Мастера русского стихотворного перевода. Том 2

507. Песни любви

По тебе, мой друг, тоскую, да и как не тосковать! Кто тебя ко мне проводит, душу спросит — рад отдать. Много муки, много горя мне пришлося испытать. Что мне в долгой жизни, если без тебя мне вековать! Пожалей меня, голубка, — верный раб твой одинок. Горьким плачем изойду ли? неужель таков мой рок? У тебя в саду есть розы: мне, рабу, пришли венок, — Поцелую и надену, чтобы слез прервался ток. Как красиво расцветали все кусты в бахче моей! Но цветы похитил кто-то, льются слезы из очей. Я мечусь, как перепелка, потерявшая детей. Сеть свою скорей раскинь, чтоб запутался я в ней. Сердце здесь пред жарким сердцем, как осенний лист, дрожит. Слезы льются, словно щеки мне весенний дождь кропит. Только нежность белой груди исцеленье мне сулит! С грудью грудь сомкнем, — но кто, кто, скажи, к тебе спешит? Ты сказала: «Я — твоя!» Неужели это — ложь? Ты закаялась любить! Иль иного ты найдешь? Мне такое будет горе, что к иному ты прильнешь И к следам моих лобзаний ты уста его прижмешь! «Высоко ты ходишь, — милой передай привет, луна!» — «Передам привет я милой, но не знаю, где она». — «Видишь дерево в саду, где высокая стена? Пьет из чаши голубой там под деревом она И армянской речью славит сладость ласки и вина». Спорят с морем под Меорой эти очи глубиной, Эти кудри разметались ветром зыблемой волной. Возросла ты, точно ива, ты как яблок наливной. Ты напоишь ароматом белой розы мир земной. 1916

Д. С. Мережковский

Шарль Бодлер

508. Альбатрос

Во время плаванья, когда толпе матросов Случается поймать над бездною морей Огромных белых птиц, могучих альбатросов, Беспечных спутников отважных кораблей, — На доски их кладут; и вот, изнемогая, Труслив и неуклюж, как два больших весла Влачит недавний царь заоблачного края По грязной палубе два трепетных крыла. Лазури гордый сын, что бури обгоняет, Он стал уродливым, и жалким, и смешным, Зажженной трубкою матрос его пугает И дразнит с хохотом, прикинувшись хромым. Поэт — как альбатрос: отважно, без усилья, Пока он в небесах, витает в бурной мгле, Но исполинские, невидимые крылья В толпе ему ходить мешают по земле. <1912>

К. Д. Бальмонт

Эдгар По

509. Ворон

Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой, Над старинными томами я склонялся в полусне, Грезам странным отдавался, вдруг неясный звук раздался, Будто кто-то постучался — постучался в дверь ко мне. «Это, верно, — прошептал я, — гость в полночной тишине,         Гость стучится в дверь ко мне». Ясно помню… Ожиданья… Поздней осени рыданья… И в камине очертанья тускло тлеющих углей… О, как жаждал я рассвета, как я тщетно ждал ответа На страданье, без привета, на вопрос о ней, о ней, О Леноре, что блистала ярче всех земных огней,         О светиле прежних дней. И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет, Скорбный лепет, наполнявший темным чувством сердце мне. Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя: «Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне, Поздний гость приюта просит в полуночной тишине, —         Гость стучится в дверь ко мне». Подавив свои сомненья, победивши опасенья, Я сказал: «Не осудите замедленья моего! Этой полночью ненастной я вздремнул, и стук неясный, Слишком тих был стук неясный, — и не слышал я его, Я не слышал», — тут раскрыл я дверь жилища моего:         Тьма, и больше ничего. Взор застыл, во тьме стесненный, и стоял я изумленный, Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого; Но как прежде ночь молчала, тьма душе не отвечала, Лишь — «Ленора!» — прозвучало имя солнца моего, — Это я шепнул, и эхо повторило вновь его, —         Эхо, больше ничего. Вновь я в комнату вернулся — обернулся — содрогнулся, — Стук раздался, но слышнее, чем звучал он до того. «Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь пошевелилось, Там, за ставнями, забилось у окошка моего, — Это ветер, усмирю я трепет сердца моего, —         Ветер, больше ничего». Я толкнул окно с решеткой, — тотчас важною походкой Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон старых дней, Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошел спесиво, И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей, Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей,         Он взлетел — и сел над ней. От печали я очнулся и невольно усмехнулся, Видя важность этой птицы, жившей долгие года. «Твой хохол ощипан славно, и глядишь ты презабавно, — Я промолвил, — но скажи мне: в царстве тьмы, где Ночь всегда, Как ты звался, гордый Ворон, там, где Ночь царит всегда?»         Ворон крикнул: «Никогда». Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало, Подивился я всем сердцем на ответ ее тогда. Да и кто не подивится, кто с такой мечтой сроднится, Кто поверить согласится, чтобы где-нибудь когда Сел над дверью говорящий без запинки, без труда         Ворон с кличкой: «Никогда». И, взирая так сурово, лишь одно твердил он слово, Точно всю он душу вылил в этом слове «никогда», И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он; Я шепнул: «Друзья сокрылись вот уж многие года, Завтра он меня покинет, как Надежды, навсегда».         Ворон каркнул: «Никогда». Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге мрачной, «Верно, был он, — я подумал, — у того, чья жизнь — Беда, У страдальца, чьи мученья возрастали, как теченье Рек весной, чье отреченье от Надежды навсегда В песне вылилось — о счастье, что, погибнув навсегда,         Вновь не вспыхнет никогда». Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая, Кресло я свое придвинул против Ворона тогда, И, склонясь на бархат нежный, я фантазии безбрежной Отдался душой мятежной: «Это — Ворон, Ворон, да. Но о чем твердит зловещий этим черным „Никогда“,         Страшным криком „Никогда“». Я сидел, догадок полный и задумчиво-безмолвный, Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая звезда, И, с печалью запоздалой, головой своей усталой Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда: «Я один, на бархат алый та, кого любил всегда,         Не прильнет уж никогда». Но, постой, вокруг темнеет, и как будто кто-то веет, То с кадильницей небесной серафим пришел сюда? В миг неясный упоенья я вскричал: «Прости, мученье! Это бог послал забвенье о Леноре навсегда, Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!»      Каркнул Ворон: «Никогда». И вскричал я в скорби страстной: «Птица ты иль дух ужасный, Искусителем ли послан иль грозой прибит сюда, — Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый, В край, Тоскою одержимый, ты пришел ко мне сюда! О, скажи, найду ль забвенье, я молю, скажи, когда?»         Каркнул Ворон: «Никогда». «Ты пророк, — вскричал я, — вещий! Птица ты иль дух зловещий, Этим Небом, что над нами, — богом, скрытым навсегда, — Заклинаю, умоляя, мне сказать: в пределах рая Мне откроется ль святая, что средь ангелов всегда, Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?»         Каркнул Ворон: «Никогда». И воскликнул я, вставая: «Прочь отсюда, птица злая! Ты из царства тьмы и бури, — уходи опять туда, Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной, Удались же, дух упорный! Быть хочу — один всегда! Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где скорбь — всегда!»         Каркнул Ворон: «Никогда». И сидит, сидит зловещий, Ворон черный, Ворон вещий, С бюста бледного Паллады не умчится никуда. Он глядит, уединенный, точно демон полусонный, Свет струится, тень ложится, на полу дрожит всегда, И душа моя из тени, что волнуется всегда,         Не восстанет — никогда! 1894

510. Аннабель-Ли

Это было давно, это было давно,     В королевстве приморской земли: Там жила и цвела та, что звалась всегда,     Называлася Аннабель-Ли. Я любил, был любим, мы любили вдвоем,     Только этим мы жить и могли. И, любовью дыша, были оба детьми     В королевстве приморской земли. Но любили мы больше, чем любят в любви,     Я и нежная Аннабель-Ли. И, взирая на нас, серафимы небес     Той любви нам простить не могли. Оттого и случилось когда-то давно,     В королевстве приморской земли: С неба ветер повеял холодный из туч,     Он повеял на Аннабель-Ли; И родные толпою печальной сошлись     И ее от меня унесли, Чтоб навеки ее положить в саркофаг,     В королевстве приморской земли. Половины такого блаженства узнать     Серафимы в раю не могли, — Оттого и случилось (как ведомо всем     В королевстве приморской земли): Ветер ночью повеял холодный из туч     И убил мою Аннабель-Ли. Но, любя, мы любили сильней и полней     Тех, что старости бремя несли,     Тех, что мудростью нас превзошли, — И ни ангелы неба, ни демоны тьмы     Разлучить никогда не могли, Не могли разлучить мою душу с душой     Обольстительной Аннабель-Ли. И всегда луч луны навевает мне сны     О пленительной Аннабель-Ли;     И зажжется ль звезда, вижу очи всегда Обольстительной Аннабель-Ли; И в мерцаньи ночей я всё с ней, я всё с ней, С незабвенной — с невестой — с любовью моей —     Рядом с ней распростерт я вдали,     В саркофаге приморской земли. 1894

511. Улялюм

Небеса были серого цвета,     Были сухи и скорбны листы,     Были сжаты и смяты листы. За огнем отгоревшего лета     Ночь пришла, сон глухой черноты, Близ туманного озера Обер,     Там, где сходятся ведьмы на пир,     Где лесной заколдованный мир, Возле дымного озера Обер,     В зачарованной области Вир. Там однажды, в аллее Титанов,     Я с моею Душою блуждал,     Я с Психеей, с Душою блуждал. В эти дни трепетанья вулканов     Я сердечным огнем побеждал,     Я спешил, я горел, я блистал, — Точно серные токи на Яник,     Бороздящие горный оплот, Возле полюса, токи, что Яник     Покидают, струясь от высот. Мы менялися лаской привета,     Но в глазах затаилася мгла,     Наша память неверной была, Мы забыли, что умерло лето,     Что октябрьская полночь пришла,     Мы забыли, что осень пришла, И не вспомнили озеро Обер,     Где открылся нам некогда мир, Это дымное озеро Обер     И излюбленный ведьмами Вир. Но когда уже ночь постарела     И на звездных небесных часах     Был намек на рассвет в небесах, — Что-то облачным сном забелело     Перед нами, в неясных лучах, И внезапно предстал серебристый     Полумесяц, двурогой чертой, Полумесяц Астарты лучистый,     Очевидный двойной красотой. Я промолвил: «Астарта нежнее     И теплей, чем Диана, она —     В царстве вздохов, и вздохов полна; Увидав, что, в тоске не слабея,     Здесь душа затомилась одна, — Чрез созвездие Льва проникая,     Показала она в облаках     Путь к забвенной тиши в небесах, И, чело перед Львом не склоняя,     С нежной лаской в горящих глазах, Над берлогою Льва возникая,     Засветилась для нас в небесах». Но Психея, свой перст поднимая,     «Я не верю, — промолвила, — в сны     Этой бледной богини Весны. О, не медли, — в ней бледность больная!     О, бежим! Поспешим! Мы должны!» И, в испуге, в истоме бессилья,     Не хотела, чтоб дальше мы шли, И ее ослабевшие крылья     Опускались до самой земли —     И влачились — влачились в пыли. Я ответил: «То страх лишь напрасный,     Устремимся на трепетный свет,     В нем кристальность, обмана в нем нет. Сибиллически-ярко-прекрасный,     В нем Надежды манящий привет,     Он сквозь ночь нам роняет свой след. О, уверуем в это сиянье,     Так зовет оно вкрадчиво к снам, Так правдивы его обещанья     Быть звездой путеводною нам,     Быть призывом, сквозь ночь, к Небесам!» Так ласкал, утешал я Психею     Толкованием звездных судеб,     Зоркий страх в ней утих и ослеп. И прошли до конца мы аллею,     И внезапно увидели склеп,     С круговым начертанием склеп. «Что гласит эта надпись?» — сказал я,     И, как ветра осеннего шум, Этот вздох, этот стон услыхал я:     «Ты не знал? Улялюм — Улялюм —     Здесь могила твоей Улялюм». И, сраженный словами ответа,     Задрожав, как на ветке листы,     Как сухие под ветром листы, Я вскричал: «Значит, умерло лето,     Это осень и сон черноты, Небеса потемневшего цвета, Ровно — год, как на кладбище лета     Я здесь ночью октябрьской блуждал,     Я здесь с ношею мертвой блуждал. Эта ночь была ночь без просвета,     Самый год в эту ночь умирал, —     Что за демон сюда нас зазвал? О, я знаю теперь, это — Обер,     О, я знаю теперь, это — Вир, Это — дымное озеро Обер     И излюбленный ведьмами Вир». <1899>

512.

Я не скорблю, что мой земной удел Земного мало знал самозабвенья, Что сон любви давнишней отлетел Перед враждой единого мгновенья. Скорблю я не о том, что в блеске дня Меня счастливей нищий и убогий, Но что жалеешь ты, мой друг, меня, Идущего пустынною дорогой. <1899>

513. Эльдорадо

     Между гор и долин      Едет рыцарь, один, Никого ему в мире не надо.      Он всё едет вперед,      Он всё песню поет, Он замыслил найти Эльдорадо.      Но, в скитаньях — один,      Дожил он до седин, И погасла былая отрада.      Ездил рыцарь везде,      Но не встретил нигде, Не нашел он нигде Эльдорадо.     И когда он устал,     Пред скитальцем предстал Странный призрак — и шепчет: «Что надо?»     Тотчас рыцарь ему:     «Расскажи, не пойму, Укажи, где страна Эльдорадо?»     И ответила Тень:     «Где рождается день, Лунных гор где чуть зрима громада.     Через ад, через рай,     Всё вперед поезжай, Если хочешь найти Эльдорадо!» <1899>

Шарль Бодлер

514. Пропасть

Паскаль носил в душе водоворот без дна. — Всё пропасть алчная: слова, мечты, желанья. Мне тайну ужаса открыла тишина, И холодею я от черного сознанья. Вверху, внизу, везде — бездонность, глубина, Пространство страшное с отравою молчанья. Во тьме моих ночей встает уродство сна Многообразного — кошмар без окончанья. Мне чудится, что ночь — зияющий провал, И кто в нее вступил, тот схвачен темнотою. Сквозь каждое окно — бездонность предо мною. Мой дух с отрадой бы в ничтожестве пропал, Чтоб тьмой бесчувствия закрыть свои терзанья. — Но никогда не быть вне Чисел, вне Сознанья! 1899

В. Я. Брюсов

Эмиль Верхарн

515. Ветер

Вот, зыбля вереск вдоль дорог, Ноябрьский ветер трубит в рог. Вот ветер вереск шевелит, Летит По деревням и вдоль реки, Дробится, рвется на куски, — И дик и строг, Над вересками трубит в рог. И над колодцами бадьи, Качаясь, жалобно звенят, Кричат Под ветром жалобы свои. Под ветром ржавые бадьи Скрипят В тупом и тусклом забытьи. Ноябрьский ветер вдоль реки Нещадно гонит лепестки И листья желтые с берез; Поля, где пробежал мороз, Метлой железною метет; Вороньи гнезда с веток рвет; Зовет, Трубя в свой рог, Ноябрьский ветер, дик и строг. Вот старой рамой Стучит упрямо; Вот в крыше стонет, словно просит, И молкнет с яростью бессилья. А там, над красным краем рва, Большие мельничные крылья Летящий ветер косят, косят — Раз-два, раз-два, раз-два, раз-два! Вкруг церкви низкой и убогой На корточки присев, дома Дрожат и шепчутся с тревогой, И церковь вторит им сама. Раскинув распятые руки, Кресты на кладбище глухом Кричат от нестерпимой муки И наземь падают ничком. Дик и строг, Ноябрьский ветер трубит в рог На перекрестке ста дорог! Встречался ль вам Ноябрьский ветер здесь и там, Трубач, насильник и бродяга, От стужи зол и пьян отвагой? Видали ль вы, как нынче в ночь Он месяц с неба сбросил прочь, Когда всё скудное село От ужаса занемогло И выло, как зверей ватага? Слыхали ль вы, как, дик и строг, По верескам и вдоль дорог Ноябрьский ветер трубит в рог? <1906>

516. Не знаю, где

Это где-то на севере, где — я не знаю, Это где-то на полюсе, в мире стальном, Там, где стужа когтями скребется по краю Селитренных скал, изукрашенных льдом. Это — холод великий, едва отраженный В серебряном зеркале мертвых озер; Это — иней, что точит, морочит бессонный, Низкорослый, безлиственный бор. Это — полночь, огромный скелет обнаженный Над серебряным зеркалом мертвых озер, Это — полночь, что точит, морочит, хохочет, Но раздвинуть руками гигантскими хочет Холодный и звездный простор. В дали полуночной, безвольной Это — смолкнувший звон колокольный, Это — убранный снегом и льдами собор. Это — хор похоронный, с которым без слов я рыдаю, Литургия Великого Холода в мире стальном. Это где-то, — не в старом ли северном крае? — не знаю! Это где-то, — не в старом ли северном сердце? — в моем! <1906>

517. В вечерний час

Пусть тот, кто некогда, в неведомых веках, Склонив в вечерний час над этой книгой вежды, Моих забвенных строк встревожит давний прах, Чтоб наших дней понять желанья и надежды, — О, пусть он ведает, с каким восторгом я, Сквозь ярость и мятеж, борьбы внимая кличу, Бросался в бой страстей и в буйство бытия, Чтоб вывести из мук — Любовь, свою добычу! Люблю свой острый мозг, огонь своих очей, Стук сердца своего и кровь своих артерий, Люблю себя и мир, хочу природе всей И человечеству отдаться в полной мере! Жить: это — взяв, отдать с весельем жизнь свою. Со мною равны те, кто миром так же пьяны! С бессонной жадностью пред жизнью я стою, Стремлюсь в ее самум, в ее поток багряный! Паденье и полет, величье и позор — Преображает всё костер существованья. О, только б, кругозор сменив на кругозор, Всегда готовым быть на новые исканья! Кто ищет, жаждет кто — сливает трепет свой С мятущейся толпой, с таинственной вселенной. Ум жаждет вечности, он дышит широтой, И надобно любить, чтоб мыслить вдохновенно! Безмерной Нежностью всеведенье полно, В ней — красота миров, в ней — зиждущая сила. Причины тайные ей разгадать дано… О ты, кого мечта в грядущем посетила, Моих былых стихов тебе открыть ли смысл? Я жду, что в дни твои пришедший мощный гений Из неизбежного, из пасти мертвых числ Исторгнет истину всемирных примирений! <1923>

Поль Верлен

518.

Небосвод над этой крышей      Так высок, так чист! Темный вяз над этой крышей      Наклоняет лист. В небе синем и высоком      Колокольный звон. Чу! на дереве высоком —      Птицы тихий стон. Боже! всё, как в песне птицы,      Мирно предо мной, Лишь вдали звучит столицы      Яростный прибой… — Что ж ты сделал, ты, что плачешь      Много, много дней, Что ж ты сделал, ты, что плачешь,      С юностью своей? 1899, 1905

519. Песня к ней

Мне говорят, что ты — блондинка, И что блондинка — неверна, И добавляют: «как былинка…» Но мне такая речь смешна! Твой глаз — яснее, чем росинка, До губ твоих — душа жадна! Мне говорят, что ты — брюнетка, Что взор брюнетки — как костер, И что в огне его нередко Сгорает сердце… Что за вздор! Ты целовать умеешь метко, И по душе мне твой задор! Мне говорят: не будь с шатенкой, — Она бледна, скучна чуть-чуть… Смеюсь над дружеской оценкой! Дай запах кос твоих вдохнуть, Моя царица, — и коленкой Стань, торжествуя, мне на грудь! 1907

520.

Огромный, черный сон Смежил мне тяжко вежды. Замри, ненужный стон, Усните, все надежды! Кругом слепая мгла. Теряю я сознанье, Где грань добра и зла… О, грустное преданье! Я — колыбель. Слегка Ее качает в нише Незримая рука. О, тише, тише, тише! <1911>

Шарль Бодлер

521. Красота

О смертный! как мечта из камня, я прекрасна! И грудь моя, что всех погубит чередой, Сердца художников томит любовью властно, Подобной веществу, предвечной и немой. В лазури царствую я сфинксом непостижным; Как лебедь я бела и холодна как снег; Презрев движение, любуюсь неподвижным; Вовек я не смеюсь, не плачу я вовек. Я — строгий образец для гордых изваяний, И, с тщетной жаждою насытить глад мечтаний, Поэты предо мной склоняются во прах. Но их ко мне влечет, покорных и влюбленных, Сиянье вечности в моих глазах бессонных, Где всё прекраснее, как в чистых зеркалах. <1909>

Шарль-Юбер Мильвуа

522. Река забвения

Лета, ты, чей ропот клонит В дрему элисейский мрак, Ты, в чьих волнах равно тонет Память бед и память благ, — Прочь! жестоких утешений Пусть не славит мне твой звук. Я забвеньем наслаждений Не куплю забвенья мук. <1913>

Шарль Леконт де Лиль

523. Дремота кондора

За лестницей крутой, что вздвигли Кордильеры, За мглами дымными, куда летят орлы, И выше всех вершин, где зевами скалы С кровавой лавою выходит запах серы, — Таков же грозностью, порою так же ал, Громадный кондор, полн угрюмо-мощной лени, На всю Америку, на дали — без движений Глядит, и солнца луч, в его зрачках, — опал. С Востока ночь плывет, где дикие пампасы Простерлись без конца; уже находит сон На Чили, на дома, на горные террасы, На тихий океан, на дивный небосклон. Материком немым ночь властно овладела; С песков на берега, с ущелий к склонам гор, По остриям вершин, скользит, темня простор Взрастаньем царственным разлива без предела. Как привиденье, он, на страшной вышине, Омыт сиянием, что кровь струит по снегу, Ждет жуткой темноты, готов к ее набегу: И кроет, подойдя, она его вполне. В бездонной глубине, с неведомого мыса, Зажегся Южный Крест, маяк из крупных звезд; Он шеей, в радости, мускулистой и лысой, Трясет, и хохлится, и слышен хрип окрест. Потом взлетает, снег взметая без усилья, Он, с хриплым выкриком, ввысь, где всегда покой, Прочь от комка теней, прочь от звезды живой, — Спать, в льдистом воздухе, раскинув мощно крылья. <1913>

Стефан Малларме

524. Лебедь

Бессмертный, девственный, властитель красоты, Ликующим крылом ты разобьешь ли ныне Былое озеро, где спит, окован в иней, Полетов ясный лед, не знавших высоты! О лебедь прошлых дней, ты помнишь: это ты! Но тщетно, царственный, ты борешься с пустыней: Уже блестит зима безжизненных уныний, А стран, где жить тебе, не создали мечты. Белеющую смерть твоя колеблет шея, Пространство властное ты отрицаешь, но В их ужасы крыло зажато, всё слабея. О призрак, в этой мгле мерцающий давно! Ты облекаешься презренья сном холодным В своем изгнании — ненужном и бесплодном! <1913>

Анри де Ренье

525. На отмели

Прилечь на отмели, двумя руками взять (Чтоб за песчинкою песчинку высыпать) Горсть белого песка, что золотит закат, И, раньше чем глаза закроешь, бросить взгляд На море стройное и в глубину небес; Потом, почувствовав, что весь песок исчез Из облегченных рук, что нет в них и крупицы, Подумать, прежде чем опять раскрыть ресницы, О всем, что наша жизнь берет у нас, мешая Летучий свой песок на отмели без края. <1913>

Аршак Чобонян

526. Марина

Над гладью моря вздохи ветерка Лазурный шелк сгибают непривычно И, в складки ровные согнув слегка, Кладут запутанно, но симметрично. И кажется: прозрачное шитье Голубизной сияет углубленной, Но зелень трав подводных сквозь нее Просвечивает неопределенно. <1916>

Аветик Исаакян

527.

Твоих бровей два сумрачных луча Изогнуты, как меч у палача. Всё в мире — призрак, ложь и суета, Но будь дано испить твои уста, Их алое вино, — Я с радостью приму удар меча: Твоих бровей два сумрачных луча Изогнуты, как меч у палача. <1916>

Степаннос

528. Песня любви

Нежная! милая! злая! скажи,     Черные очи, яр! черные очи! Что, хоть бы раз, не придешь ты ко мне     В сумраке ночи, яр! в сумраке ночи! Много тоски я и слез перенес,     Полон любови, яр! полон любови! Лоб у тебя белоснежен, дугой     Черные брови, яр! черные брови! Взоры твои — словно море! а я —     Кормщик несчастный, яр! кормщик несчастный! Вот я в тревоге путей не найду     К пристани ясной, яр! к пристани ясной! Ночью и днем утомленных очей     Я не смыкаю, яр! я не смыкаю. Выслушай, злая! тебя, как твой раб,     Я умоляю, яр! я умоляю! Все говорят, ты — целитель души…     Вылечи раны, яр! вылечи раны! Больше не в силах я этот сносить     Пламень багряный, яр! пламень багряный! Ночью и днем от любви, всё — к тебе,     В горести слез я, яр! в горести слез я! Злая, подумай: не камень же я!     Что перенес я, яр! что перенес я! Сна не найти мне, напрасно хочу     Сном позабыться, яр! сном позабыться! Плача брожу и назад прихожу —     Снова томиться, яр! снова томиться! Ночью и днем от тоски по тебе     Горько вздыхаю, яр! горько вздыхаю, Имя твое порываюсь назвать —     И замолкаю, яр! и замолкаю! Более скрытно я жить не могу,     Произнесу я, яр! произнесу я! Злая, подумай: не камень же я!     Гибну, тоскуя, яр! гибну, тоскуя! Ах, Степаннос! думал ты, что умен, —     Всё же другим занялся ты, как видно! Бога оставил и девой пленен…     Будет на Страшном суде тебе стыдно! <1916>

Дживани

529.

Как дни зимы, дни неудач недолго тут: придут — уйдут. Всему есть свой конец, не плачь! — Что бег минут: придут — уйдут. Тоска потерь пусть мучит нас, но верь, что беды лишь на час: Как сонм гостей, за рядом ряд, они снуют: придут — уйдут. Обман, гонение, борьба и притеснение племен, Как караваны, что под звон в степи идут: придут — уйдут. Мир — сад, и люди в нем цветы! но много в нем увидишь ты Фиалок, бальзаминов, роз, что день цветут: придут — уйдут. Итак, ты, сильный, не гордись! итак, ты, слабый, не грусти! События должны идти, творя свой суд, — придут — уйдут! Смотри: для солнца страха нет скрыть в тучах свой палящий свет, И тучи, на восток спеша, плывут, бегут: придут — уйдут. Земля ласкает, словно мать, ученого, добра, нежна; Но диких бродят племена, они живут: придут — уйдут… Весь мир — гостиница Дживан! а люди — зыбкий караван! И всё идет своей чредой: любовь и труд, — придут — уйдут! <1916>

Вяч. Иванов

Шарль Бодлер

530. Предсуществование

Моей обителью был царственный затвор. Как грот базальтовый, толпился лес великий Столпов, по чьим стволам живые искрил блики Сверкающих морей победный кругозор. В катящихся валах, всех слав вечерних лики Ко мне влачил прибой, и пел, как мощный хор; Сливались радуги, слепившие мой взор, С великолепием таинственной музыки. Там годы долгие я в негах изнывал, — Лазури солнц и волн на повседневном пире, И сонм невольников нагих, омытых в мирре, Вай легким веяньем чело мне овевал, — И разгадать не мог той тайны, коей жало Сжигало мысль мою и плоть уничтожало. <1912>

Алкей

531. Буря

Пойми, кто может, буйную дурь ветров! Валы катятся — этот отсюда, тот         Оттуда… В их мятежной свалке     Носимся мы с кораблем смоленым, Едва противясь натиску злобных волн. Уж захлестнула палубу сплошь вода;         Уже просвечивает парус,     Весь продырявлен. Ослабли скрепы. Но — злейший недруг — голову выше всех Гребней подъемля, новый чернеет вал,         Беду суля и труд великий,     Прежде чем в гавань спасут нас боги.

532. Заговорщикам

Медью воинской весь блестит, Весь оружием убран дом —         Арею в честь! Тут шеломы как жар горят, И колышутся белые         На них хвосты. Там медяные пóножи На гвоздях поразвешаны;         Кольчуги там. Вот и панцири из холста; Вот и полые, круглые         Лежат щиты. Есть булаты халкидские, Есть и пояс, и перевязь:         Готово всё! Ничего не забыто здесь; Не забудем и мы, друзья, —         За что взялись!

533. К Сафо

        Святая Сáфо! С нежной улыбкой Сафо!         С кудрями цвета Темной фиалки, Сафо!         Слететь готово С уст осмелевших слово…         Но стыд промолвить Мне запрещает слово!

534. Черплем из кубков мы

Негу медвяную. С негой медвяною В сердце вселяются Ярого бешенства Оводы острые. <1914>

Сафо

535. Гимн Афродите

Радужно-престольная Афродита, Зевса дочь бессмертная, кознодейка! Сердца не круши мне тоской-кручиной!           Сжалься, богиня! Ринься с высей горних, — как прежде было: Голос мой ты слышала издалече; Я звала — ко мне ты сошла, покинув           Отчее небо! Стала на червонную колесницу; Словно вихрь, несла ее быстрым летом, Крепкокрылая, над землею темной           Стая голубок. Так примчалась ты, предстояла взорам, Улыбалась мне несказанным ликом… «Сафо! — слышу: — вот я! О чем ты молишь?           Чем ты болеешь? Что тебя печалит и что безумит? Всё скажи! Любовью ль томится сердце? Кто ж он, твой обидчик? Кого склоню я           Милой под иго? Неотлучен станет беглец недавний; Кто не принял дара, придет с дарами; Кто не любит ныне, полюбит вскоре —           И безответно…» О, явись опять — по молитве тайной Вызволить из новой напасти сердце! Стань, вооружась, в ратоборстве нежном           Мне на подмогу!

536. Любовь

Мнится мне: как боги, блажен и волен, Кто с тобой сидит, говорит с тобою, Милой в очи смотрит и слышит близко           Лепет умильный Нежных уст!.. Улыбчивых уст дыханье Ловит он… А я — чуть вдали завижу Образ твой — я сердца не чую в персях,           Уст не раскрыть мне! Бедный нем язык, а по жилам тонкий Знойным холодком пробегает пламень; Гул в ушах; темнеют, потухли очи;           Ноги не держат… Вся дрожу, мертвею; увлажнен пóтом Бледный лед чела: словно смерть подходит… Шаг один — и я, бездыханным телом,           Сникну на землю.

537. Моления Афродите

Белую козу принесу я в жертву, И на твой алтарь возлиять я стану… Я твои дела величала лирой, Слава дел твоих мне хвалу стяжала… Дай, златовенечная Афродита, Пó сердцу мне вынуть желанный жребий!

538.

Я негу люблю,

Юность люблю, Радость люблю         И солнце. Жребий мой — быть В солнечный свет И в красоту         Влюбленной. <1914>

Франческо Петрарка

539-542. Сонеты на жизнь Лауры

        * * * Мгновенья счастья на подъем ленивы, Когда зовет их алчный зов тоски; Но, чтоб уйти, мелькнув, — как тигр, легки. Я сны ловить устал. Надежды лживы. Скорей снега согреются, разливы Морей иссохнут, невод рыбаки В горах закинут — там, где две реки, Евфрат и Тигр, влачат свои извивы Из одного истока, Феб зайдет, — Чем я покой найду иль от врагини, С которой ковы на меня кует Амур, мой бог, дождуся благостыни, И мед скупой — устам, огонь полыни Изведавшим, — не сладок, поздний мед!         * * * Благословен день, месяц, лето, час И миг, когда мой взор те очи встретил! Благословен тот край и дол тот светел, Где пленником я стал прекрасных глаз! Благословенна боль, чтó в первый раз Я ощутил, когда и не приметил, Как глубоко пронзен стрелой, чтó метил Мне в сердце бог, тайком разящий нас! Благословенны жалобы и стоны, Какими оглашал я сон дубрав, Будя отзвучья именем Мадонны! Благословенны вы, что столько слав Стяжали ей, певучие канцоны — Дум золотых о ней, единой, сплав!         * * * Коль не любовь сей жар, какой недуг Меня знобит? Коль он — любовь, то что же Любовь? Добро ль?.. Но эти муки, боже!.. Так злой огонь?.. А сладость этих мук!.. На что ропщу, коль сам вступил в сей круг? Коль им пленен, напрасны стоны. То же, Что в жизни смерть, — любовь. На боль похоже Блаженство. «Страсть», «страданье» — тот же звук. Призвал ли я иль принял поневоле Чужую власть?.. Блуждает разум мой. Я — утлый челн в стихийном произволе, И кормщика над праздной нет кормой. Чего хочу, — с самим собой в расколе, — Не знаю. В зной — дрожу; горю — зимой.         * * * Прекрасная рука! Разжалась ты И держишь сердце на ладони тесной. Я на тебя гляжу, дивясь небесной Художнице столь строгой красоты. Продолговато-нежные персты, Прозрачней перлов Индии чудесной, Вершители моей судьбины крестной, Я вижу вас в сияньи наготы. Я завладел ревнивою перчаткой! Кто, победитель, лучший взял трофей? Хвала, Амур! А ныне ты ж украдкой Фату похить иль облаком развей!.. Вотще! Настал конец услады краткой: Вернуть добычу должен лиходей. <1915>

543—541. Сонеты на смерть Лауры

        * * * Повержен Лавр зеленый. Столп мой стройный Обрушился. Дух обнищал и сир. Чем он владел, вернуть не может мир От Индии до Мавра. В полдень знойный Где тень найду, скиталец беспокойный? Отраду где? Где сердца гордый мир? Всё смерть взяла. Ни злато, ни сапфир, Ни царский трон — мздой не были б достойной За дар двойной былого. Рок постиг! Что делать мне? Повить чело кручиной — И так нести тягчайшее из иг. Прекрасна жизнь — на вид. Но день единый, Что долгих лет усильем ты воздвиг, Вдруг по ветру развеет паутиной.         * * * Ни ясных звезд блуждающие станы, Ни полные на взморье паруса, Ни с пестрым зверем темные леса, Ни всадники в доспехах средь поляны, Ни гости, с вестью про чужие страны, Ни рифм любовных сладкая краса, Ни милых жен поющих голоса Во мгле садов, где шепчутся фонтаны, — Ничто не тронет сердца моего. Всё погребло с собой мое светило, Что сердцу было зеркалом всего. Жизнь однозвучна. Зрелище уныло. Лишь в смерти вновь увижу то, чего Мне лучше б никогда не видеть было. <1915>

Аветик Исаакян

545.

С посохом в руке дрожащей, удручен, согбен, уныл, После долгих лет, скиталец, я завидел милый дол. Перешел семь гор высоких, семь морей я переплыл, Всё утратил, нищий странник, но до родины добрел. Подходя к селенью, с сердцем, переполненным тоской, За околицею, в поле, друга детства повстречал. «Старина, — вскричал, — бог помочь. Узнаешь, кто я такой? Изменился?» Мой товарищ поглядел и промолчал. Мерю улицу клюкою. Вот и милый частокол, И сама, с душистой розой, показалась у крыльца. «Здравствуй, — молвил я, — сестрица! Бог нам свидеться привел». Отвернулась, отмахнулась от бродяги-пришлеца. Никну ниже я. Родную вижу хижину, и тын, И старуху мать. «Хозяйка, гостю на ночь дай приют!» Содрогнулась и всплеснула мать руками: «Как ты тут?» И ко мне в слезах прильнула: «Сын мой милый. Бедный сын!» <1916>

Ованес Туманян

546. Пахарь

Плуг, забирай! Ну, ну, волы! Дотянем понемногу К полудню вон до той скалы, — Господь нам будь в подмогу! Дай силы, боже, их плечам!.. Свернем-ка глыбу, ну же! Хлестни их, мальчик!.. Черным дням Конца нет. Жить всё туже. Не выйти из долгов по гроб: Сосед пошел судиться; Задаром пел молебен поп, — Проклясть теперь грозится. Да недоимки не малы; Намедни тож раскладку Затеяли… Ну, ну, волы! Дерите землю-матку!.. Долги плати, семью корми, Повинность справь… А хата (Эй, парень!) — голыми детьми Да голодом богата. Плуг, забирай! Ну, ну, волы! Дотянем понемногу К полудню вон до той скалы, — Господь нам будь в подмогу! <1916>

Хаим-Нахман Бялик

547. Истинно, и это — кара божья

И горшую кару пошлет Элоим: Вы лгать изощритесь — пред сердцем своим, Ронять свои слезы в чужие озера, Низать их на нити любого убора. В кумир иноверца и мрамор чужой Вдохнете свой пламень с душою живой. Что плоть вашу ели, — еще ль не довольно? Вы дух отдадите во снедь добровольно! И, строя гордыни египетской град, В кирпич превратите возлюбленных чад. Когда ж из темницы возропщут их души, Крадясь под стенами, заткнете вы уши. I I, если бы в роде был зачат орел, Он, крылья расправив, гнезда б не обрел: От дома далече б он взмыл к поднебесью, Не стал бы ширяться над вашею весью. Прорезал бы тучи лучистой тропой, Но луч не скользнул бы над весью слепой, И отклик нагорный на клекот орлиный Расслышан бы не был могильной долиной. Так, лучших отринув потомков своих, Вы будете сиры в селеньях глухих. Краса не смеется в округе бездетной; Повиснет лохмотьем шатер многоцветный, И светочи будут мерцать вам темно, И милость господня не стукнет в окно; Когда ж в запустенья потщитесь молиться, Слезам утешенья из глаз не пролиться: Иссохшее сердце — как выжатый грозд, Сметенный в давильне на грязный помост, — Из сморщенных ягод живительной дани Не высосать жажде палимой гортани. Очаг развалился, мяучит во мгле Голодная кошка в остылой золе. Застлалось ли небо завесою пепла? Потухло ли солнце? Душа ли ослепла? Лишь крупные мухи ползут по стеклу, Да ткет паутину Забвенье в углу. В трубе с Нищетою Тоска завывает, И ветер лачугу трясет и срывает. <1918>