Помоги проекту - поделись книгой:
Звук, как мне показалось, донесся из каверны под домом. Волосы встали дыбом у меня на голове — какое-то животное умирало там в страхе и боли. Крики звучали недолго: наступила внезапная тишина.
— Боже! — прошептал я. — Что это было?
— Полагаю, — весело улыбнулся профессор, — что это был вол.
Мне тотчас вспомнилась странная история, которую рассказал Кали. Может быть, чернокожий болтун все же не врал? Тайна оказалась более непроницаемой, чем я полагал вначале. Мое любопытство взяло верх над страхом.
Мы шли по темному коридору, и я так и эдак обдумывал все, что видел в этом доме и слышал о профессоре. Перед глазами мелькали извивающиеся твари в стеклянном ящике, я будто снова слышал ужасный крик вола. Какой еще чудовищный кошмар ждет меня впереди?
— А теперь, если не возражаете, — обратился ко мне профессор, — мы посмотрим мою коллекцию насекомых.
Он остановился и потянул за веревку, привязанную к крышке люка. Люк внезапно распахнулся, показав черный зев. Я увидел первые ступени лестницы, уходившей куда-то во тьму.
— Мы оставим люк открытым, чтобы было светлее, — сказал ученый и стал осторожно спускаться по деревянной лестнице. С некоторым опасением я последовал за профессором, стараясь держаться поближе к нему. Крик умирающего вола все еще звучал у меня в ушах, и я никак не хотел терять из виду своего провожатого. Три ступени, четыре, пять… В эту секунду я услышал шаги в коридоре наверху и, подняв голову, увидел в квадратном отверстии люка белое как полотно лицо Ирен.
— Скотт! — прошептала она. — Назад! Возвращайся!
Она еще что-то говорила, когда ее рот зажала огромная черная рука. Я мельком заметил громадного негра. Его лицо искажала гримаса злобы и ярости. Я бросился вверх по лестнице — и вдруг крышка люка с громыханием захлопнулась. Я очутился в темноте, а профессор вцепился в меня. Я отчаянно отбивался и начал уже одолевать жилистого невысокого ученого, но неожиданно повис над темным провалом. Что-то словно потянуло меня вниз — и я упал, а надо мной раскатился безумный смех профессора. Что-то странно мягкое и похожее на подвешенное в воздухе сплетение шелковых канатов остановило мое падение. Я повис в этой сети; наверху открылся люк, и в отверстии показалось лицо профессора.
Так значит, это и есть яма! Я задергался, стараясь высвободиться из спутанных канатов. В мозгу отдавался эхом сдавленный крик Ирен, я боролся, но все было напрасно. Шелковые канаты, опутывавшие руки и ноги, были толщиной с большой палец и держали меня стальной хваткой. Когда глаза немного привыкли к полутьме, я прекратил бороться.
Профессор склонился над краем ямы и закричал мне дрожащим от ярости, издевательским голосом:
— Глупец! Жалкий глупец! Ты хотел украсть у меня дочь? Ее, будущую принцессу мира! О, я знаю таких, как ты, и теперь я увижу, как ты умрешь! Скоро ты познакомишься с моей коллекцией
Из дальнего угла на меня уставилась в полутьме пара громадных фосфоресцирующих глаз. Еще глаза, еще… Они появлялись, словно по волшебству, из какой-то черной бездны, куда уходила эта яма. Затем я увидел, чем было покрыто ее дно… Кости! Кости коров, быков, овец… В сети надо мной покачивалась обглоданная туша крупного вола. Я оказался в паутине чудовищного паука!
Я закричал и услышал в ответ раскатистый смех безумца наверху. Насекомые! Боже! Огромные, раздутые, отвратительные гигантские пауки следили за мной из своих жутких логовищ. Я снова попытался высвободиться, но лишь еще больше запутался в паутине и лишился сил. Чудовища начали медленно приближаться. Паутина задрожала, как будто по ней заскользило что-то тяжелое. Справа, над собой, я увидел одного из ужасных пауков. Его многочисленные глаза рассматривали меня, чуть ниже торчали клыки, блестя, как полированное эбеновое дерево. Чудовище раскачивалось на паутине и готово было броситься на меня. Я в ужасе закричал. Паутина снова задрожала. Я закрыл глаза и стал ждать жуткого удара когтей.
Даже сейчас, джентльмены, у меня подгибаются колени и к горлу подступает комок, когда я слышу жужжание мухи, угодившей в паутину. Не знаю, почему я не потерял сознание — может быть, я испытывал слишком сильный ужас. Думаю, монстр прыгнул бы на меня в ту же секунду, но у противоположной стенки ямы, как голос надежды, прозвучал крик. Я обернулся. Это была Ирен. Она спускалась в яму по лестнице, которая вела к большому люку наверху — несомненно, оттуда и был сброшен вол. В руке Ирен держала топор.
— Оставь меня! — закричал я, вне себя от страха при мысли о грозящей ей опасности. — Тебе меня не спасти! Назад! Назад!
Но она продолжала спускаться, и огромная тварь надо мной повернулась на своих громадных лапах в ее сторону. В этот миг я услышал яростный вопль профессора. Он спускался в яму с другой стороны по веревочной лестнице и кипел от бешенства.
Громадный паук снова повернулся ко мне. Я почувствовал, как его лапы вцепились в удерживавшую меня паутину. Монстр был весь покрыт шерстью, как огромный медведь, хотя свет не видывал таких отвратительных, тошнотворных медведей! Я чувствовал себя рыбешкой, которую вот-вот проглотит жирный осьминог. Но паук все медлил. Он стал озираться, как будто не мог решить, наброситься ли на Ирен или на профессора.
Ирен успела ко мне первой. Ее топор засверкал в воздухе, рассекая канаты. И тогда ужасный монстр набросился на нее. Паук свирепо летел вперед, как распрямившаяся стальная пружина… и встретил топор Ирен. Лезвие топора погрузилось в ужасную плоть. Я выхватил у Ирен топор и начал добивать жуткую тварь. Паук корчился в агонии, путаясь в собственной паутине. Я бил снова и снова, а затем, чувствуя отвращение и тошноту, отбросил топор. Ирен прильнула ко мне и заплакала.
— Быстрее! — закричал я, отворачиваясь от предсмертных судорог чудовища. — Твой отец! Смотри!
Несчастный профессор был прижат к земле жутким туловищем другого паука, который прыгнул на него, пока я был занят своим врагом. Я схватил топор и побежал к нему, уклоняясь от коварной паутины. Подскочив, я изо всех сил огрел топором дьявольское насекомое. Оно в ярости кинулось на меня. Я увидел над собой чудовищные клыки и ударил снизу вверх. Мой удар достиг цели, но я не успел заслониться от ядовитых клыков. Что-то распороло мою левую руку, как острая бритва, и умирающий паук, вытянувшись, сбил меня с ног. Я ощутил на шее холодное дыхание, грудь будто обвило что-то дряблое и мягкое. На мгновение я потерял сознание.
Следующее, что я помню — это ощущение, что с меня сняли какой-то громадный груз. Я застонал и сел. Ирен помогла мне встать на ноги. Она была спокойна, хотя не далее как в трех футах от нас лежало мертвое тело профессора. Я опоздал, и паук успел завершить свою смертоносную работу. Ученый был убит существом, созданным в результате его собственных безумных экспериментов. Мы спаслись вовремя — я чувствовал, что и сам сойду с ума, встреться нам еще один паук.
В коридоре Ирен впервые заметила мою рану.
— Скотт! — вскричала она. — Посмотри!
Моя рука страшно раздулась, и прямо у меня на глазах синеватая опухоль подбиралась к локтю. В горячке боя я забыл о ране, нанесенной клыками паука. Я был обречен.
Ирен все еще держала в руке топор — и пока я стоял там, весь дрожа, она подняла глаза к небу, моля о мужестве. Я прочел ответ на ее лице. Ей не пришлось ничего говорить — я сам подставил под топор раздутую руку.
Да, джентльмены, ей понадобились три удара, чтобы отрубить мне руку. Не знаю, сколько вытекло крови. Я очнулся в тряской повозке, запряженной волами. Мы ехали к ближайшему врачу. Туземец погонял волов, моя голова лежала на коленях Ирен, и я чувствовал себя прекрасно. Я оглянулся и увидел на фоне вечернего неба красное зарево. Рабы подожгли дом профессора и бежали.
Судя по тому, что мы впоследствии узнали, пауки погибли в огне, и с того дня я никогда не видал паука больше моей ладони. Честно сказать, и не хотел бы увидеть.
Мы с Ирен поженились в Каире и, как только я оправился, уехали в Англию.
На этом заканчивается мой рассказ, джентльмены. Можете верить, можете не верить… Официант! Будьте добры, еще бутылочку вермута!
ПИОНЕРЫ ПАИКС-ПИКА
Был примерно конец июня, и вечер был прекрасен — такие вечера случаются в Колорадо в это время года. Я хорошо запомнил тот вечер. Бросив карты, я встал из-за стола и вышел на свежий, прохладный воздух.
Над головой невероятно ярко светили звезды, а небо было таким чистым, что казалось, можно было услышать, как они мерцали. Луна еще не взошла над могучими пиками, которые вздымаются в небеса, постепенно исчезая в густых слоях облаков, по ночам же словно прикасаются к низко висящим светилам. Но в небесах понемногу расширялось гало, и луна собиралась бросить свои лучи с вершин высочайших пиков на городок, прикорнувший у подножия величественного хребта и сейчас погруженный в дремоту. Ни единый звук не нарушал тишину. Даже дома будто спали.
Я вновь окунулся в разгоряченную и дымную атмосферу бара, где мои товарищи, устав от карточной игры, вели какой-то тихий разговор. Только тогда я заметил странного пожилого незнакомца, сидевшего в одиночестве у окошка в дальнем конце помещения. Окно было открыто, и он невидящим взглядом смотрел на улицу, отрываясь от своих мыслей лишь для того, чтобы выдохнуть большой клуб дыма. Я сел рядом с товарищами и вопросительно глянул на старика.
— Пришел минут пять назад, — сказал один.
— Кто он такой?
— Какой-то ненормальный, похоже. Сидит и почти не шевелится.
В баре в это время были только мы и старик.
— На что он уставился? — спросил кто-то.
— На Пайкс-пик[10], думаю, — ответил Ватсон, тот самый, кто назвал старика «каким-то ненормальным».
Хотя мы говорили тихо, «ненормальный», как видно, услышал наш разговор. Он повернулся к нам и нахмурился. Затем снова отвернулся, вернувшись к своему бдению. Ватсон со значением постучал себя пальцем по лбу. Разговор перешел на другую тему, после на третью, и наконец мы заговорили об американских обычаях и нравах, Америке в целом и американской природе и ландшафтах.
— Интересно, кто первым взошел на Пайкс-пик? — спросил Ватсон, обводя нас глазами.
— Не Пайк, это точно, — ответил кто-то, где-то об этом читавший. Кажется, Нортон. — Говорят, это был… Эй, ребята, смотрите!
Незнакомец поднялся с места и медленно, крадущейся походкой приближался к нам. Его глаза были странно расширены. Когда он подошел, мы машинально повернулись к нему. Перед нами стоял громадный человек ростом намного выше шести футов. Ему не могло быть больше пятидесяти лет, хотя выглядел он на все шестьдесят.
У него были седые и довольно длинные волосы. В молодости он был, очевидно, хорош собой, но сейчас его лицо, шея и руки были изуродованы бесчисленными запавшими пятнами, которые чем-то отдаленно напоминали оспины. На нем была старая грязно-коричневая одежда, шапка из енотовой шкуры, прочные ботинки и кожаные гетры.
— Кто, вы сказали, первым взошел на Пайкс-пик? — спросил он грозным и звучным голосом. Он опустился на стул напротив меня и, глядя мне прямо в глаза, с подчеркнутой важностью поставил локти на стол и оперся подбородком о кулаки. Нортон, которого он прервал, пришел на помощь.
— Если не ошибаюсь, это был…
—
— Я знаю только то, что читал и что мне рассказывали, — ответил Нортон.
— А вы бывали на Пайке-пике?
— Да.
— Значит, побывали на вершине?
— Да.
— И что вы заметили? Что вас больше всего поразило там, на высоте пятнадцати тысяч футов?
— Хм… Вид был замечательный.
— Да-да, я знаю — замечательный, великолепный, восхитительный вид. Но что еще вы видели?
Незнакомец помолчал.
— Нет, он должен быть там… — пробормотал он, — ну конечно, он еще там…
Нортона вдруг осенило. Он клянется, что до сих пор не знает, как пришел к этому озарению.
— Вы имеете в виду камень?
Выражение лица незнакомца мгновенно изменилось, и он обвел нас вполне разумным взглядом.
— Так камень
— Ну конечно, камень там, — одновременно ответили Нортон и Ватсон.
— Кому бы понадобилось его уносить? — добавил Ватсон, бросив на нас многозначительный взгляд и сдерживая улыбку.
Несчастный полоумный бродяга возбудил наше любопытство. Нортон решил его успокоить.
— Я могу слово в слово процитировать надпись на камне, — сказал он.
— Пожалуйста! Прошу вас! Что там написано?
— Надпись гласит: «Этот камень воздвигнут в память Уильяма Доукинса, Джеймса Вестона и Уолтера Хиллиера, пионеров Пайкс-пика, которые были съедены горными крысами[11] в попытке покорить эту вершину».
— Ага! — воскликнул он с большим облегчением. — Рад, что камень там, очень рад. Вам известно, что случилось с моими друзьями, с этими пионерами?
Он на глазах успокоился, разум будто вернулся к нему.
— Нет. Расскажите, — сказал Ватсон, беспечно выдохнув над столом дым. — Но прежде всего, что будете пить, сэр? И не хотите ли сигару?
— Бренди, — вскричал незнакомец. — Бренди, и я вам все расскажу, все!
Мы сгорали от любопытства. Незнакомец явно не был заурядным бродягой. К тому же он был трезв, а если и тронулся умом, что было очевидно, то знавал и периоды просветления. Сейчас, по всему судя, как раз наступил один из них.
Незнакомец с вызывающей медлительностью набил трубку. Разлили бренди. Мы заметили, что незнакомец наполнил свой стаканчик на три четверти. Луна осветила в это время вершину знаменитого пика, и с нашего места был ясно виден силуэт грандиозной горы. Ватсон указал на нее незнакомцу. По лицу нашего собеседника пробежала странная, горькая улыбка. Мы впервые увидели, как он улыбается. Он вздохнул, но не произнес ни слова и вновь посмотрел на гигантский пик.
— Пайк не сумел бы, не смог бы добраться до вершины. Он пытался это сделать несколько раз. Кончилось тем, что он взобрался на холмик поблизости от сталактитовых пещер у подножия моей горы, указал на вершину и сказал: «Ни один из смертных никогда не взойдет на этот пик!»
Он снова помолчал.
— Но мы —
«И все-таки вы глупцы, — сказали они. — Вы оттуда не вернетесь. Вы не знаете, с чем встретитесь в этих горах. Вы же помните, что сказал по возвращении Пайк. Вы знаете, что он рассказывал. А были ведь еще вещи, о которых он никогда не рассказывал».
«Не ходи! Останься!» — умоляла моя бедная жена.
Я любил жену, но силой отстранил ее от себя. От успеха нашего предприятия зависело благополучие не ее одной, но тысяч людей. Я сказал это жене, чтобы утешить ее. Мои товарищи — да помилует Господь их души — были холосты. «Ты женат, — все время повторяли они, — ты не должен идти с нами». Но меня никто не мог отговорить. Рано утром мы тронулись в путь. Мы запаслись оружием, едой и водой на много дней похода. Взяли самое необходимое снаряжение. Все приходилось нести на себе. Мы знали, где и почему Пайк потерпел неудачу. С нами такого не будет.
Прошла неделя, мы значительно продвинулись, но столкнулись с немалыми трудностями. Восхождение было крайне тяжелым, но на нашей стороне были решимость, сила и мужество. Мы ожидали встретить препятствия, и гора нас в этом смысле ничуть не разочаровала. То нам приходилось обходить колоссальные валуны, то нас задерживали не обозначенные ни на каких картах водопады и пропасти. Растительность была такой густой, что местами мы были вынуждены буквально прорубаться сквозь нее. Все это страшно мешало восхождению. Существовали и неизвестные опасности, на которые намекал в свое время Пайк. Среди валунов могли таиться неведомые змеи и другие рептилии; мы могли забрести в заросли ядовитых растений, какие повсюду встречаются в Южной Америке, могли… мы и сами не знали, что нам могло грозить. Конечно, это нас не останавливало.
Он прервал рассказ и отхлебнул большой глоток бренди. Напиток оживил его. Глаза незнакомца заблестели.
— Так прошли две недели. Мы все больше привыкали к трудностям и научились справляться с ними. Многие препятствия, на первый взгляд непреодолимые, оказались не такими сложными. Мы поднимались все выше — и соответственно поднималось наше настроение. За время восхождения мы раз или два видели далеко внизу, в долине, этот городок, который называется теперь Колорадо-Спрингс, и деревню Маниту. В те дни это были крошечные селения. С высоты они выглядели как шахматные доски на гигантских просторах прерий. А мы продолжали подъем — все выше, и выше, и выше.
Не помню точно, когда окружение начало заметно меняться. Вместо скал и чернозема нам стали попадаться большие участки песка. Кусты и трава оставались густыми, но тут и там лежали вповалку тысячи и тысячи стройных сосен, как видно, поваленных ужасной бурей — бури в этих горах валят деревья, как жатвенная машина стебли кукурузы. Временами мы набредали на широкие открытые участки, где раньше шумели водопады и разливались озера. Выше, понятно, стало холоднее, воздух сделался более разреженным, растительность более редкой, деревья уменьшились в размере. Даже валуны стали меньше. Выглядело все так, как будто их вытолкнула на поверхность в доисторические времена какая-то колоссальная сейсмическая деятельность, причем некоторые одновременно были растерты в пыль.
«Вы заметили, — спросил как-то на привале один из моих товарищей, — сколько здесь насекомых? И крыс стало больше, а серых белок почти не видно».
Поделиться книгой: