Малайский крис

— Пойдем-ка, Николай Иваныч, в гостиницу, попьем чайку, мне с тобой надо поговорить по душам.

С такими словами обратился однажды вечером Иван Иваныч к своему приказчику.

Сели на извозчика, поехали в ресторан. Заняли там отдельный помер; потребовали чая, винца, закусочки; стали благодушествовать.

— Вот что, Николай, — говорит хозяин, — парень ты деловой, да и собой молодец. Я тебе такую, братец, невесту выискал, что и во сне не видал ты этакой.

— Вот как!.. А нуте-ка, скажите-ка, кто такая?

— Да хоть бы моя падчерица, чем не невеста? А?..

— Елена Александровна! — удивленно воскликнул Филиппов и даже привскочил с места.

— Что, разве не нравится? хе-хе-хе… — лукаво подмигивая, молвил хозяин.

— Что вы, что вы, Иван Иванович, разве это возможно: такая красавица и с таким капиталом: да разве такого ей жениха нужно?

— Да что об этом толковать, а только, если хочешь жениться, то посватаю, согласен?

— Да я с величайшей радостью, только что-то не верится; нутка-с, вот оказия-то, ей-Богу…

— Ну, так слушай мои условия. По духовному завещанию она наследница в половинной части капитала и имущества. Капитала на ее долю приходится 250 тысяч да тысяч с 50 за половину дома должно очиститься; так что и выходит, все ее наследство определяется в полмиллиона, — понял?

— О, Господи Боже! пол миллиона… легко сказать.

— Только, братец ты мой, я рассчитал так, что с тебя будет и половины того, да. Так вот, если на половину согласен, то буду сватом…

— Господи! Да как же не согласен-то… Такое счастье… Да разве я стою того?

— Ну, так вот что: перед самым венцом у нас с тобой будет сделан расчет. Чистоганом ты получишь сто тысяч на руки и потом полтораста тысяч; магазин, что на Мясницкой, поступает в твою пользу. Торгуй, брат, разживайся; только из долга ты не получишь ничего. Расписку же ты даешь мне в получении все приданного целиком. Согласен, так по рукам; будем хлеб-соль с гобой водить.

— Как мне вас благодарить, благодетель мой, я уж и не знаю… буду вечно за вас Господа Бога молить…

Этот уговор между хозяином и приказчиком происходил за полгода до описанного здесь происшествия на Москворецкой набережной.

Елена Александровна знала Филимонова хорошо. Покойный отец ее ценил расторопного малого и отличал его от прочих. Он частенько говаривал, что из этого парня выйдет прок. И действительно, начав службу свою с мальчиков, Филимонов своей смышленостью и бойкостью выдавался из всех служащих. Теперь он получал 150 руб. в месяц и Чупрунов метил его в управляющие. Чупрунов подготовил свою жену так, что Варвара Ивановна в конце концов смотрела уже на Филимонова как на будущего своего зятя. Не раз она намекала Лене, о том, что пора девушке подумать и о своем гнезде. Перебирая в разговоре с ней знакомых молодых людей, она не находила между ними молодого человека, который был бы достоин ее Леночки. По ее мнению, все они были гуляки, моты, пьяницы. Причем не раз останавливала свой выбор на Филимонове.

— Вот, Леночка, — говорила она иногда, сидя вечерком на диване, обнявшись с дочерью, — счастлива была бы ты, если б вышла замуж за Николая Ивановича. Парень во всех статьях хороший, дельный, трезвый, умный и из себя картина.

Девушка отмалчивалась, а мать принимала это молчание за знак согласия.

Леночка не раз задумывалась о своей дальнейшей судьбе. Не красна была ее жизнь в родном доме. Она хорошо знала, что отчим недолюбливал ее. Добрая, простая мать вечно занята была домашними хлопотами и малыми детьми и редко дарила старшую дочь лаской, хоть и любила ее очень. Подруг у нее было мало по душе. Лена чувствовала себя одинокой и даже лишней в доме. Большинство из них были девушки полуграмотные, да и те все уже почти повышли замуж.

Хоть и получила Лена образование в гимназии, но куда она и к чему могла применить свои познания — она совершенно обеспеченная: идти в учительницы — значит отбивать кусок хлеба у нуждающихся. Чувство любви ей было незнакомо, а замуж рано или поздно она будет должна выйти.

Поневоле она задумывалась иногда о Филимонове. «Ну что ж, — рассуждала она, — и в самом деле молодой человек и красив, и умен, только, конечно, не так образован, как бы хотелось мне, — ну да, выйду замуж, так можно будет и позаняться его развитием. А то где ж, на самом деле, женихи-то? Положим, у меня приданое немалое, а потому в женихах недостатка не будет, да ведь все они льнут к деньгам. Нет, как ни раздумывай, а пожалуй, придется с мамой согласиться и выйти за Филимонова. Принц заморский за мной не приедет».

Вследствие таких рассуждений Лене казалось, что она любит как будто Филимонова. Согласия своего она еще не высказала, но уже и отчиму и матери думалось, что Филимонов будет скоро их зятем.

Филимонов стал бывать у Чупрунова частенько и запросто. Он ездил иногда с Леной в театр, гулял с ней по бульварам и занимал ее нередко интересными разговорами. Оставалось только сделать официальное предложение, но Филимонов всякий раз робел, не веря в свое счастье и все откладывая день от дня свое объяснение с невестой. Как вдруг случилось то, что девушка сразу изменила свои отношения к нему. Она до безумия полюбила красавца-студента, так самоотверженно бросившегося навстречу смертельной опасности ради ее спасения. Теперь только и дум ее было, что о чернооком красавце. Стала Лена избегать встреч с Филимоновым. При его приходе уходила в свою комнату, отказывалась от прогулок с ним, а если и случалось сидеть с ним за одним столом, то была молчалива, как камень.

Недоумевали и отчим, и мать, видя такую перемену в дочери, но еще более удивлялся тому сам жених Филимонов.

«Эх, — думал он, — придется, видно, сказать: „Сорвалось“. Говорит пословица: „Куй железо, пока горячо“, и правда. Ну, пеняй теперь, дурак, на себя, коли не умел взять в руки счастье».

Как-то раз, оставшись наедине в гостиной с Леной, Филимонов пытался заговорить с ней в прежнем тоне, но девушка, посмотрев на него как-то рассеянно, вдруг встала и, сказав: «Извините, мне некогда», вышла из комнаты.

Глава V

Клятва в бульварной аллее

Елена Александровна навещала больного не менее двух раз в неделю. Каждый раз больной встречал ее радостной улыбкой, и она, присев на табурет, начинала выкладывать покупки. Она обыкновенно приносила больному печенье, варенье, конфеты к чаю и случалось, что и сама выпивала с ним чашку.

Раза два она была у Натальи Петровны. Старушка занимала небольшой особнячок на одной из немноголюдных, окраинных улиц Москвы. В маленькой квартирке ее было так чисто, так уютно, а сама старушка так добра и приветлива, что Лена считала истинным наслаждением побыть часок-другой в милом уголке.

Прошло уже с месяц, как Успенский был привезен в больницу. Голова его заживала с каждым днем <и он> к своей радости замечал, что здоровье его быстро восстанавливается.

Однажды Елена Александровна была у него. Оба были веселы, шутили, смеялись; но вдруг Успенский сделался серьезен.

— Что с вами, Михаил Петрович, — тревожно спросила Лена, — вам, должно быть, опять вдруг занездоровилось?

— Ах, нет, Елена Александровна, я совсем почти здоров и доктор сказал, что на днях можно и на выписку. А по правде сказать, знаете ли, ведь своим быстрым выздоровлением я обязан вам более, чем доктору.

Лена покраснела от счастья и стыдливо опустила глаза.

А Успенский продолжал:

— Но, Елена Александровна, как только я вздумаю, что скоро я должен отсюда уйти, так сердце и заноет, заноет… Вот я привык вас видеть здесь и, когда входите в эту душную комнату, так будто солнышко ясное проглянет в ненастный осенний день и так хорошо, так легко бывает на душе от счастья. А тогда уже…

— А тогда мы все же останемся приятелями и будем видеться с вами, — проговорила быстро Лена. — Мы можем гулять иногда с вами по бульвару; можем, наконец, встречаться в театре…

— Ах, я желал бы как можно видеть вас чаще, Елена Александровна.

— Но я, наконец, могу и заехать иногда к вашей матушке, я уже была у нее два раза и мы очень полюбили друг дружку.

— Елена Александровна, — вдруг воскликнул Успенский, крепко сжимая руку девушки, — можете вы исполнить мою маленькую просьбу?

— О, еще бы, что возможно, все исполню, говорите.

— Приезжайте к маме в следующее воскресенье к вечерку — часа в четыре: я буду уже дома; о, какую радость вы доставите нам обоим.

— Обещаю непременно быть у вас в это время, а теперь прощайте, пора, — сказала Лена и встала. Молодые люди крепко пожали руки друг другу и расстались.

В воскресенье около трех часов Лена подъехала на извозчике к квартирке Успенских. Ее встретили оба, и мать, и сын. Хлопотливая старушка не знала, чем угостить свою гостью. Сейчас же на столе явился самовар, булки, сливки, а Успенский, накинув свой плащ, в минуту сбегал в лавку, принес печенья, варенья, конфет. Все оживленно говорили, смеялись, шутили. Лицо Михаила Петровича сияло от счастья, а Лена часто останавливала на нем свой восторженный взгляд.

Было уже около пяти, когда Лена стала собираться домой. Успенский вызвался сопроводить. Сели на извозчика, поехали. Около С-го бульвара Лена приказала извозчику остановиться: дом был уже недалеко.

— Пройдемтесь немного по бульвару, — сказала Лена, — погода такая чудная и еще не поздно.

Погода действительно была восхитительная. Днем выпал снег, а к вечеру стало примораживать и свежий воздух действовал ободряюще. Молодые люди тихо пошли по боковой аллее бульвара. Гуляющей публики было очень мало.

Густая аллея, еще не совсем освободившаяся от желтых листьев, была тениста. И вот в ее сумраке на одной из уединенных лавочек Успенский и Лена присели.

После веселого их разговора, вдруг оба замолчали. Потом Лена, обратясь к своему собеседнику, сказала:

— А знаете, Михаил Петрович, меня сватают…

— Ну, и что же, идете? — тихо, но порывисто спросил Успенский.

— Сначала хотела идти, но потом, с тех пор, как… — и Лена оборвала.

— А потом, потом… Говорите же дальше, Елена Александровна.

Лена помолчала минуту и, наконец, собравшись с духом, тихо, но отчетливо прошептала:

— С тех пор, как полюбила вас.

Но она не окончила, как Успенский стремительно взял ее за руки и, заглядывая в глаза ей, страстно сказал:

— Милая моя Лена, счастье мое!.. и это не сон, о Боже!..

Они прильнули друг к дружке и слились в страстном долгом поцелуе. А Лена шептала: «О, как люблю я тебя, мой сокол и какое блаженство быть любимой таким, как ты…»

— Но что, если твои родители против твоей воли отдадут тебя за того… — тревожно молвил Успенский, покрывая ее руки поцелуями.

— Нет, нет, никогда этого не будет и я клянусь тебе, что буду твоя или ничья. Да и какое право имеют они?.. Отец не родной, а мама души во мне не чает… Да и, наконец, через два с небольшим года будет мое совершеннолетие и тогда я свободна, богата; у меня полмиллиона денег будет.

— А-а, — грустно протянул Успенский и склонил голову, к удивлению девушки.

— Но что с тобой, милый, почему ты вдруг опечалился? — тревожно спросила Лена.

— Милая, ты так богата, но ведь я ничего не могу дать, кроме своего имени. Я ничего не имею, кроме должности профессора в будущем.

— Ах, Михаил, ну к чему это ты заговорил так, ведь я отдаю тебе свою душу, тело, неужели же деньги имеют при этом большое значение? возьми их! ты такой умный, можешь употребить их с пользой для обездоленных людей.

И молодая девушка в страстном порыве снова прильнула воспаленными губами к своему милому.

Глава VI

Заговор трех злодеев

— А знаете, Иван Иванович, я догадываюсь, почему Елена Александровна изменилась ко мне, — сказал однажды Чупрунову приказчик Филимонов, улучив свободную минуту в магазине.

Тот вопросительно посмотрел.

— Ну-ка, скажи, в чем тут дело?

— Дело простое. Иван Иванович, Елена Александровна любит другого.

— Как так, ты почем знаешь?

— Да видел ее два раза на С-ком бульваре: со студентом гуляла под ручку. Ну, известное дело, человек ученый, да и красавец, можно сказать писаный, — не мне, мужику, чета.

— Не бывать тому, чтобы она из моей воли вышла! — воскликнул Чупрунов, ударив о прилавок кулаком, и вышел из магазина.

В тот же день Иван Иванович после обеда не лег спать, как это он делал почти всегда, а лишь только Лена вышла на прогулку, собрался и он. Пройдя до ближайшей площади, он зашел в ресторан и выпил кофе с коньяком. Ему надо было выиграть время. С полчаса спустя он шел уже по бульвару. Он издали заметил Лену и идущего с ней рядом высокого плечистого студента.

— Да, красив шельмец очень, просто картина, а плечища- то какие, где тут Филимонову равняться, далеко, как до звезды небесной. Вот уж пара с Леной-то, так пара — на редкость.

Лена тоже заметила отчима, но нимало не смутилась и, поравнявшись с ним, весело спросила:

— Куда это вы, папа, спешите?

— Хе-хе-хе… А вот, тоже погулять захотелось и мне, старику, — захихикал Чупрунов, лукаво подмигивая глазом, — погодка то какая, а? — благодать… Имею честь кланяться, — обратился он к студенту, приветливо пожимая ему руку. Тот отрекомендовался. Потом Чупрунов простился и пошел далее.

Вечером, в одном из отдельных кабинетов первоклассного загородного ресторана, Чупрунов вел беседу с приказчиком своим Филимоновым.

— Да, Николаша, соперник твой, брат, парень опасный; не на шутку, знать, вскружил девчонке голову. Из-за него она и нос от тебя теперь воротит. Надо, дружище, действовать, а то оба мы с тобой можем на бобах остаться. Этот студент, наверное, юрист какой-нибудь, значит, касательно наследств-то дока, слопает денежки, как пить даст.

— Как же нам быть-то теперь, Иван Иваныч?

— Надо подумать, приятель, как бы это девчонку отворотить от него. Ну-ка, выпьем, авось в голове мозгов не прибудет ли?

Выпили изрядно.

— Вот что, Николай, не лишаться же в самом деле нам с тобой полумиллиона, так, аль нет я говорю?

— Так-то так, Иван Иваныч, да ведь что будешь делать, насильно мил не будешь, да и силком ее не выдашь, не такая девка.

— Н-да, это правду ты говоришь, что силком ее не выдашь, но ежели, к примеру сказать, можно воспрепятствовать ей теперь выйти замуж за студента, то ведь кто ж ей запретит дождаться совершеннолетия, а оно не за горами: через два с небольшим года она будет вольный казак и тогда за кого хочет, за того и выйдет, хоть за водовоза… Тогда уж ничего с ней нельзя будет поделать и прощайте наши денежки… Вот что я думаю, дружище, надо нам избавиться от этого студента…

— Это каким же образом?

— А ухлопаем его и баста…. Что ты скажешь на это? Поработать можно, брат, из-за полмиллиона. Что, так ли?

— Так-то оно так; да как это сделать-то?

— Э, друже, я ужо понадумал кое-что, только ты заодно ли со мной будешь?

— Что ж, я сам себе не враг, Иван Иванович, было бы из-за чего только рисковать.

— Ну, так слушай. Завтра, так часу в пятом, будь ты здесь и сиди в общем зале, а я может быть, залучу этого студента сюда. Познакомимся, выпьем вместе как следует, а потом наймем четырехместную и поедем за город куда-нибудь кататься, ну, хоть на Ходынское поле. Ты возьми с собой револьвер и я тоже. Нет, впрочем, будут слышны выстрелы, надо, чтобы тихо было, лучше кинжалы возьмем… ну, и сбросим его в поле… Только надо подкупить извозчика какого- нибудь поголоворезистей, а там и концы в воду, и деньги наши… Нет ли у тебя на примете сорванца какого-нибудь, чтобы согласился нам помочь? Дай ему сотни три, а то и пять, да потом пообещай столько же, как сладим дело-то. Идет, что ль?

— Идет, согласен, только вот насчет сорванца-то как… А, постой, — вспомнил одного такого, пожалуй, и подойдет. Завтра же разыщу его и все сообщу вам…

Злодеи выпили еще и распростились.

Глава VII

Опять со смертью встреча

Чупрунов воротился домой не поздно. После ужина он позвал жену в свой кабинет и сказал ей:

— Вот что, Варя, я сегодня встретил Елену на бульваре, она гуляла с каким-то студентом красивым. Он-то, я думаю, и вскружил девке голову, что она и глядеть не хочет на Филимонова. А тот говорит, что видел ее и сам раза два, под ручку, дескать, с ним ходила; людей стыдно, пропадет девка; надо будет принять меры.