Помоги проекту - поделись книгой:
Выдвижению Комиссарова на этот ответственный пост помимо хорошего знания математики способствовало так же знание иностранных языков (важное достоинство при работе с иностранной агентурой) и отличные организаторские способности.
Работа по расшифровке дипломатической переписки иностранных посольств была организована исключительно конспиративно (малейшая неудача могла вызвать европейский скандал) и была чрезвычайно сложной. Впоследствии, отвечая на вопросы Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, Комиссаров так охарактеризовал результаты этой деятельности: "Все документы, получаемые от агентов, доставлялись ко мне на конспиративную квартиру, где я жил под видом иностранца. Там их фотографировали и наутро уносили в Департамент полиции МВД. По линии МВД императору ежедневно посылались один-два доклада на основании контролируемой посольской переписки".
Так, известно, что во время заключения Портсмутского мира с Японией, отделение Комиссарова узнавало американские условия раньше, чем посол США в Санкт-Петербурге.
За работу в секретном бюро Комиссарову присвоили звание подполковника Отдельного Корпуса жандармов, и в этом звании уже в апреле 1908, он принял участие в I съезде начальников районных охранных отделений, находясь на тот момент в должности помощника начальника Петербургского охранного (Северного районного охранного) отделения.
В 1909–1915 годах Комиссаров занимал посты начальника Енисейского, Пермского, Саратовского, Вятского губернских жандармских управлений. В октябре 1915, был назначен начальником Варшавского губернского жандармского управления, которое вскоре было эвакуировано из Варшавы и расформировано после отступления русских войск из Польши.
Вернувшись в конце 1915 года, в Петроград, Комиссаров становится помощником начальника Петроградского охранного отделения и назначается заведовать охраной Григория Распутина. В результате интриг вокруг Распутина (а именно, после фактического отказа Комиссарова, выполнить поручение министра внутренних дел А. Н. Хвостова организовать убийство Распутина и последовавшего за этим скандала), в марте 1916, Комиссаров был отстранён от охраны Распутина и получил назначение градоначальником города Ростов — на — Дону. В августе 1916, был уволен в отставку в чине генерал-майора артиллерии.
После Февральской революции был арестован, находился в заключении сначала в Петропавловской крепости, а затем на гауптвахте, устроенной в бывшем помещении штаба Отдельного корпуса жандармов на Фурштадтской улице, № 40. Допрашивался Чрезвычайной следственной комиссией. Находясь в заключении Комиссаров свёл знакомство в большевиками, оказавшимися в тюрьме после их июльского выступления. Когда большевики были освобождены, они попросили министра юстиции Временного правительства социалиста Малянтовича освободить и Комиссарова. По другим данным Комисаров вступил в контакт с большевиками ещё после Первой Русской революции.
После прихода большевиков к власти участвовал в организации оперативно-розыскной деятельности, а так же создании шифровальной и дешифровальной (криптографической) службы в составе Всероссийской Чрезвычайной Комиссии.
В 1920 году, Комиссаров был отправлен руководством ВЧК для ведения разведки в Германию, где выдавал себя за представителя генерала Врангеля. Он обманул нескольких баварских монархистов, сообщив им, что Врангель хочет создать единый фронт с Германией. Поехав с баварцами якобы в Крым, к Врангелю и получив от них под фальшивым предлогом 100 000 марок, Комиссаров отстал от них в Будапеште. Баварских же монархистов, которые всё — таки добрались до Крыма, Врангель принять отказался, так как он никогда не давал Комиссарову никаких поручений.
В 1921–1922 годах Комиссаров работал по заданию ВЧК в Болгарии, где благодаря его влиянию болгарское правительство провело целый ряд арестов белоэмигрантов из бывшей армии генерала Врангеля.
Продолжая в 20-е годы находится в Европе, Комиссаров, по заданию ОГПУ занимается организации широкой кампании по дезинформации и дискредитации белоэмигрантского движения, став одним из главных теоретиков постановки такой работы. Только после раскрытия белыми эмигрантами его действительной роли, Комиссарову и его помощнику Чайкину пришлось уехать из Европы в Америку с тем же заданием. Находясь в США, Комиссаров публикует в 1930 году воспоминания. Погиб в Чикаго 20 октября 1933 года, попав под трамвай. Возможно, что это было убийство.
При рассмотрении особенностей кадровой политики как при создании ВЧК, так в годы её последующей деятельности, возникает вопрос почёму всё же при формировании, как центрального аппарата ВЧК, так и местных ЧК хотя бы на губернском уровне, практически не использовались кадры дореволюционных органов партийной безопасности в лице членов существовавших в период 1908–1914 годов, как в ЦК РСДРП (б), так и её губернских комитетов "Комиссий по борьбе с провокацией"? Ведь большая часть партийцев работавших в этих комиссиях дожила до прихода своей партии к власти.
Результатом, отсутствия чёткой кадровой политики при создании ВЧК стало то обстоятельство, что кроме морально разложившихся и порой с уголовным прошлым, а так же часто просто психически ненормальных людей (особенно это касалось городских и уездных ЧК), среди сотрудников органов ВЧК вплоть до её центрального аппарата было немало враждебных к Советской власти и РКП (б) людей, а так же большое количество агентов иностранных и белогвардейских разведок.
Не буду, по данному поводу повторяться про левых эсеров, служивших в ЧК, поскольку до начала подготовки антибольшевистского переворота руководством партии левых эсеров, они служили в ВЧК достаточно честно и на переворот пошли подчиняясь партийной дисциплине. Поэтому, возьмём для одного из примеров, один из фрагментов из воспоминаний не раз здесь упомянутого одного из основателей ВЧК Якова Петерса.
В своих воспоминаниях Петерс, почему — то, смог вспомнить только один случай вражеского проникновения в центральный аппарат ВЧК. Это было в 1918 году (число и месяц Петерс в своих воспоминаниях не привёл), когда, в ходе ареста одной из анархистких террористических организаций, на её конспиративной квартире, было обнаружено мощное взрывное устройство, которое в здание ВЧК должен был доставить один из оперативных сотрудников центрального аппарата ВЧК и затем установить в той комнате рядом с которой должно было происходить очередное заседание Коллегии ВЧК. В связи с этим делом была так же обвинена в сотрудничестве с анархистким подпольем и арестована одна из машинисток центрального аппарата ВЧК. ("Особое задание"… — с. 19–20).
Что касается агентов белогвардейских разведок в центральном аппарате ВЧК, то самым известным из них являлся Владимир Григорьевич Орлов — бывший царский, а затем белогвардейский контрразведчик. В январе 1918, генерал М. В. Алексеев — командующий, только что созданной на Северном Кавказе белогвардейской "Добровольческой армии", направил его в Петроград с разведывательным заданием. Вскоре находясь в Петрограде, Орлов сумел стать председателем Центральной уголовно-следственной комиссии ВЧК и даже войти в доверие к самому Ф. Э. Дзержинскому.
Находясь в центральном аппарате ВЧК, Орлов создал тайную антибольшевистскую сеть и кроме работы на разведку "Добровольческой армии", наладил контакты с английской, немецкой и французской разведками. После возникшей в октябре 1918, угрозе разоблачения с помощью немецкой разведки бежал из Москвы в Одессу. (В. Г. Орлов "Двойной агент. Записки контрразведчика" — М.: "Современник", 1998).
Прибыв в Одессу В. Г. Орлов 6 февраля 1919, был назначен начальником контрразведывательного отделения штаба командующего войсками Добровольческой армии Одесского района.
Отделение под руководством Орлова добилось крупных успехов, которые приписывались неутомимому усердию его начальника: в Одессе практически в полном составе были разгромлены подпольная большевистская организация и Одесское отделение Иностранного отдела ВЧК.
Сидней Рейли упоминал, что Орлов в своей работе в Одессе не придерживался формальной правовой процедуры — дела арестованных им большевистских агитаторов не всегда передавались судебным органам. Манеру работы Орлова в этот период Рейли описывал как "очень решительную".
Перед занятием большевиками Одессы в апреле 1919, Орлов эвакуировался в Константинополь (Стамбул), затем в начале мая 1919, прибыл в Екатеринодар (ныне Краснодар), где ему предложили поучаствовать в работе комиссии по реформе контрразведывательных органов Вооруженных Сил Юга россии (ВСЮР). На основе рекомендации этого органа произошла реорганизация спецслужб. В сентября 1919, Орлова прикомандировывают к управлению генерал-квартирмейстера Вооруженных сил Юга России (ВСЮР), а 2 декабря 1919, он принял должность начальника контрразведывательной части особого отделения отдела Генерального штаба ВСЮР от профессионального разведчика и контрразведчика полковника Р. Д. Мергина, который стал его заместителем.
После разгрома Деникина — Орлов стал руководителем одной из контрразведок армии генерала Врангеля. На этом посту он добился существенной реорганизации белогвардейских спецслужб, последовательно вёл контрразведывательную работу против ВЧК и Коминтерна, перенеся её главным образом за пределы территории бывшей Российской империи.
В мае 1920, Орлов с документами на имя "ксендза Орбанского" совершил секретный вояж по Европе (Варшава, Рига, Таллин, Каунас, Париж, Лондон), где попытался создать разведывательные группы. Статус Орлова как врага советской власти подчёркивает факт создания в ЧК отдельного агентурного дела "на Орлова и разведку Врангеля".
После поражения Врангеля — Орлов с 1920 года на долгое время поселился в Германии, продолжив борьбу с большевизмом. В частности, в Берлине он выступил с идеей создания "Белого интернационала" (организации, в задачи которой входила "регистрация и тщательный надзор за выезжающими из Совдепии агентами"), был принят на работу разведслужбой Веймарской республики в качестве эксперта. За это время сыграл большую роль в разоблачении так называемой "германской ЧК", состоявшей из агентов Коминтерна.
В 1929 году Орлов, в результате проведённой Иностранным отделом ОГПУ операции "Фальсификатор") был подвергнут в Германии суду за попытку продать компромат на американских сенаторов Уильяма Бору и Джорджа Норриса (William Borah и George Norris), выступавших за признание СССР со стороны США и установление между ними дипломатических отношений.
После прихода к власти в Германии нацистов, Орлов эмигрировал в Бельгию, где в 1939 году был задержан и отправлен в концлагерь, где и погиб в 1941 году.
По другой версии, многочисленные запросы советской стороны в Германию о выдаче Орлова не были удовлетворены, но в 1930 году он, опасаясь выдачи Советскому Союзу, уехал с рекомендацией от В. Л. Бурцева в Бельгию, где открыто жил до конца 30-х годов (то есть Орлов не бежал от нацистов, хотя и испытывал сильную неприязнь к нацистской идеологии и даже в 1932 году был обвинён национал — социалистами в деятельности, направленной против НСДАП). По этой версии, Орлов был арестован германской службой безопасности (СД), в начале немецкой оккупации Бельгии, то есть после мая 1940 года (массовые аресты русских в Бельгии произошли осенью 1940 года), и, по некоторым данным в ходе допросов подвергался пыткам.
Несмотря на противоречивые сообщения о его отправке в немецкий концлагерь или получении "хорошей работы" в Абвере, нет сомнений в том, что он был убит выстрелом в затылок, а его тело было обнаружено в Берлине (Тиргартен) в январе 1941 года.
О другом "ценном кадре" Дзержинского или вражеском агенте среди высоко поставленных сотрудников ВЧК, поведал в своих мемуарах уже упоминавшийся ветеран-чекист Ф. Т. Фомин: "Летом 1919 года реввоенсовет армии предоставил мне возможность поехать на некоторое время в Киев для лечения. Положение под Киевом было очень тяжелое. Деникинские части наступали с Дарницы, а петлюровцы — со стороны Коростеня. Киев уже подвергался усиленному орудийному обстрелу с двух сторон.
Я решил повидаться с председателем Всеукраинской чрезвычайной комиссии Мартином Яновичем Лацисом. М. Я. Лацис попросил меня временно задержаться в Киеве: — Сами видите, как нам сейчас приходится. У нас крайняя необходимость в работниках. — Прошу вас, товарищ Лацис, используйте меня, как найдете нужным. — Ну, вот и отлично. Я направлю вас заместителем начальника Особого отдела ВЧК 12-й армии. Вы, товарищ Фомин, займитесь там арестованными. Мне сообщили, что начальник этого отдела Грюнвальд хватал всех подряд, кого нужно и не нужно. Разберитесь, пожалуйста.
С первого же дня ко мне стали приходить коммунисты-чекисты и рассказывать о том, что начальник отдела Грюнвальд со своими приближенными пьянствует, безобразничает, запугивает население. Признаться, я этому не сразу поверил. Вместе с секретарем партячейки Светловым мы занялись проверкой этих сведений, и, к сожалению, все подтвердилось.
Однажды в разговоре с начальником отряда особого отдела, не помню в связи с чем, речь зашла о гетмане Скоропадском. И тут он мне сделал неожиданное сообщение: — Товарищ начальник! У нас под арестом содержится жена гетмана Скоропадского.
А мне доподлинно было известно, что жена Скоропадского вместе с ним уехала из Киева еще в декабре 1918 года. Это, подумал я, какое-то недоразумение.
Вызвав старшего следователя Николаева, я спросил его: — Кого из женщин, содержащихся у нас под следствием, называют женой гетмана Скоропадского? — Это, как видно, арестованную Чхеидзе, — отвечает Николаев. — А кто такая Чхеидзе? Николаев несколько замялся: — Вы разве не слышали? — Нет, ничего не знаю, потому у вас и спрашиваю. — Чхеидзе была любовницей Грюнвальда. — Почему же ее называют женой гетмана Скоропадского? — Как видно, лишь потому, что она красивая женщина.
Я попросил Николаева дать мне для ознакомления дело Чхеидзе. Николаев принес тоненькую папку с надписью на обложке красным карандашом: "Английская, шпионка Чхеидзе, покушавшаяся на жизнь начальника ОО ВЧК 12-й армии тов. Грюнвальда". Написано это было собственной рукой Грюнвальда.
Открыл я папку "английской шпионки" и удивился. В деле лежало всего лишь пять небольших писем — интимная переписка Грюнвальда с Чхеидзе. Из этих писем можно было сделать только тот вывод, что за Чхеидзе (по профессии зубным врачом) нет никакого преступления и обвинение в шпионской деятельности — плод больного воображения Грюнвальда.
Я предложил старшему следователю Николаеву вызвать арестованную Чхеидзе: — Хочу поговорить с ней в вашем присутствии, вы не уходите.
Минут через десять к нам привели очень красивую женщину, грузинку. Я предложил ей сесть. Женщина села в кресло, стоявшее около стола, и попросила разрешения закурить. Николаев дал папиросу. — Скажите, Чхеидзе, как вы попали под арест? — А вы кто такой?
Я назвал свою должность, фамилию. Чхеидзе неожиданно встала: — Помогите мне, спасите меня от Грюнвальда, умоляю вас! Я верю, вы мне поможете! — Не волнуйтесь, Чхеидзе. Садитесь. Вы не ответили на мой вопрос. — Я все, все вам расскажу, — быстро заговорила женщина. — Все расскажу, хотя о многом сейчас и вспоминать и говорить стыдно. А вообще-то все из-за моего легкомыслия и глупости. Только вы, пожалуйста, не думайте, что я искательница приключений и развлечений. Началось все с того, что я с подругой шла как-то по Пушкинской улице мимо здания, где помещался, как я узнала последствии, Особый отдел. Подъехал автомобиль, из него вышел высокого роста мужчина, светло-русый, на нем был плащ защитного цвета.
— Смотри, какой красивый мужчина! — сказала я подруге. — Хочешь, я с ним познакомлюсь?
— У тебя все глупости на уме! А в меня точно бес вселился.
— Нет, ты посмотри, какой он стройный, как голову держит, а выправка-то!
— Наверное, бывший офицер.
— Ну и что же, еще интереснее с таким познакомиться!
Из парадного, куда вошел этот мужчина, вышел красноармеец. Я спросила его, что это за человек подъехал на автомобиле? Красноармеец ответил мне, что это прибыл начальник Особого отдела Грюнвальд.
На другой день утром я пишу Грюнвальду записку: "Вы мне нравитесь, и я хочу с вами видеться. Буду ждать сегодня вечером там-то". И указала свой адрес. Букет и письмо принесла на Пушкинскую улицу и через дежурного коменданта передала Грюнвальду. В 10 часов вечера ко мне на квартиру пришел Грюнвальд с коньяком, шампанским и закуской… На следующий день он опять приехал ко мне… Но после двух свиданий я поняла, что Грюнвальд — очень нехороший человек, и решила с ним больше не встречаться. Он был нагл и высокомерен. — Я все могу, что захочу, — говорил он, опьянев. — Все в городе в моих руках. Меня все боятся. Только ты не бойся, ты мне нравишься!
А мне было жутко, в особенности когда я встречалась с его глазами, пустыми и жестокими. — Я боюсь тебя, ты страшный человек, — сказала я. — Это и хорошо, что боишься! Когда боятся, тогда слушаются, подчиняются. Я хочу, чтобы и ты мне подчинялась, только мне! Слышишь?!
Я твердо решила больше с ним не встречаться и в тот же день пошла к подруге. Я жила у нее три дня. А когда вернулась к себе на квартиру, то увидела письмо от Грюнвальда. Он требовал встреч, грозил мне… Я на это письмо ему не ответила. На следующий день ко мне на квартиру пришли два сотрудника из особого отдела с ордером на арест за подписью Грюнвальда. Меня привели сюда и посадили в подвал. Сижу и сама не знаю за что. Я спросил Чхеидзе: — Вам было предъявлено какое-либо обвинение или нет? — Никто никакого обвинения мне не предъявлял!
Рассказ Чхеидзе, письма, а также сведения о поведении Грюнвальда, собранные мной за последние дни, — все говорило о невиновности этой женщины. Я предложил Николаеву написать постановление об освобождении Чхеидзе из — под ареста и дать мне его на утверждение.
Как только я ушел к себе в кабинет, Николаев был вызван к Грюнвальду. Видимо, он узнал о том, что я заинтересовался историей этой женщины. Ночью Грюнвальд появился в особом отделе пьяным, вызвал коменданта. Когда тот явился, он взял дело Чхеидзе и на обложке его написал крупными буквами: "Расстрелять! Грюнвальд".
На другой день я пораньше пришел в особый отдел. Николаев был уже там. — Нужно кончать с этим делом Чхеидзе — сказал я ему — давайте я подпишу постановление об освобождении. Вы заготовили его? — Я не мог выполнить вашего приказания, — ответил Николаев. — Сегодня ночью Чхеидзе по личному распоряжению Грюнвальда была расстреляна. Теперь уже не оставалось никаких сомнений в том, что Грюнвальд — это враг, пробравшийся в органы ВЧК.
Я внимательнее стал присматриваться к окружению Грюнвальда. У него было несколько помощников из бывших царских офицеров. Рядом с его кабинетом они устроили что-то вроде буфета со спиртными напитками. Здесь они напивались до бесчувствия. Пьяные, с мандатами за подписью Грюнвальда на аресты и обыски, они творили все что хотели. Кабинет Грюнвальда был превращен в кладовую, куда приносились изъятые при обысках ценности, и там их делили, по усмотрению самого "хозяина".
Все это стало возможным только потому, что Киев тогда, в сущности, был фронтовым городом. Все силы были брошены на борьбу против вражеского нашествия. Пользуясь этой напряженнейшей обстановкой, стремясь всячески ухудшить ее, грюнвальдская компания и творила свои черные дела.
Вскоре Особый отдел эвакуировался из Киева в Новозыбков, где был расположен штаб и Революционный военный совет 12-й армии. Там мне удалось собрать группу товарищей. Это были честные, надежные люди, в большинстве коммунисты, их возмущала преступная деятельность Грюнвальда и его сообщников.
Начали мы с экстренного собрания партийной ячейки особого отдела. Собрание прошло бурно. Один за другим выступали члены партии и рассказывали о беззакониях, творимых Грюнвальдом. Партийное собрание уже подходило к концу. Единогласно была принята резолюция: "Считать действия начальника ОО ВЧК Грюнвальда контрреволюционными. Поручить товарищу Фомину довести об этом решении партсобрания до сведения председателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского". Коммунисты поочередно подходили к столу и ставили свои подписи под этим решением. Неожиданно в дверях появился комендант особого отдела с двумя вооруженными бойцами.
— Приказано всем разойтись!
— Как это понять? — наш секретарь парторганизации Светлов вскочил с места.
— Ничего не знаю. Начальник особого отдела дал приказ разогнать партийное собрание.
— Он так и сказал? — спросил Светлов. Коммунисты возмущенно заговорили: "Вот до чего дошел! От него можно всего ожидать!" Комендант еще раз повторил:
— Начальник особого отдела объявляет ваше собрание незаконным, так как вы открыли его без согласования с ним. Он требует закрыть собрание. В противном случае он примет меры.
Что было делать?! Мы перешли в общежитие и закончили партсобрание тайно, нелегально. Мне поручили переговорить по поводу дела Грюнвальда с членом РВС 12-й армии С. И. Араловым.
На следующий день я прихожу к нему и докладываю о состоявшемся партийном собрании Особого отдела 12-й армии и его решении. Я прошу Семена Ивановича Аралова, чтобы он по прямому проводу связался с Ф. Э. Дзержинским. Товарищ Аралов заверил меня, что при первой возможности он переговорит с Феликсом Эдмундовичем. А на другое утро вызвал меня к себе: — Я передал все, что вы просили, товарищу Дзержинскому, и он предложил немедленно вас, товарищ Фомин, с группой чекистов, которые подписали решение партсобрания, направить к нему в Москву для доклада. Тут же С. И. Аралов распорядился выписать нам литер на получение вагона — теплушки.
Всех нас волновала предстоящая встреча с Феликсом Эдмундовичем. Для нас, чекистов, тогда еще молодых людей, Ф. Э. Дзержинский был человеком легендарным. За его спиной были многие годы подпольной революционной работы, тюрьмы, каторга, сибирская ссылка. Он был героем Октября, соратником великого Ленина, нашим руководителем.
Как только приехали в Москву, мы направились на Лубянку, в ВЧК. Ф. Э. Дзержинский сразу же принял нас. С трудом скрывая волнение, я и мои товарищи — 22 человека — входили в кабинет председателя Всероссийской чрезвычайной комиссии Ф. Э. Дзержинского.
Он был в гимнастерке защитного цвета, в хромовых сапогах. Лицо худое, бледное, усталое от бессонных ночей и величайшего физического и морального напряжения. В кабинете — письменный стол, много стульев, у стены ширма, за ней кровать, покрытая серым, солдатского сукна одеялом.
Я представился и отрапортовал ему как полагалось. Здравствуйте, товарищи — приветливо поздоровался с нами Феликс Эдмундович. — Садитесь вот сюда. Расскажите, товарищ Фомин, что там у вас в Киеве натворил Грюнвальд.
Я подробно рассказал Феликсу Эдмундовичу все, что знал о Грюнвальде, и в подтверждение своих слов вручил ему постановление партийного собрания. Рассказывали и другие товарищи. Дзержинский внимательно выслушал нас и очень разволновался. Лицо его еще больше побледнело. — Дело, товарищи, очень серьезное и исключительное. Речь идет о дискредитации Советской власти. Этим делом я займусь сам…
Тут же при нас он по телефону распорядился немедленно вызвать в Москву начальника Особого отдела 12-й армии Грюнвальда.
Затем Феликс Эдмундович снова обратился к нам: — Хочу с вами говорить начистоту. У нас не все благополучно. В наших чекистских рядах есть чуждые элементы. С этим нужно вести борьбу беспощадно. Владимир Ильич неоднократно напоминал мне об этом. В особенности плохо обстоит дело на Украине. Чужие, примазавшиеся к Советской власти люди творят всяческие беззакония и вредят нам больше открытых врагов. Ленин поручил мне помочь товарищу Лацису очистить органы ВЧК Украины от позорящих нас людей.
Феликс Эдмундович вынул из ящика стола копию письма В. И. Ленина, адресованного Лацису — председателю ВУЧК, и зачитал нам его: "Уполномоченный Совобороны говорит — и заявляет, что несколько виднейших чекистов подтверждают, — что на Украине Чека принесли тьму зла, быв созданы слишком рано и впустив в себя массу примазавшихся. Надо построже проверить состав — надеюсь Дзержинский отсюда Вам поможет. Надо подтянуть во что бы то ни стало чекистов и выгнать примазавшихся".
После делового разговора Ф. Э. Дзержинский спросил нас, где и как мы устроились. Я доложил ему, что мы разместились все в двух комнатах. Феликс Эдмундович тут же распорядился расселить нас по два-три человека в комнату, зачислить на довольствие.
В связи с тем что Украина была тогда занята белыми, вся наша группа чекистов, приехавших с Украины, осталась работать в Москве. Вскоре нам стало известно, что Грюнвальд арестован и дело его передано для ведения следствия особоуполномоченному ВЧК.
Среди чекистов, работавших в Москве, было много латышей. Узнав об аресте Грюнвальда, кто-то из них рассказал мне, что знал одного Грюнвальда, но тот — барон, служил в царской армии штабс-капитаном, был начальником пулеметной команды Латвийского полка. Говорили, что этот Грюнвальд зверски обращался с солдатами. В феврале 1917 года, когда солдаты, узнав о свержении самодержавия, пришли на общее собрание, барон Грюнвальд появился на тачанке с пулеметом и потребовал, чтобы солдаты разошлись по казармам, а в случае неподчинения грозился стрелять. Официального сообщения о революции тогда еще не было получено. Солдаты разошлись. На следующий день пришла телеграмма о революции. Но барона Грюнвальда уже не было. Боясь расправы, он сбежал из полка.
Другие латыши-чекисты рассказывали мне, что при правительстве гетмана Скоропадского в качестве секретаря посла буржуазной Латвии был тоже некто, носивший фамилию Грюнвальд. Когда в Киеве они к нему обращались за получением паспорта латвийского подданного и пропуска через границу в Советскую республику, этот Грюнвальд соглашался удовлетворить их просьбу, но при условии, если они будут посылать ему сведения из Советской России.
Латыши согласились. Они получили за подписью Грюнвальда паспорта и пропуска, а когда перешли границу, то приехали в Москву, явились в ВЧК и заявили об этом. Получив такие сведения от чекистов — латышей, я предложил им пойти к особоуполномоченному ВЧК и доложить ему обо всем этом, а у кого сохранились паспорта и газеты с заметками о Грюнвальде, также передать для приобщения к делу.
Когда следствие по делу Грюнвальда было закончено, то выяснилось, что Грюнвальд — это действительно в прошлом барон, тот самый, кто угрожал солдатам пулеметными очередями. Он же занимался вербовкой шпионов и засылал их в Советскую Россию. Обманным путем, пробравшись на работу в органы Украинской ЧК, он своими вражескими действиями стремился дискредитировать Советскую власть и органы ВЧК.
В связи с раскрытием в это же время заговора "Штаба Добровольческой армии Московского района" дело Грюнвальда было на некоторое время отложено, а затем передано в военный трибунал при штабе РККА, который осудил преступника на десять лет заключения.
Кончилась гражданская война. По первой амнистии Грюнвальду сократили срок до пяти лет, а по второй он был освобожден. После выхода из заключения Грюнвальд скрылся, перешел границу и получил в буржуазной Латвии должность начальника разведывательной агентуры. Его "специальностью" становится шпионаж против Советского Союза.
Вскоре Грюнвальд был перекуплен англичанами. Он быстро зарекомендовал себя перед английской разведкой как ценный работник. Спустя некоторое время ему предложили "работать" в Константинополе, добывая сведения о Советском Союзе. Грюнвальд переехал из Риги в Константинополь и здесь развернул активную шпионскую деятельность, запродавшись, как выяснилось впоследствии, еще и итальянской разведке.
В 1924 году по поручению английской шпионской организации Грюнвальд со специальным заданием направляется в Советский Союз. Но здесь его опознал один из латышей-чекистов. Грюнвальд был задержан и доставлен в ОГПУ. Изменник родины вторично попадает в руки чекистов. Коллегия ОГПУ вынесла Грюнвальду смертный приговор, и он был расстрелян". (Ф. Т. Фомин "Записки старого чекиста" — глава "Конец барона Грюнвальда").
Помимо агентов враждебных большевикам политических партий, белых армий и иностранных разведок в ВЧК, находилось много руководящих работников — видных членов РКП (б), которые являлись либо агентами влияния Запада, либо руководились этими агентами.
Одним из наглядных примеров этого являлся уже не раз упомянутый здесь один из основателей ВЧК — Яков Петерс, который долгое время жил в эмиграции в Великобритании, там женился на дочери одного лондонского банкира и в конце концов был расстрелян в 1938 году.
Вот краткая биография Петерса, которая выглядит крайне сомнительной, для человека занимавшего второе место в ВЧК: "В своей автобиографии, составленной в 1928 году при вступлении во всесоюзное общество старых большевиков Петерс указывал, что был сыном батрака, с 8 лет должен был искать себе пропитание и пас скот у соседних хуторян, а с 14 лет стал работать по найму у соседнего помещика вместе с батраками. Однако в 1917 году Петерс в разговоре с американской журналисткой Бесси Битти говорил, что был сыном "серого барона" (так в Прибалтийском крае называли богатых крестьян-землевладельцев) и у его отца были наёмные работники. В 1904 году, переехал в Либаву, где вступил в Латвийскую социал-демократическую рабочую партию. Во время Революции 1905–1907 годов, согласно анкете, вёл агитацию среди крестьян и батраков. В марте 1907, был арестован. Обвинялся в покушении на жизнь директора завода во время забастовки, но был в конце 1908 оправдан Рижским военным судом. В 1909 году эмигрировал в Гамбург, а оттуда в 1910 году переехал в Лондон. Фёдор Ротштейн, помогавший обустраиваться оказывавшимся в Лондоне русским коммунистам, вспоминал, что ему пришлось "повозиться" с Петерсом, который, бежав от преследования царского правительства, был без копейки денег, не знал ни слова по-английски. Был членом Лондонской группы Социал-демократии Латышского края (СДЛК), Британской социалистической партии и латышского Коммунистического клуба. 23 декабря 1910, был арестован лондонской полицией по подозрению в причастности к убийству полицейских во время попытки ограбления в Хаундсдитч ночью 16–17 декабря 1910. Петерс заявил, что грабителей возглавлял его двоюродный брат Фриц Сварс (Fritz Swars), но сам Петерс никого не убивал. Вскоре, 3 января 1911, произошла знаменитая "Осада на Сидней-стрит" (Siege of Sidney Street), где несколько латышских террористов в течение дня отстреливались от полиции. Очаг террористов был уничтожен только при участии воинских частей; операцией на месте руководил тогдашний министр внутренних дел Уинстон Черчилль. Петерс, которого обычно отождествляют с командовавшим анархистской группой Петром Пятковым по кличке Пётр — "Художник" (Peter the Painter), был арестован, провел пять месяцев в тюрьме, после чего в мае 1911, был оправдан судом по недостатку доказательств. (COMRADE JACOB PETERS.; Ex-Scotland Yard Man Tells of His Career in London. THE MOST INHUMAN FIGHTING. THE WHOLE COST OF ONE WAR. The New York Times December 08, 1918, Section Editorial, Page 37, Column, words).
После освобождения из лондонской тюрьмы Петерс встречался с Клэр Шеридан, кузиной Уинстона Черчиля. Однако, "На одной из вечеринок Клэр заметила, что Яков внезапно потерял интерес к очередной политической дискуссии Причиной тому стала подруга Клэр — совсем молоденькая, тихая Мэй, дочь лондонского банкира". Женился на дочери британского банкира Мэйзи Фримэн (Maisie Freeman). В 1914 году родилась дочь Петерса Мэй. Перед Февральской революцией 1917 года, Петерс занимал место управляющего отдела импорта крупной английской торговой компании". (Bessie Beatty. The red heart of Russia. 1918. р. 136).
Если Петерс, судя по его биографии, был одним из прямых агентом европейских банкиров, то Дзержинский долгое время находился под контролем их главного ставленника в большевистском руководстве — Якова Свердлова.
Об этом очень чётко говорят обстоятельства казни бывшего императора Николая II и его семьи, а так же события мятежа левых эсеров в Москве.
Вот как описывал казнь последнего императора и роль в этом событии Свердлова и Дзержинского, проникший в 1918 году, в центральный аппарат ВЧК белогвардейский контрразведчик В. Г. Орлов: "В июле 1918, когда я опрашивал агентов в здании ЧК, посыльный принес телеграмму, адресованную Дзержинскому, который в тот момент сидел рядом со мной. Прочитав её, он побледнел, вскочил и воскликнул: "Опять они действуют не посоветовавшись со мной!" и бросился вон из комнаты. На следующий день мы узнали новость, что императорская семья была расстреляна без ведома ЧК, по указанию Свердлова. Решение о расстреле царской семьи было принято Свердловым еще в апреле 1918 года. По общему мнению, сложившемуся в ВЧК, Ревтрибунале и Кремле, решение об убийстве царской семьи было принято единолично и реализовано собственной властью Свердлова. Он осуществил подготовку этого в тайне от товарищей и этой казнью поставил их перед сверившимся фактом". (В. Г. Орлов "Двойной агент. Записки контрразведчика" — М.: "Современник", 1998. — с. 60–62).
По этому поводу нужно отметить, что Дзержинскому в этом и другом случаях не стоило удивляться тому, что Свердлов его ни о чем не известил. Дзержинский своим предшествовавшим поведением очень этому способствовал.
Вот что отмечал по этому поводу комендант Кремля Мальков: "Очень считался со Свердловым Дзержинский. Напишет Свердлов ему записку, что в ЧК такие-то непорядки и надо сделать то-то и то-то. Дзержинский берет эту записку и, не меняя в ней ни слова, сняв лишь обращение к себе и поставив свою подпись, рассылает в органы ЧК в качестве директивы". (П. Д. "Записки комендант Кремля" — М.: "Молодая гвардия", 1962. — с. 183).
Теперь о поведении Свердлова и Дзержинского, во время мятежа левых эсеров. Как и было запланировано заговорщиками, 6 июля 1918 года сотрудник центрального аппарата ВЧК Яков Блюмкин убил германского посла Мирбаха, что стало сигналом к началу левоэсеровского мятежа. Его главной ударной силой стал Московский особый отряд ВЧК, возглавляемый левым эсером Поповым. Этим отрядом в первые часы восстания были захвачены здания ВЧК и Центрального телеграфа.
Вот как описывал эти события В. Д. Бонч-Бруевич: "В это время примчался на автомобиле один из товарищей, работавших в ВЧК, и сообщил, что конный полк ВЧК восстал. "Как, — воскликнул возмущенный Дзержинский, — этого не может быть, это ерунда. Я сейчас же поеду туда и разберусь в чем дело". "Ни в коем случае вам туда ехать не надо, — сказал я Дзержинскому, — вы только испортите дело!" Но Свердлов присоединился к мнению Дзержинского, говоря, что это все пустяки, что стоит Феликсу приехать и все будет в порядке. Дзержинский негодовал: "Нет, я поеду к ним во чтобы то ни стало". "Конечно, — поддерживал его Свердлов". Далее Бонч-Бруевич описывает роль Свердлова в происходящем следующим образом: "Видя, что никакие уговоры не помогают, я решился на последнее средство. Я отозвал Ленина и обратил его внимание, что разговор идет совсем не в деловых тонах, что кончится это все весьма печально. Что Дзержинский там будет арестован и положение еще больше осложнится".
После этого между Лениным и Бонч-Бруевичем происходит следующий диалог:
Ленин: — Но что делать? Видите, как они настаивают?
Бонч-Бруевич: — Это от излишнего возбуждения.
Ленин: — Я им говорил. Но они оба члены ЦК и их мнения самостоятельны.
Бонч-Бруевич: — Да, но здесь не заседание ЦК, здесь не голосование, а лишь мнения отдельных товарищей, и вас они, конечно, послушают.
Ленин: — Вряд ли.
Бонч-Бруевич: — Но они члены правительства и своим необдуманным поступком могут поставить правительство в критически тяжелое положение.
Затем Бонч-Бруевич предложил Ленину следующий план подавления мятежа: "Надо немедленно двинуть войска. Надо окружить восставших и предложить им сдаться. Если не согласятся открыть по ним артиллерийский огонь и расстрелять их всех. Одновременно занять войсками центральный телефон и телеграф, и вокзалы".
Далее Бонч-Бруевич отмечал: "Этот мой план понравился Ленину. Но тут вмешался Свердлов: "Ничего этого не надо, — пробасил Свердлов, — в два счета мы все успокоим. Что случилось? Ничего нет!" В ответ Бонч-Бруевич заявил: "Войсковая часть ВЧК, — сказал я с ударением на "ВЧК", — восстала!" Свердлов: "Ну, какое это восстание? Надо только появиться там Дзержинскому и все успокоится. Ты, Феликс, поезжай туда и телеграфируй нам. А после разберемся". — Бонч-Бруевич: "Ленин более не принимал участие в разговоре, и мы пошли к автомобилю. "Я еду", — крикнул Дзержинский и почти пронесся мимо нас. Вскочил в свой автомобиль и исчез". (В. Д. Бонч-Бруевич… — С. 304–305).
Поделиться книгой: