Малайский крис

— Да, не надо пускать одну гулять, — согласилась любящая жена с своим супругом.

— Нет, не то: гулять не пустим, так все равно где-нибудь будут встречаться: в церкви, в театре, да мало ли… А я вот что надумал: притворись ты завтра хоть больной, что ли, или как там хочешь, только не пускай ее после обеда гулять, а я тем временем пройдусь по бульвару и поговорю с этим студентом по-свойски, чтобы он и думать забыл о ней.

Варвара Ивановна согласилась с мужем.

На другой день Варвара Ивановна сидела за обедом задумчивая, печальная. Она ничего не ела (потому что плотно позавтракала) и выглядывала больной. Она вышла из- за стола до окончания обеда и, сказав, что ей неможется, отправилась в свою спальню и легла в постель.

Обеспокоенная нездоровьем доброй и любимой матери, Лена тотчас же пошла за ней.

— Что с тобой, милая мама? — тревожным голосом спрашивала дочь.

— Ах, Леночка, с утра мне так неможется, так разболелась моя головушка, что Божий свет не мил. Намочи-ка, милая, уксусом полотенечко, да чайку приготовь…

Варвара Ивановна вполне достигла своей цели: Лена не пошла гулять, а все время ухаживала за своей матерью, наливая ей чай и меняя полотенца.

А между тем, Иван Иваныч вскоре после обеда отправился по «делам».

«Наверное будет ожидать Леночку этот студент, пройдусь немного еще успею», — думал Чупрунов и направился пить кофе в ресторан. Просидел он там с полчаса, но кофею выпил всего только одну чашку, напротив, коньяку осушил целую пол бутылку для храбрости.

На бульваре он увидел студента Успенского. Молодой человек сидел в задумчивости на лавочке и даже не заметил, как подошел к нему Чупрунов.

— Мое почтение, — приветливо воскликнул тот, приподымая дорогую бобровую шапку.

— Здравствуйте, Иван Иванович, — ответил Успенский, поспешно встав с лавочки и крепко пожимая руку Чупрунова.

— А я, знаете ли, Михаил Петрович, к вам нарочно сюда по делу.

— Что такое?

— Да вот разговаривали мы о вас с Леной, она и говорит, что вы даете уроки; мне бы и хотелось сынишку своего подготовить в гимназию. Леночка то и сама бы вас попросила об этом, да не может сегодня из дому выйти: мать что- то уж очень расхворалась. Так что вы мне на это скажете?

— Я к вашим услугам, Иван Иваныч; велик ли ваш сын и по каким предметам придется мне его готовить?

— Вот что, Михаил Петрович, поедемте-ка чай пить со мной, если располагаете временем, там и поговорим об этом и условимся; аль торопитесь, может, куда?

— Нет, у меня свободного времени много, располагайте мной.

Уже было темненько, когда извозчик остановился у загородного ресторана. Чупрунов с Успенским, раздевшись в швейцарской, поднялись наверх. Они вошли в общий зал.

— Ба, ба, ба! Какими это судьбами, Николай Иванович? Давненько, приятель, мы с тобой не видались, — притворно радостным тоном воскликнул Чупрунов, протягивая обе руки Филимонову. У того на столе был чай и коньяк. Филимонов и Успенский познакомились.

«Эге, — подумал первый, окидывая с головы до ног мощную фигуру студента, — этот как тиснет, так и дух вон… А красив, черт его подери, страх как…»

— Ну, господа, друг дружке мы наверное не помешаем, а напротив, всем-то вместе будет веселее, так пойдемте в общую компанию, — молвил Чупрунов и крикнул: «Эй, малый, веди-ка нас в номер».

— Пожалуйте, Михаил Петрович, — предупредительно пропустил Чупрунов вперед Успенского, а сам припал к уху Филимонова.

— Ну что, как дела?

— Дела в порядке, головореза нашел, дал четыре сотни, да столько же после «того» обещал…

— А кинжал-то?

— Есть.

— Ну то-то; у меня тоже; теперь надо напоить его, да время затянуть подольше… Не робей!..

Через несколько минут весь огромный стол кабинета был уставлен всевозможными винами и множеством всевозможных закусок; да кроме того, Чупрунов заказал ужин.

— Вы, Михаил Петрович, я чай, больше проезжаетесь насчет красненького али пивца, а мы так рассейское в первую голову ставим, потому — хлебное.

— Ну, не скажите, я не институтка, приходилось по четверти на ночь иногда одному…

— Да может ли быть это? — воскликнул Чупрунов.

«Эх, черт тебя задери, — подумал про себя Филимонов, вот с таким верзилой и потягайся… Ну да что там, с голыми-то руками против ножей не выстоишь все равно».

Но Михаил Петрович пил мало: не в своей он был, очевидно, компании.

— Ну, так что же вы, дорогой, мне скажете насчет сынка-то? — обратился к студенту Чупрунов. — Видите ли, ему восьмой год пошел, мальчик шустрый и понятливый страх какой; хотелось бы приготовить его в первый класс, ну, стало быть, французский там, немецкий и т. п. истории… Как цена-то будет?

— Да ведь как заниматься, Иван Иванович, судя по числу часов в день.

— Ну, там часа два хоть, что ли.

— Двадцати пяти рублей не жалко?

— Что вы, помилуйте, я еще красненькую накину, только не откажите, сделайте милость.

Дело с репетированием было слажено.

Между тем, время шло; сначала выпивали и закусывали разными деликатесами, потом подавали ужин в несколько смен; после ужина стали пить кофе с коньяком. Успенский в конце концов понемногу разошелся и почти не отставал в выпивке от своих новых знакомых. Он занимал их разными рассказами, смешил анекдотами, а на это он был мастер. Слушатели хохотали до упаду и думали про себя в душе: «Ведь вот, ежели бы не эти денежные дела, да не девка красная, так глядишь, приятелями были бы; ведь цены нет парню-то, умняга, что тут и говорить…»

— А вот что, господа, — воскликнул Чупрунов, смотря на массивные золотые часы, — время теперь десятый час в начале, не прокатиться ли нам за город, так, по Петровскому; по первому-то снежку ух как хорошо, право… А там надумаем, авось и в «Яр», а то в «Стрельну». Идет, что ль?

— Идет, идет, — воскликнул весело Филимонов, — а вы, Михаил Петрович, уж разделите с нами до конца компанию-то, уж не обидьте нас.

Михаил Петрович задумался было, но потом, тряхнув решительно кудрями, молвил: «Эх, была не была, едем!» Он был навеселе.

Когда все трое вышли из ресторана, у подъезда уже стояли четырехместные сани. Хлопотать о них выходил Филимонов. Он же и справлялся, готовы ли, а между тем, извозчик стоял уже более трех часов. Это был молодой, бойкий парень, согласившийся за деньги на злое дело…

Сели в сани: Чупрунов с Филимоновым позади; а Успенский — на передней скамье, лицом к заду.

Поехали.

Погода была не так восхитительна, как говорил Чупрунов.

Дул сильный ветер, кружа в воздухе тучи снега. Когда выехали в поле за Тверскую заставу, ветер выл на разные голоса, заглушая совершенно человеческий голос.

«Пора!» — шепнул Чупрунов на ухо Филимонову, а тот только ответил: «да». Пара сильных лошадей быстро мчала тяжелые сани; под полозьями их скрипел сухой снег.

— Что это такое в той стороне, будто свет какой? — указывал рукою вперед Филимонов, привстав с сиденья.

— Где это? — спросил Чупрунов.

Успенский повернулся в ту сторону, куда показывал Филимонов. В то же мгновение он почувствовал в правой лопатке холодное лезвие кинжала и громовым голосом закричал: «Спасите, убивают!..» Вместе с тем он изо всей силы хватил кулаком по виску Филимонова так, что тот без чувств вылетел из саней. Успенский был уж на нем, но видя, что тот недвижим, встал на ноги, вырвал нож. Еще мгновение и Чупрунов налетел на студента, но тот, уклонившись от удара, ударил по голове рукоятью ножа нападавшего и тот опешил.

— Что ж ты, извозчик, зеваешь, бей его! — крикнул он, горячась и размахивая кинжалом.

Но извозчик, ударив по лошадям, в минуту скрылся из глаз в тумане вьюжной метели.

— Ваше высокоблагородие, там на Ходынке человека убивают!.. Явите милость, пошлите помощи: двое на одного напали с ножами… Там, около рощи, недалеко от убежища воинов.

Так говорил вбежавший в участок извозчик приставу.

Пристав сию же минуту командировал нескольких конных стражников на место происшествия, а извозчика стал допрашивать. Парень со слезами сознался, как он согласился за 800 руб. на злое дело; сказал, что подкупил его приказчик Чупрунова Филимонов, а за что хотели они убить студента, не известно.

Тут извозчик вынул из кармана сверток кредиток и положил на стол пристава.

Между тем, конные стражники рыскали по всем направлениям около Всехсвятской рощи и, наконец, нашли первого Успенского. Студент тихо шагал, увязая глубоко в рыхлом снеге.

— Я истекаю кровью, братцы, довезите меня до больницы, — сказал он первому встречному стражнику.

— Кто вы? — спросил стражник.

— Студент Успенский, на меня напали с ножами и ранили.

— Где же преступники?

Успенский указал в их сторону.

Стражник стрелой помчался за извозчиком к Петровскому дворцу, чтобы отвезти раненого, а остальные поскакали в ту сторону, куда указал Успенский.

Подъехав к месту происшествия, они увидали такую картину: на снегу, распростершись навзничь, лежал Филимонов без чувств, а Чупрунов прикладывал к его голове снег, чтобы привести в сознание. Наконец Филимонов очнулся, привстал немного, а потом поднялся на ноги…

Чупрунов подхватил его под руку и повел. Конные стражники провожали их до участка…

Глава VIII

Что посеешь, то и пожнешь

Варвара Ивановна была очень обеспокоена тем, что супруг ее не ночевал дома. «Господи Боже мой, — думала она, — неужели он вспомнил свою молодость, никогда с ним того не случалось во все восемь лет». Было около одиннадцати, а его все нет. Бедная женщина теряла голову и металась, как угорелая. Она и не знала, на что и подумать. Ей представлялось, что он теперь кутит где-нибудь в публичном доме, а то на мысль приходило и то, не ограбили ли, не убили ли его.

Но вдруг в комнату к ней вбегает Лена, бледная как смерть.

— Мамочка, мамочка, что ж это такое, Господи! Прочти-ка, что пишут! — и она подала ей газету.

Вот что помещалось на столбцах ее:

«В ночь на 5 ноября, купцом Иваном Ивановичем Чупруновым, совместно с приказчиком своим Николаем Ивановым Филимоновым, совершено покушение на убийство студента Михаила Петровича Успенского при следующих обстоятельствах. С вечера все трое были в ресторане № и кутили, а потом отправились за город кататься в четырехместных санях. Дорогой Филимонов ударом кинжала ранил в плечо Успенского, но тот не растерялся и ударом кулака вышиб из саней противника и обезоружил его. Вслед за тем бросился и Чупрунов на Успенского, но тот рукояткой кинжала сшиб <его> с ног. Подкупленный за 800 руб. извозчик Иван Захаров в решительную минуту почувствовал угрызение совести и, оставив седоков, помчался в Н-скую часть, где заявил приставу о происшествии.

Немедленно была послана конная стража, которая, захватив преступников, доставила их в часть, а истекающий кровью Успенский помещен в Первую Городскую больницу.

При допросе преступники сознались во всем. По словам Чупрунова, они хотели убить Успенского из опасения, чтобы падчерица его Елена Белоусова не вышла за него замуж. Так как она является наследницей полумиллионного состояния и должна получить наследство при выходе замуж, чем и привела бы дела Чупрунова, за последнее время пошатнувшиеся, в совершенный упадок, то он намеревался выдать падчерицу Елену за приказчика Филимонова, который соглашался на половину приданого; другая же половина, по уговору, должна было поступить в собственность Чупрунова. Этими деньгами можно бы было поправить его расстроенные дела. Арестованные по распоряжению следователя переведены в К-скую тюрьму».

Варвара Иванова побледнела как смерть, а Лена, оставя ее, выбежала из комнаты. Одевшись поспешно, она вышла из комнаты и наняла извозчика до Первой Городской больницы.

Визитация доктора была уже окончена и сестра милосердия пропустила Лену в палату. Видя крайне расстроенное лицо девушки, сестра была тронута до глубины души.

— Успокойтесь, голубушка, — сказала она, — рана не опасная и он в полном сознании, только слаб от потери крови.

Когда Лена подошла к нему, Успенский лежал с закрытыми глазами. Бедная девушка смотрела на него и тихо плакала.

Вдруг он открыл глаза и вскрикнул:

— Милая Лена, ты пришла ко мне, — о, как я счастлив!

— Не волнуйся, милый, тебе вредно…

— Нет, Леночка, это пустяки… Вот если бы еще несколько пониже ударил он, то, может быть теперь я уже не видал тебя… Но, Лена, твой отец… О Боже! Я недоумеваю… Что я им сделал?..

Лена рассказала ему содержание газетного известия и Успенский понял причину…

— О, милый, что я за несчастная, что второй раз из-за меня ты подвергаешься смертельной опасности!..

— Но, Леночка, я готов и вовсе умереть или отдать жизнь свою по капле крови за тебя, мое солнышко.

Девушка, припав к его груди, тихо плакала.

— Но теперь ты мой, мой навсегда, милый… Не будем ждать, выздоравливай поскорее, ради Бога, и тогда… тогда уж никто нас не разлучит до гроба.

По весне Чупрунова и Филимонова судили. Они присуждены были на 3 года каждый в тюрьму с лишением прав.

Жаль было смотреть на бедную Варвару Ивановну, извелась она вся до последней возможности, куда девалась ее дородность и румянец щек. Когда был объявлен приговор суда, несчастная лишилась чувств и ее вынесли из зала. Сам Чупрунов за время предварительного заключения постарел на целых десять лет; голова его сделалась белой как снег, щеки осунулись, глаза потухли и все лицо избороздили резкие морщины. Трудно было узнать в нем теперь прежнего здоровяка. Он с кем он не разговаривал и только тихо плакал, глядя украдкой на свою несчастную жену.

Глава IX

Заключение

Прошло три года и многое изменилось в жизни действующих лиц этого рассказа.

Михаил Петрович Успенский вышел из больницы в первых числах декабря, а после крещения была его свадьба с Леной. Красавица-девушка сияла счастьем и окружающие с восхищением смотрели на прекрасную парочку.

Михаил Петрович недавно лишь возвратился из заграничной поездки и занял в университете профессорскую кафедру. По убедительной просьбе Варвары Ивановны он поселился в ее огромном доме вместе со старушкой-матерью своей. Дети Варвары Ивановны подросли и можно было видеть, какой лаской окружали они двухлетнего своего племянника Сашу — сына счастливой Леночки. А Леночка расцвела как пышный цветок и стала еще прекраснее.

По совету Михаила Петровича, торговля, так хорошо поставленная отцом, Белоусовым, продолжалась. Во главе этого дела стоял сам Успенский, который с помощью нанятого вновь опытного управляющего развил его до значительно больших размеров.

Иван Иванович Чупрунов не вынес несчастья и умер вскоре по приезде Успенских из заграницы. Варвара Ивановна смирилась со своей злосчастной долей. Она нашла утешение в любви дочери и зятя.