Холодная вода Венисаны

«Это примерно там, где рыбный рынок, только на два этажа выше… То есть ниже… То есть от рыбного рынка я бы плыла налево… То есть это сразу за Гильдией Ученых, там, где четыре зеленых каменных колонны… То есть не за, а перед…» Бедной Агате кажется, что ее мозг вот-вот взорвется: в Венискайле она добежала бы от колледжии до Полукруглого зала за десять минут, перепрыгнула бы с мостика на мостик возле Академии (мистресс Джула умерла бы от ужаса, если бы такое увидела, а Агату наказали бы уборкой спален на неделю!), потом направо, налево, через Отдельный квартал, где живут люди в черных маленьких шапочках, похожие на майстера и мистресс Саломон, — и все. Но здесь Агата все время вынуждена думать зеркально, привычных кафе, лавочек и магазинов вокруг нет — а еще представьте себе, что вам все время надо прятаться в кораллах, как в кустах, одновременно от габо и от утопленников, да еще и унды плывут на тебя так, словно ты для них пустое место, и надо уворачиваться, чтобы не получить гладкой головой в живот. Несколько раз Агата ошибается лестницей — чего скрывать, выше первого этажа в Венискайле ей не очень-то часто случалось заходить — и вынуждена искать, где подняться, а ноги у Агаты уже болят от плаванья — да и легко ли плавать в одежде и зимних башмаках? В конце концов Агата прислоняется к какой-то штуке, чтобы скинуть чертовы башмаки, хотя идея предстать перед дуче босиком не очень-то ей нравится, — и чувствует спиной жесткие вертикальные полосы. Колонны! Четыре колонны из зеленого камня, уходящие вглубь! Агата почти на месте! Надо просто плыть вдоль колон вниз, а потом свернуть направо — Агата так и делает, и в ту же секунду огромное белое крыло бьет ее по голове. Агату бросает спиной на колонну, от боли она вскрикивает, и светящийся пузырь с огромным «Ой!» плывет прямо на ударившего Агату габо. «Сейчас он меня убьет», — думает Агата и готовится драться, но габо не до Агаты, габо бьется и дергается из стороны в сторону, одно крыло у него, кажется, сломано, а дальше еще один габо — маленький габо, которого Агата, к ужасу своему, немедленно узнает, — тоже рвется в тончайшей, едва видимой сетке, а какие-то люди тянут и тянут эту сетку наверх, наверх, прочь из воды. «Прячься! — кричит Агате внутренний голос. — Прячься, прячься, уплывай!» — но вместо этого Агата бросается вперед и вцепляется зубами в ногу одного из браконьеров. «Дура! Дура, дура!» — кричит Агатин внутренний голос, а Агата рвет и рвет сетку руками, тончайшие нити режут ей пальцы, Агата принимается быстро тереть сетку об острое ребро каменной колонны — и сетка рвется, одному габо удается высвободить голову и клюв, он бьет клювом старого браконьера, и вода окрашивается кровью, и браконьер со страшным алым воплем хватается за лицо — габо рассек ему бровь и чуть не выбил глаз. Другой браконьер бросается ему на помощь, на пальце у него острый коготь из габиона, он пытается ударить когтем сначала габо, потом Агату, чудом Агата уворачивается, третий браконьер старается удержать в сетке маленького Гефеста, но тот бьет его в бок сильной ногой с острыми длинными когтями; браконьер воет от боли, а Агата изо всех сил толкает его на колонну. Толчок отбрасывает Агату назад, но браконьер ударяется о колонну головой, а молодой габо, высвободившись из сетки, бьет браконьера клювом и крыльями. Еще секунда — и все трое браконьеров плывут вверх, вверх, вверх, вытянув перед собой руки, у каждого габионовый коготь на пальце, Агата успевает изумиться — откуда они их взяли? Не могли же они ограбить трех дуче из пяти? За спиной у Агаты бурлит и колышется вода — это габо окончательно освобождаются из браконьерской сетки, помогая друг другу. «Сейчас они бросятся следом за браконьерами и убьют их, — думает Агата. — Так им и надо», — но габо медлят и медлят, и Агата, обернувшись, видит, что они оба совсем без сил — у младшего рана на голове, у старшего действительно сломано крыло. С досадой Агата смотрит вслед браконьерам — и вдруг видит Эмилию: та подплывает к худому длинноногому браконьеру, охватывает его прозрачными руками и пытается подняться с ним наверх. На секунду Агата испытывает облегчение — по крайней мере, Эмилия оставила ее в покое, у нее, Агаты, хватает своих проблем, — но внезапно браконьер делает резкое движение: когтем из габиона он несколько раз ударяет Эмилию — в руку, в другую руку, а потом, изо всех сил, в бок. Эмилия вдруг начинает таять — таять у Агаты на глазах, как медуза на солнце, исчезать!

— Нет! — кричит Агата. — Нет, нет! — но там, где была Эмилия, остаются только рубашка и шорты, они медленно опускаются в темную густую глубину. Эмилии больше нет.

От ужаса у Агаты так болит в груди, что она сгибается пополам. Она чувствует, что заливается слезами, но слезы растворяются в соленой воде, и от этого Агате еще тяжелее. Маленький габо Гефест подплывает и смотрит на нее, явно не зная, что делать.

— Я думала, их нельзя убить, — сдавленно говорит Агата, пузырек со словами с трудом выходит у нее изо рта. — Они же уже утонули. Это габион, да?

Тогда маленький габо Гефест обнимает ее крыльями и хочет клювом раздвинуть ей губы. Агата отшатывается.

— Я уже умею дышать, — говорит она, — отстань, — но маленький габо приближается к ней снова, у Агаты нет сил сопротивляться, габо, как в первый раз, принимается дышать вместе с Агатой — и происходит удивительное: Агата видит картинки.

Они возникают на изнанке век Агаты, как будто габо показывает ей кино, и это кино такое страшное, что несколько раз Агата пытается вырваться и уплыть. Агата видит, как браконьеры вытаскивают габо в сетях наверх, через колодец в синем лесу Венисфайн, в страшной и нехоженой его чаще; видит, как габо держат в клетках; видит огромные бочки с украденной браконьерами икрой ундов и видит, какбраконьеры силком заставляют габо есть эту икру, а из глаз у габо катятся слезы. Агата узнает, что габо умеют умерать в любой момент по собственному желанию — именно поэтому браконьеры ловят их по двое — отца и сына, или двух влюбленных, или брата и сестру, и говорят, что если умрет один, они замучают и убьют другого. А потом, через месяц, браконьеры дают габо рвотное — и получают из желудка у габо маленький острый камень, габион, — и все начинается сначала. Агата видит огромную поляну, заставленную клетками с габо, клетки стоят одна на другой, клетки свисают с деревьев. «Зачем им столько габиона? — в ужасе думает Агата. — Не может же быть столько браконьеров, они бы тут плавали косяками, как унды. Что происходит?» Все это так страшно, что Агата отталкивает Гефеста, она не хочет больше ничего видеть, ее мутит. «Если бы габо не ненавидели людей, они учили бы людей дышать под водой, — думает Агата. — Если бы габо учили людей дышать под водой, людям бы не был нужен габион. Если бы им не был нужен габион, они бы не мучили габо. Если бы они не мучили габо, габо их бы не ненавидели, — голова у Агаты идет кругом. — И все бы могли плавать, и никто не опасался бы воды, и мы бы знали, что радужность проходит, и… и…» — «И была бы свобода?» — ехидно говорит Агате внутренний голос, но Агата трясет головой и отгоняет его.

— Мне надо к дуче, понимаешь? — говорит Агата Гефесту; тот немедленно отплывает от нее и смотрит испуганно круглыми большими глазами.

У Агаты нет больше сил спорить, нет больше сил сопротивляться. В конце концов, Агата маленькая девочка, а габо — огромные сильные птицы, они ненавидят людей, они отлично могут постоять сами за себя; один из них спас жизнь Агате — ну и отлично, а она, Агата, спасла жизнь двоим, Агата и габо в расчете. Это очень правильная мысль, но какая-то неприятная. «Ладно, — обещает себе Агата, — вот что: я доберусь до дома и расскажу все мистресс Джуле. И… ка’мистресс Ирене. И пусть они разбираются, вот что».

— Я хочу домой, — говорит Агата Гефесту. — Домой, в колледжию. Я хочу наверх. Помогите мне подняться где-то недалеко от колледжии.

Габо, старый и молодой, молчат и смотрят на Агату.

— Ну хоть около Академии, — жалобно говорит Агата.

Маленький габо смотрит на отца, тот смотрит на Агату, ничего не происходит.

— Ладно, — говорит Агата. — Ладно, помогите мне подняться там, где никто не увидит, трусы вы этакие. Боитесь, что другие габо станут вас презирать за то, что человеку помогаете, да? Ладно, трусы вы этакие, помогите мне подняться хоть где-то, а уж я разберусь.

Внезапно старый габо срывается с места и уплывает в глубину. Маленький габо, помешкав, бросается за ним — и вот уже даже белых хвостов не видно, только водоросли и тишина. «Трусливые предатели!» — в ярости думает Агата. «Ты спасла жизнь им, они спасли жизнь тебе, вы в расчете, разве нет?» — ехидно говорит Агатин внутренний голос, но тут старый габо появляется у Агаты перед самым лицом. В клюве у него очень старый, очень потертый коготь из габиона. Агата быстро отплывает назад.

— Я не буду никого убивать, — говорит она.

Габо надевает коготь Агате на палец, Гефест подплывает поближе к отцу, старый габо, держа на отлете больное крыло, принимается подталкивать Агату вниз и вперед. Они плывут и плывут, и каждый раз, когда кто-то из утонувших людей появляется у них на пути, маленький габо Гефест отталкивает его в сторону. Первое время Агата еще пытается соображать, под какой частью Венискайла находится, но водоросли становятся все гуще, вода — темнее, даже рыба тут не плавает, да и габо не видно ни одного. Гефест и его отец останавливаются и смотрят вверх. Агата видит узкую трубу, в которую едва может протиснуться человек, — хорошо, что Агата еще маленькая.

— Так, значит? — говорит Агата с упреком.

Заплывать в трубу ей страшно, но габо смотрят на нее большими круглыми глазами, и Агата, не попрощавшись, плывет вверх. Водоросли и какая-то мелкая живность норовят набиться ей в рот, Агата выталкивает их языком, труба все не кончается и не кончается — и вдруг Агата начинает задыхаться. Воздух! Агата так отвыкла от воздуха, что несколько минут просто висит в воде и держится за края обложенной камнем дыры в земле. Наконец сердце у нее в груди перестает колотиться так бешено, и она выбирается из колодца. Вокруг почти темно — Агате кажется, что она первый раз в жизни оказалась в такой густой темноте за пределами спальни, когда мистресс Джула закрывает ставни на ночь, чтобы свет не мешал детям. Агата даже решает, что очутилась в каком-то помещении без окон — но нет, просто ветви, синие лохматые ветви так плотно переплетаются у нее над головой, что сквозь них почти не падает свет. Собравшись с духом, Агата смотрит на свои руки. «Если они радужные, — думает Агата, — я… Я… Я что-нибудь придумаю». На указательном пальце левой руки у Агаты надет старый-старый и почему-то раздвоенный габионовый коготь, а сами руки — белые, чистые, только дрожат немного.

Сцена 12, записанная в честь святого Вальдимира, покровителя красноволосых, планировщиков, шагающих по лесу, кофемайстеров и непослушных собак

Агате кажется, что однажды такое уже было — огромный страшный лес, и совсем маленькая Агата, и очень холодно, а ветки кажутся стеклянными; в лесу кто-то неимоверно страшный, и он хочет помешать Агате вернуться домой — но все-таки Агата возвращается домой. «Агата возвращается домой, — твердит про себя Агата, перелезая через иссиня-черные коряги, — Агата возвращается домой»; она повторяет эти слова, какзаклинание, а ветви с бархатными, клейковатыми от паутины листьями бьют ее по лицу. Ну и везет же ей, Агате: ноги чудом выносят ее на тропу: тропа ведет куда-то в чащу прямо от колодца, только Агата с перепугу не сразу эту тропу находит. Где тропа — там и люди, это Агате совершенно понятно, и люди уж точно помогут маленькой, мокрой, замерзшей девочке попасть в колледжию, а как она тут оказалась — в конце концов, не их дело; Агата планирует сделать вид, что от холода и страха совсем потеряла дар речи. Ей и правда очень страшно и очень холодно, Мелисса любит рассказывать про синий лес Венисфайн, который вырос после Великой Войны, после того, как мир накренился и случилась «аква альта» — «высокая вода», самое большое наводнение в истории Венисаны. Здесь, в лесу, всегда мокро, у Агаты хлюпает под ногами, Мелисса рассказывала, что тут ползают по подлеску огромные полурыбы-полуящерицы, когда они дышат, у них изо рта идет синий пар, а зубы мелкие и голубоватые, они вцепляются этими зубами человеку в ногу так, что не вырваться, и жуют, жуют, жуют, покане оторвут себе кусок мяса. «Глупости, глупости, глупости», — говорит себе Агата, но на самом деле из последних сил старается поднимать ноги повыше. Вдруг она понимает, что ужасно проголодалась — попадись ей сейчас рыбоящерица, Агата бы, может, сама отгрызла от нее хорошенький кусок. Вот в чем дело: там, в глубине тропы, чем-то невозможно прекрасно пахнет — жареным мясом, и свежим хлебом, и еще чем-то, взрослым и пряным. Забыв про рыбоящериц, Агата припускает бегом; она слышит голоса, она бежит, бежит и со всего размаху падает лицом вниз, споткнувшись обо что-то хрусткое. Тело женщины, отобравшей у Агаты габион, лежит на земле, все еще прозрачно-зеленое, но уже подернувшееся сухой коркой смерти. Габиона у неена пальце нет. Сердце Агаты колотится, онана четвереньках отползает в сторону, закрывает глаза и понимает, что встречаться с людьми, отнявшими коготь у несчастной женщины, ей не очень-то хочется. «Это не они», — убеждает себя Агата. Там, за поворотом, откуда тянет теплом, конечно, какие-то совсем другие люди: есть же те, кто добывает в лесу синее дерево для шкатулок, куда невесты навсегда прячут свои девичьи украшения, и те, кто ходит за разговор-травой, которую дают жевать испуганным маленьким детям, когда онине могут объяснить, что с ними случилось, — да чего только не делают люди в синем лесу Венисфайн, и уж точно убийцы не бросили бы тело прямо на тропе. «Может быть, — убеждает себя Агата, — с ней вынырнул еще кто-то из утонувших людей, они дрались за габион, и тот человек победил, вот и все». Агата берет себя в руки и встает, но внутренний голос все-таки говорит ей: «Давай-ка помедленней, дорогая», — и вместо того чтобы выбежать на поляну, Агата прячется за толстым бархатным стволом и выглядывает наружу. Святая Агата, какое же счастье, что она не стала спешить: у костра четверо, и того, кто сидит к Агате боком, она узнала бы даже через сто лет. Рубашки на этом человеке нет, он скрипит зубами и тихо стонет, заклеивая пластырем длинные, глубокие царапины на боку — там, куда ударил его когтями маленький габо Гефест. Молодой браконьер, который чуть не убил Агату, размазывает тесто по раскаленномукамню, делает лепешку и покрикивает на медлительного старика с пластырем на пол-лба — тот поворачивает на вертеле тушку какого-то небольшого зверька и помешивает палкой в котелке, от которого идет пьяный сладкий запах горячего вина — любимого напитка майстера Менонно. Четвертый браконьер перебирает что-то, расстелив на синей земле белую тряпицу, — куски габиона, вот что это, целая куча округлых, лоснящихся в свете костра прекрасных черных камней с серебряными искрами внутри. Браконьер любовно полирует их, опуская конец тряпки в котелок с горячим вином. Агату начинает подташнивать, она уже готова начать тихо-тихо пятиться, но от костра идет такой жар, а она так ужасно озябла, что решает просто постоять тут тихо-тихо, «поиграть в тень», пока немножко не просохнет одежда.

— Отличная неделя, — вдруг говорит тот браконьер, который полирует и пересчитывает камни. — Двести тридцать одна штука. Наш дружок ка’дуче, глядишь, пожалует нам всем статус тайных советников, если мы правильно разыграем свои карты.

— Из тебя тайный советник, как из осла свинина, — злобно говорит браконьер с порванным боком. — Меня эти твари сегодня чуть не убили к чертям, да еще и девчонка какая-то затесалась, я вообще не понял, что это было. Ты спроси своего дружкака’дуче, откуда под водой живая девчонка. Если он что-то мутит мимо нас, то это не дело. Намекни ему, что мы можем все попридержать, а он сам в своей козьей тиаре пусть ныряет за этими тварями и убирает в клеткахговно.

— Ты место-то свое знай, — вдруг говорит тот браконьер, который жарил лепешки, таким ледяным голосом, что у Агаты волоски на затылке встают дыбом. — Ну-ка, поглядим, — добавляет он, осторожно пробует горячую жидкость из котелка и, зачерпывая вино кружкой, наливает четыре порции.

Полировщик берет свою грязную кружку, дует на нее, а потом поднимает над головой и произносит:

— Ну, за войну, да поскорее. За ка’дуче, дай ему сил святой Амалий, и за то, чтоб мир перевернулся.

— За то, чтоб мир перевернулся, — повторяет молодой главарь и рвет зубами лепешку, и даже браконьер, у которого рана в боку, со стоном поднимает кружку повыше, и тоже произносит:

— За то, чтоб мир перевернулся.

Медленно-медленно Агата делает шажок назад, и еще шажок, и еще; в голове у нее страшный хаос, она не понимает, при чем тут ка’дуче, и что значит «чтоб мир перевернулся», и что значит все это вообще, но главное, что понимает Агата, — будет какая-то война, вот что; кто-то готовит войну. Агата бежит и бежит через лес, бежит напролом, не разбирая дороги, и падает, и снова встает и бежит, стараясь просто держать путь туда, где светлее; ничего она не обязана никому рассказывать, Агата, ей двенадцать лет, она еще маленькая, совсем ребенок, никого она не должна спасать! Какое ей дело до габо? Габо уж точно нет дела до нее, они даже не хотели везти ее, куда она просила, надменные зануды. Она будет дружить с Гефестом, приведет к нему Торсона и Мелиссу, Гефест научит их дышать водой, они будут сбегать и нырять, и искать жемчужных крабов среди синих кораллов Венисвайта, они будут свободнее всех в колледжии, свободнее всех на свете. Просто надо придержать язык за зубами, сказать, что она потерялась, заблудилась, не могла найти колледжию, а радужность ее прошла чудом — все знают, что случаются чудесные исцеления, особенно если ты побыл в воде совсем немного. Света все больше, Агата вдруг понимает, что лес кончился, еще два поворота, еще один мост… Ставни колледжии закрыты, но майстер Солано находит бедную измученную Агату на ступеньках колледжии — она дрожит в своей мокрой форменной рубашке и изо всех сил старается не заплакать.

Через десять минут Агата сидит в кабинете у ка’мистресс Ирены, переодетая в байковую пижаму, завернутая в два пледа. Перед Агатой лежат два огромных куска хлеба с маслом. Доктресс Эджения меряет ей температуру в третий или четвертый раз, майстер Солано смотрит на нее так, будто хочет одновременно отшлепать и обнять, а мистресс Джула гладит Агату по голове. Они ждут, когда Агата заговорит, Агата это понимает, но почему-тоне может открыть рта.

— Ну не давать же тебе разговор-траву, как маленькой, — ласково говорит мистресс.

Агата мотает головой, но все не можети не может заговорить. «Ну же, дурочка! — говорит Агате внутренний голос. — Давай, скажи им, что пряталась на пустыре за кожевенными мастерскими, боялась всех заразить, вот и все. Ты больше ничего не обязана рассказывать, все это не твое дело, ну же!»

— Браконьеры… — говорит Агата тяжелым, запинающимся языком. — Браконьеры ловят габо. Мучают. Делают габион. Габион для ка’дуче. Мы должны… Вы должны что-то сделать. — Агата поднимает глаза — лица у взрослых очень странные, Агата совсем не понимает, что происходит, — может быть, ей не верят? — и начинает спешить, захлебываться словами, и выпаливает: — И еще они пили и говорили «За войну!» Говорили: «Чтоб мир перевернулся!» И еще… И еще они пили за ка’дуче, а габо кормят икрой, и они плачут, это ужасно, они даже умереть не могут, потому что… Потому что…

Внезапно Агата понимает, что взрослые вообще ее не слушают: они смотрят друг на друга, майстер Солано тяжело дышит, а у ка’мистресс Ирены такое лицо, как будто ее ударили.

— Глупости, — вдруг хрипло говорит майстер Солано. — Глупости. Просто дураки языками болтают. Все обойдется.

Агате становится ужасно обидно, она уже почти кричит:

— Ничего не глупости! Я сама видела! Мне… — и чуть не добавляет: «Мне показывал габо», — но вдруг понимает, что взрослые по-прежнему не слышат ее, а только смотрят друг на друга. Это так странно, что Агата глупо говорит: — Ау.

Тогда доктресс Эджения быстро подходит к Агате, ладонью зажимает ей рот и тихо произносит:

— Девочка. Никогда. Больше. Не. Говори. Об этом. Ты понимаешь, Агата? Посмотри на меня, девочка. Агата, ты понимаешь?

О, Агата отлично понимает, Агата вырывается из рук доктресс, отскакивает и тихо отвечает:

— Вы знали?.. Вы всё знали?.. Про габион? Про то, как их мучают? Вы… Вы всё знали! И вы… И вы тут сидите?!..

Доктресс Эджения делает шаг вперед, но Агата ужом проскакивает у нее под рукой, хватает башмаки, миг — и босая Агата несется по лестнице вниз, вниз, вниз, взрослые крики несутся за ней, взрослый топот катится следом по лестнице, но куда им — никогдане игравшим «в тень», никогда не кравшимся по закоулкам колледжии бесшумно и невесомо, как привидение. Хитрая, умная Агата с размаху хлопает ведущей на улицу дверью черного хода, а сама бросается влево, в боковой коридор; какое счастье — она забыла запереть Дикую комнату! Агата садится на широкий подоконник, забирается глубоко в оконную нишу в самом конце коридора, сворачивается клубком, прижимается к холодному стеклу и замирает. Мимо проносится майстер Солано, на бегу натягивая плащ, выскакивает наружу. У Агаты так колотится сердце, будто сейчас взорвется в груди; ей не хватает воздуха; тогда Агата представляет себе, что вокруг вода, холодная вода Венисаны, и принимается дышать медленно-медленно.

Сцена 13, записанная в честь святой Ирены, покровительницы совестливых изменников, предводителей, уборщиков и уборщиц, мелких птиц и архитекторов

Агата знает, что делать, — проблема только в том, что от одной мысли о ледяной воде темных и блестящих каналов ее заранее бьет озноб. Агата обводит взглядом Дикую комнату — захламленную, крошечную комнату со старыми метлами и поломанными глобусами, — и вдруг Агате больше всего на свете хочется просто побыть здесь: хотя бы немножко, один денечек; сейчас Дикая комната кажется Агате самым уютным местом во всей Венисане. «Ну и оставайся, — вкрадчиво говорит Агате внутренний голос. — Полежи, отдохни, поспи в тепле, а завтра утром выйдешь ко взрослым с опущенной головой — они так обрадуются, что все тебе простят. Тебе двенадцать лет, Агата, — говорит внутренний голос. — Ты должна слушаться старших, и хорошо учиться, и поддерживать свою команду, вот и все, — каким простым и понятным все это кажется сейчас Агате. — Поспи, — говорит внутренний голос, — поспи, отдохни, а завтра все это покажется тебе неважным: какие-то габо, до которых тебе совсем нет дела, — им же нет дела до тебя, правда? Каждый день ты будешь думать о них все меньше и меньше, — говорит внутренний голос. — Просто поспи, вот увидишь. Поспи… Поспи…» Глаза у Агаты слипаются, и она трясет головой так яростно, что у нее сводит шею. Осторожно, очень осторожно Агата высовывает голову в темный коридор колледжии. Ей надо найти Мелиссу и Торсона.

— …а Торсон будет следить за всем через воду, и когда все закончится, вы меня встретите у леса, — тараторит Агата, а Мелисса смотрит на нее, не кивая, но Агата не замечает. — Я познакомлю вас с Гефестом, и… И… И вообще, габо начнут считать нас героями!

Мелисса все молчит, и поэтому Агата говорит быстрее и быстрее:

— Габо сразу захотят с нами дружить, и будут катать нас на спинах под водой, вот увидите, они и летать с нами будут, представляете себе? Только возьми мне самый теплый свитер, — перечисляет Агата, — самый теплый свитер и самое большое полотенце. Нет, два полотенца, и мои толстые варежки, помнишь, мама связала нам одинаковые? И еды! — добавляет Агата, вспомнив, как ужасно ей захотелось есть, как только она согрелась. Ей и сейчас ужасно хочется есть, аж в желудке что-то тоненько пищит, но у нее нет времени на еду, она боится, что браконьеры уйдут из леса и их уже не удастся найти. У Агаты есть план, такой простой, что аж дух захватывает: она спустится под воду, найдет Гефеста, они все расскажут старшим габо — про войну и про непонятную фразу «чтоб мир перевернулся», от которой — Агата это чувствует, хотя и не понимает до конца — веет настоящим ужасом и для людей, и для габо, и для ундов — для всех. Решение такое простое: Агата выведет габо туда, где собираются браконьеры, — Агата уверена, что огромные, сильные габо могут пробиться сквозь синие ветки; габо сбросят браконьеров в колодец, и больше не будет никакой габионовой фермы, и никакого габиона, и никакой войны. «И габо убьют браконьеров, и в их смерти будешь виновата ты», — вдруг говорит Агате внутренний голос. Агата быстро зажмуривается, но перед глазами все равно стоит картинка: красные водоросли, распускающиеся и исчезающие в воде, и старый браконьер с раскрытым в крике ртом. «Я не будуоб этом думать, — говорит себе Агата. — Нет, не так: я заставлю габо поклясться, что браконьеров они не тронут; мы отберем у браконьеров габион, и они станут утонувшими людьми, вот и все; утонувшие люди очень даже неплохо живут», — врет себе Агата. «Ну-ну», — тихонько говорит ее внутренний голос. На секунду уверенность оставляет Агату, но Торсон теребит ее за рукав, и Агата понимает, что стоит с открытым ртом, глядя в стену.

— Где? — повторяет Торсон.

— Что — где? — переспрашивает Агата.

— Где ты будешь спускаться? — спрашивает Мелисса дрожащим голоском. — Где твой маленький габо?

— Сейчас разберемся, — говорит Торсон и наливает воду в старое хозяйственное ведро. Он опускает лицо в воду и смотрит, смотрит, смотрит, а потом быстро отряхивается, радужный и задыхающийся, и с сожалением говорит: — Глубоко я смотреть не умею, а сверху нигде не видно.

— Может быть, около рынка? — говорит Агата. — Около ма’Риалле? Он похож на тебя, с такими грустными глазами, у него еще нет точки на клюве, зато крылья почти голубые, я таких раньше не видела.

Габо вечно кружатся над ма’Риалле, а торговцы сбрасывают в каналы чешую, обрезки и рыбьи головы — наверняка габо приплывают к рынку поживиться. Торсон послушно опускает голову в ведро — и быстро выныривает, задыхаясь и отплевываясь.

— Он плывет от ма’Риалле к Академии, — говорит Торсон, закашлявшись. — Если сейчас побежать к пья’Чентро, можно перехватить его у большой отмели минут через десять.

В Дикой комнате становится очень тихо. «Скоро увидимся», — хочет сказать Агата, но вдруг Мелисса говорит очень спокойным, очень взрослым голосом:

— Я не пойду.

Агата и Торсон смотрят на нее, не понимая. Глаза у плаксы Мелиссы совершенно сухие, и она говорит:

— Ты сошла с ума от воды. Никто не может дышать водой, люди не плавают на габо, габоне показывают им страшные картинки, а о войне никто и слова не слышал — неужели бы нам не сказали? Ты сошла с ума от воды, Агата. Я никуда не пойду. И ты, — говорит Мелисса, оборачиваясь к Торсону, — если ты меня любишь, ты никуда не пойдешь, она сошла с ума от воды, стойте здесь, я сейчас позову доктресс.

— Не смей, — тихо говорит Агата.

— Мелисса… — жалобно говорит Торсон.

— Ты никуда не пойдешь, и я никуда не пойду, — сухо отвечает ему Мелисса.

— Если ты… Если ты скажешь доктресс или мистресс, я поссорюсь с тобой навсегда, — в ярости говорит Агата. — А если Торсон… Если Торсон не придет, то он предатель.

Торсон переводит взгляд с Агаты на Мелиссу и с Мелиссы на Агату — он как будто сейчас заплачет.

— Не ходи… — жалобно говорит Торсон.

Агата вдруг изо всех сил чувствует, что полжизни отдаст за возможность остаться вот тут, в этой комнате, за возможность помириться с самыми близкими людьми на свете, простить Мелиссу, пожалеть Торсона; и еще она чувствует, как тепло, сухо и уютно в Дикой комнате и как холодно, темно и страшно ей сейчас будет на ночных улицах Венискайла, в трико для гимнастики, принесенном Мелиссой. Если Агата задумается, она никуда не пойдет, — и поэтому Агата не задумываясь вылетает из Дикой комнаты, тенью проносится по коридору, бежит, бежит, не останавливаясь ни на секунду, и прыгает с одного из двадцати маленьких мостов, ведущих к пья’Чентро. Грудь Агаты внезапно словно наливается свинцом; в панике Агата решает, что разучилась дышать водой. Она заставляет себя открыть рот, впускает воду в легкие. «Страх в безвыходной ситуации — совершенно бесполезная вещь, — учил их майстер Норманн. — В безвыходной ситуации нет смысла бояться, есть смысл только действовать». Пузыри идут у Агаты носом. «Я стану прозрачной утопленницей, — в панике думает она. — Я буду сходить с ума от тоски по дому и клеиться к тем, кто упал в воду, а потом губить и их». Изо всех сил Агата расправляет легкие — и постепенно в груди перестает болеть, теперь вода проходит сквозь Агату толчками, и каждый толчок придает ей сил. Некоторое время Агата висит в воде и просто дышит, просто убеждается, что она не умерла, и даже старой ундине, плывущей прямо на нее, приходится посторониться. Мелькает бледно-зеленое лицо какого-то тощего утопленника, Агата показывает ему старый габионовый коготь и медленно проводит им по собственному горлу; утопленник исчезает в глубине. Агата плывет, сворачивает там, где, по ее расчетам, должна быть большая отмель, и видит Гефеста.

Сцена 14, записанная в честь святого Мартина, покровителя кондитеров, немых, святых заступников, слонов, чародеев и слабых верой

Когда Агата говорит: «Война», — круглые глаза Гефеста становятся такими огромными, что Агата пугается: вдруг он сейчас бросится прочь? Агата хватает его за крыло и говорит: «Война, война, война», — несколько раз, чтобы пузыри с красным словом повисли вокруг маленького габо, чтобы он не мог отвернуться. Резким движением крыла Гефест разбивает пузыри, дергается, пробует освободиться — и тогда Агата изо всех сил прижимаетсягубами к маленькому клюву, закрывает глаза и представляет все, все: и жутких браконьеров в темном лесу, и гору полированного габиона, и застывшее лицо ка’мистресс Ирены, и слова «чтоб мир перевернулся». Несколько раз Гефест пытается вырваться, но Агата не дает ему, дышит с ним одним дыханием, медленно-медленно — и убеждается наконец, что Гефест все увидел, все понял.

— Просто мы сбросим их в воду, — говорит Агата. — Понимаешь? Я всех к ним приведу. Просто надо много габо, понимаешь?

Все глубже и глубже — Агате тяжеловато дышать, вода в глубине совсем соленая, и у нее щиплет глаза. Гефест плывет очень быстро, Агата прижимается к его спине, обхватив шею маленького габо руками, и все равно боится упасть. Ей вдруг кажется, что она пропадет в этой темной глубине, запутается в водорослях и никогда не выберется или порежет ногу о мертвый коралл и истечет кровью. Ей становится жутко; вокруг мелькают габо, эти нижние этажи явно принадлежат им, но габо ненавидят людей, никто не захочет помочь Агате, господи, во что она ввязалась? Агата вжимает лицо в гладкие перья Гефеста, ей хочется спросить, далеко ли им еще, но от скорости небольшие пузырьки с ее словами улетают назад и рвутся, остается только терпеть и ждать, пока по сторонам мелькают перила перевернутых лестниц. Вдруг Гефест резко поворачивает — и перед Агатой открывается глубокий просторный зал; здесь почти светло, свет идет от огромных рыбьих скелетов с оскаленными пастями, висящих по стенам зала, и на секунду Агата столбенеет: до сих пор она видела только совсем маленьких, с палец, светящихся рыбок, да и тех мистресс Джула не давала как следует разглядеть, торопливо ведя свою команду на веревочке вдоль каналов. Агата вдруг понимает, что почти никогда не видела маленьких габо там, наверху, — им явно не разрешают подниматься в Венискайл одним. Гефест тихо кружится по зале, ищет кого-то; и вот уже Агата смотрит на Гефеста, а Гефест на Агату, и Агата понимает, что маленький трусишка не собирается ничего объяснять своему отцу — нет уж, это должна сделать Агата.

— Эх ты, — говорит Агата Гефесту.

Она силится подобрать слова, но старый габо, которого Агата, если честно, побаивается, охватывает ее крыльями — и вот они уже дышат вместе; и Агата думает обо всем, что увидела и узнала, — о габионе, и о ка’дуче, и о войне, и о непонятном тосте старого браконьера, и о том, как взрослые отказались ей помогать, но это ничего, они, наверное, просто не поняли, пусть габо на них не сердятся; а еще — о том, как габо сейчас поднимутся с ней наверх, и сбросят браконьеров в воду, и все станет хорошо.

— Только пообещайте, что вы дадите им утонуть, — быстро говорит Агата, оттолкнувшись. — Да?

И тут Агата понимает, что старый габоне смотрит на ее слова и вообще не смотрит ни на нее, ни на Гефеста, а смотрит куда-то в пустоту, и выражение лица у него — точьв-точь какое было у взрослых, когда Агата пересказала им разговор браконьеров. Маленький Гефест явно растерян, он наконец решается повторить отцу то, что сказала Агата, он даже открывает клюв — и тут старый габо резко закрывает сыну клюв крылом, смотрит ему в глаза — и Агате отчетливо кажется, что он твердо произносит: «Мальчик. Никогда. Больше. Не. Говори. Об этом». Лицо у маленького габо становится совсем как у Торсона, когда Мелисса сказала, что никуда не пойдет. Он бросается прочь, Агата мчится за ним, хватает его, обнимает двумя руками.

— Ничего, — говорит она. — Ничего; я познакомлю тебя с Торсоном, мы с Торсоном что-нибудь придумаем. И вообще, знаешь что? Ты сможешь летать наверх, потому что мы с Торсоном знаем такие места, где больших габо совсем не бывает, никто тебяне увидит. Ты будешь самым свободным габо на свете.

Сцена 15, записанная в честь святого Норманна, покровителя советчиков, беглецов, торговцев ненужными вещами, рыбаков, эпилептиков и шляпников

С Торсоном что-то не так — Агата видит это сразу, только не понимает что. Торсонне бежит ей навстречу, в руках у него нет мешка с одеждой, но главное — у Торсона что-то с лицом, он строит дрожащей мокрой Агате странные рожи, а обеими руками делает волнистые движения и показывает куда-то вниз. Агата смотрит себе под ноги, но ничего особенного не видит; тогда она озирается на маленького габо Гефеста, но тот явно так впечатлен своей первой самостоятельной вылазкой наверх, чтодаже летать не пробует — только сидит на земле и крутит белой головой. Агате так холодно, что на игру в загадки сил совсем не остается, — и вдруг из-за спины Торсона медленно выходит Мелисса. На Мелиссе красные шорты, белая рубашка с красным пятном на груди, Мелисса кутается в тяжелое синее пальто — Агата и думать забыла про сегодняшний праздник, про шествие и регату, про дюкку Марианну на золотых носилках. Мелисса всхлипывает, в руке у нее совершенно мокрый платок, она кое-как сморкается, на Агату не смотрит; сердце Агаты екает, она медленно пятится — но кто-то большой успел зайти Агате за спину и вдруг хватает ее, сжимает изо всех сил. Браконьеры! Маленький Гефест от ужаса взлетает и чуть не ударяется о низкие переплетения синих ветвей.

— Удирай! — кричит ему Агата. — Улетай! Улетай!

Гефест мечется среди ветвей, как канарейка в тесной клетке, и наконец исчезает в вышине, за сводами леса; руки сжимают Агату все сильнее. «Торсон меня выдал!» — в ужасе думает Агата, предательство ест ей глаза, как дым, вот-вот Агата заплачет. Ну уж нет, не видать браконьеру Агатиных слез; ей уже почти удается вывернуться и укусить браконьера за палец, как вдруг очень знакомый голос рычит:

— Да перестань ты брыкаться, дурочка! — а еще один голос, женский, кричит, оказывается, все это время:

— Перестань, да перестань же, Агата!