользоваться случаем, чтобы его обнаружить, ведь никогда заранее не знаешь, где этот случай таится, и чаще всего отнюдь не там, где предполагается.
Я не хочу принижать эти достижения людей, ведь они все-таки будят во мне надежду, что люди способны на великие дела, если правильно будут использовать свой потенциал, но с другой стороны, то, как быстро люди меняют свое мнение, как быстро гаснет в них желание, рождает во мне скептицизм, причем весьма глубокий. Я никогда не понимал, почему люди всегда заново ставят перед собой вопросы, на которые, по моему мнению, давно был получен ответ, словно каждое поколение стремится заново разведать мир и тем самым заново создать его для себя, хотя существует так много вопросов, которые только и ждут, что люди посвятят себя их решению и найдут когда-нибудь на них ответ. Во всяком случае, я насадил среди людей соревнование совсем не для того.
К сожалению, всегда встречаются люди, которые не делают различия между временем своей жизни и временем жизни мира[229], и потому верят, что мир начался в час их рождения и придет к концу в момент их смерти, то есть они сами создают мир (что само по себе не было бы проблематично), но к тому же настаивают на том, что мир должен погибнуть вместе с их смертью (что, однако, может привести к более серьезным трудностям, особенно если эти люди не исчезают, оставаясь непризнанными, а принадлежат к числу сильных этого мира).
Сейчас уже известно, что мой мир существует действительно и реально, однако люди могут познавать его только сквозь пелену своего восприятия, так что вполне можно было бы сказать, что люди создают свой собственный мир посредством своего восприятия; таким образом, остался всего один шаг, чтобы прийти к выводу, что люди живут не только в мире, который действителен и реален, но скорее в его проекции, отражающей то, как можно, нужно или должно познать мир.
Здесь я хочу заметить, что вряд ли можно сомневаться в том, что восприятие человека перестает существовать в момент его смерти, и даже если это было бы не так (как утверждают некоторые), то все равно не подлежит сомнению, что тот человек, смерть которого мы постулировали, больше уже не сможет сообщить о своем восприятии мира (во всяком случае, передать это другим людям, связь с личинками и бактериями не будем принимать во внимание, даже если это могло бы привести к интереснейшим последствиям); тем самым человек ставит себя hors du system (вне системы. —
«И что это означает?» — зададут мне вопрос. И я отвечу: «Каждый отдельный человек может иметь веру в то, что его мир завершается с его смертью, и это действительно имеет место, но не мир существует для людей, ведь каково самомнение, если отдельный человек исходит из того, что мир является чистым восприятием только для того, чтобы он мог осознать его только так и никак иначе. Еще больше самомнения заключено в убеждении, что мир должен погибнуть только потому, что сам человек прекращает существование, а разве не больше всего самомнения в утверждении отдельного человека, что мир этот лишь для того и существует, чтобы служить человеку и приносить ему пользу?»
Во всяком случае, мы констатируем, что восприятие конечно, а коммуникация вечна, и хотя я хотел бы похвалить людей за изобретенные ими блестящие средства коммуникации, но должен сказать, что они почти не имеют представления о том, какие средства взаимосвязей существуют в природе, как взаимодействуют между собой утки, муравьи, атомы, Луна и планеты, а как были бы удивлены люди, если бы они смогли услышать, что именно хотели бы им сказать звезды[230].
Я подарил людям свободу, а потому каждый волен воспринимать мир так, как ему нравится, а поскольку людей во все времена и повсеместно стало столько, что я давно уже перестал их пересчитывать, то не исключаю, что среди них могут быть и такие, кто воспринимает мир таким, каков он есть действительно. Об этом печется лишь закон больших чисел, который до сих пор всегда оказывался весьма полезным. Но эта свобода, специальная и специфическая монада, предназначается отдельному человеку, но не людям, комплексной и сложной системе внутри еще более сложной и комплексной системы, правила которой находятся в глубине моего алгоритма, который со временем изменяется и никогда не возвращается к тому, каким он был ранее.
Что я хочу этим сказать? Только то, что человек должен превосходить свою веру, быть выше ее, ибо его ответственность не ограничивается кончиком его носа, а простирается значительно дальше, настолько далеко, что он уже не может ее воспринимать. Человеку не суждено пожинать все, что он когда-то посеял, за него это вынуждены делать другие, и неважно, нравится им это или они проклинают того, кто до них бросил в землю это семя.
Знаю-знаю, я опять сильно отклонился от своей темы, так что даже не могу вспомнить, когда и где я потерял нить повествования, и теперь должен опять сконцентрироваться на моей истории, которую мы оставили, как мне во всяком случае кажется, на том моменте, когда народ с Востока возник на границах Империи, чтобы испытать, насколько она могущественна. Рассказывал ли я уже, что мной сознательно был выбран народ с Востока? Ибо в это великое испытание я хотел заложить некий шанс, который позволил бы таким образом установить новый контакт[231] между империями Востока и Запада и создать тем самым новую коммуникацию, взаимосвязь, обмен, возможно даже кооперацию, ведь и греки, и китайцы шагнули далеко вперед по пути усовершенствования этого мира, правда, в различных областях науки, техники и культуры, и было бы весьма интересно посмотреть, если бы одни стали учиться у других.
Во всяком случае, тот самый народ с Востока, который явился, преодолев на своем длинном пути горы, степи, долины и реки, этот народ, который на Востоке назывался сюнну (Hsiung-nu — китайское название народа хунну), часто вторгался в пределы цивилизации, чтобы научиться у нее чему-нибудь, этот народ, несомненно, оставался варварским, но с собой из Китая он принес артефакты и сувениры, которые могли очень заинтересовать правителей Западной империи. Прежде всего potentes occidentales могли бы извлечь урок, что власть их будет держаться настолько долго и простираться настолько далеко, насколько находится в гармонии с законами Неба, в противном случае все увидят, к каким это приведет последствиям. Когда дрожит земля и вздымаются воды, когда на людей обрушивается чума, а коровы становятся бешеными, тогда любое творение рук человеческих превращается в тлен перед лицом Неба, а гордость людская будет повержена в прах их жилищ. И тогда не только правом, но и долгом каждого порядочного человека становится избрание нового императора, и именно так узнают люди, что именно он и есть любимец Неба, что именно он получил власть на земле, которую можно добыть только будучи в согласии с законами Неба. Именно так это происходит в этом, моем мире.
Таковым было послание к правителям на Западе, которое я дал народу с Востока, чтобы он бросил вызов Империи. Но, как мы уже говорили, только восприятие людей создает основу их собственного мира, таким образом, вызов только тогда становится вызовом, если он таковым воспринимается, а шансы среди всех рисков распознает лишь тот, кто действительно хочет[232] их распознать.
Правители на Западе были ко всему этому слепы и глухи, сами они заботились скорее о том, как другой мир будет выглядеть в их сокровенном, или каковы подлинные взаимоотношения между Богом-Отцом, Сыном и Святым Духом, о чем можно спорить, приводя массу самых изощренных аргументов, но это никак не улучшает положение в этом, моем мире, скорее даже ухудшает его, хотя спорщиков это меньше всего волнует, так как каждый считает, что он здесь находится временно, на пути в лучший потусторонний мир. Именно поэтому я критикую правителей, коль скоро они не могут устоять перед соблазном религии, поскольку сами подвержены опиуму, который, вообще-то, всегда и исключительно предназначался для масс.
Теперь я хочу укоротить длинную историю и рассказать en gros, что было дальше, так как постепенно у меня стала вызывать скуку история о падении культур: правители на Западе не выдержали великого испытания, причем хочу особо подчеркнуть, не проявив при этом никакого героизма. Одним из последних усилий с их стороны была попытка разбить варваров с помощью варваров. Удача в битве некоторое время менялась, тысячи людей погибли у каждой из противоборствующих сторон, некоторые нашли свою смерть случайно, оказавшись не в том месте, где им следовало находиться, что само по себе можно принять за происки Зла, так что мой старый добрый друг Смерть с полным правом отправил их в «необходимое Небытие». Однако только тогда, когда князь степного народа с Востока не восстал однажды от вполне заслуженного сна после своей свадьбы, его народ был наконец побежден, изгнан и рассеян по степи, где он вновь смог собраться с силами для новых набегов. Но победоносные варвары с Севера, напротив, почувствовали свою силу, объединились с «Новой религией» и заняли место potentes, т. е. сами стали править.
Я никогда не принадлежал к тем, кто высокомерно судил о бастардах, я‑то точно знаю, что только помесь всегда, дает что-то новое, весь вопрос в том, чтобы была правильная смесь. Во всяком случае, исторической задачей любой поверженной империи были бы воспитание и образование варваров, чтобы они осознали, какое чудное наследие им уготовила судьба. Однако Империя была давно уже ослаблена изнутри; после расцвета, роста и зрелости она окончательно перешла в стадию загнивания и распада, а коль душа погибла, то начинает болеть и разум.
К самым запутанным деталям человеческой истории относится то, что именно «Новая религия» сочла себя призванной сберечь определенные традиции старой Империи, поскольку за это время ее представители сами почувствовали себя принадлежащими к potentes и привыкли к привилегиям, которые дает власть, пусть в начале это была власть исключительно над людскими душами. «Новая религия» поняла, что человеком владеет тот, кто распоряжается его душой. Так ей удалось, пусть это потребовало некоторого времени и усилий, проникнуть в души варваров, при этом в качестве самого действенного инструмента выступала не надежда на обретение Рая в другом мире, а страх перед вечной карой и мучениями в Аду, что, вероятно, можно объяснить тем, что благоденствие Империи уже казалось им Раем на земле, к благам которого можно было приобщиться и попользоваться ими путем простого грабежа без помощи Бога. Потеря такого богатства должна была казаться им самой страшной карой, из чего можно вынести урок, что зависть и сребролюбие одинаково годятся для миссионерства, если проявить достаточную внутреннюю твердость в применении подобных инструментов.
Я не хочу здесь останавливаться на том, что «Новая религия» своими тогдашними успехами обязана только тому обстоятельству, что страх людей[233] передо мной, Дьяволом, явно превосходил их надежду на Бога, что могло бы меня обрадовать, но на самом деле мне это было неприятно, ибо люди должны выполнять стоящие перед ними задачи не столько из боязни наказания, сколько из глубоко осознанной необходимости, не говоря уже о любви и симпатиях. Я тогда действительно не мог радоваться, потому что Бог, не удовлетворившись тем, что отвлек людей от исполнения своего долга в этом, моем мире на Западе, начал к тому же атаку с Юга, где в общем-то ничего не было, кроме песков пустыни.
И снова Бог точнейшим образом спланировал свои действия и тщательно претворил их в жизнь, правда, на этот раз Он не послал Своего Сына на землю, который после полученного опыта наверняка отказался бы от этой миссии, а Бог не хотел споров в собственном семействе, которые могли также повредить Его планам. Поэтому на этот раз Он прибегнул к старой проверенной тактике, которую уже неоднократно применял в былые времена: Он отыскал человека, хотя мне до сих пор неведомо, какими критериями Он руководствовался, к которому Он обратился, и не принимая никаких возражений, продиктовал ему актуальное на тот момент Послание и дал задание возвещать его везде и каждому, даже если его не захотят слушать.
Бог извлек урок из Своего опыта прошедших лет, в чем я Ему не хочу завидовать, даже если моя ситуация ничуть не улучшается, ведь Бог до сих пор полагался исключительно на силу Своего Слова, с которым Он обратился к пророку, полагая, что это будет достаточно убедительно, если слово дойдет до людей, но весь предшествующий опыт показал, что люди, возможно, охотно внимают Слову Божию, но очень редко ему следуют. На этот раз Бог расширил задание, которое Он дал пророку, в том смысле, что тот должен был использовать не только слово, но в нужных пределах и в нужное время также воспользоваться мечом, в результате чего сложился альянс, который, естественно, доставит мне множество трудностей.
И в этом случае Бог очень мудро выбрал место действия, ибо Он опять отыскал местность в моем мире, от которой в нормальных условиях можно ждать чего угодно, но воистину не того, что она станет отправной точкой еще одной новой религии, которая в последующие годы добилась, к моему огорчению, больших успехов, так что мне потребовалось немало времени, чтобы указать ей ее рамки. Но еще больше меня злил тот неопровержимый факт, что Бог не только повторил Свою тактику в Палестине (к чему я вообще-то должен был быть готов), но и имитировал мою успешную тактику с народом с Востока (а я должен был бы догадаться об этом). Успехи этого пророка стали для меня большой неожиданностью, а я как раз занимался наведением порядка на Западе, что тоже было нелегким делом.
Я все еще страшно злюсь, когда вспоминаю события тех лет, и мной овладевают иногда странные мысли, которым я сам удивляюсь, если предаюсь в тихий час таким размышлениям. Однако когда я рассматриваю актуальное состояние моего мира и стараюсь представить, каким он мог бы стать, если бы люди выполнили свою вечную и единственную задачу — сделать этот мир более совершенным, чем он есть, то тогда эти мысли уже не кажутся мне странными и неуместными, и я ловлю себя на том, что уже начинаю ковать новые планы, как обратить их в реальность.
Поделиться книгой: