Мастера русского стихотворного перевода. Том 2

Лишь нам на пользу всё пойдет! Напрасны здесь и мол и дюна: Ты сам готовишь для Нептуна, Морского черта, славный пир! Как ни трудись — плоды плохие! Ведь с нами заодно стихии, Уничтоженья ждет весь мир.

Фауст

                Смотритель!

Мефистофель

                Здесь!

Фауст

          Громаду за громадой Рабочих здесь нагромождай; Приманкой действуй, платой и наградой, И поощряй и принуждай! И каждый день являйся с донесеньем, На сколько ров подвинут исполненьем.

Мефистофель

(вполголоса)

А мне доносят, что не ров, А гроб скорей тебе готов.

Фауст

До гор болото, воздух заражая, Стоит, весь труд испортить угрожая. Прочь отвести гнилой воды застой — Вот высший и последний подвиг мой! Я целый край создам обширный, новый, И пусть мильоны здесь людей живут, Всю жизнь в виду опасности суровой, Надеясь лишь на свой свободный труд. Среди холмов, на плодоносном поле, Стадам и людям будет здесь приволье; Рай зацветет среди моих полян, А там, вдали, пусть яростно клокочет Морская хлябь, пускай плотину точит: Исправят мигом каждый в ней изъян. Я предан этой мысли! Жизни годы Прошли не даром, ясен предо мной Конечный вывод мудрости земной: Лишь тот достоин жизни и свободы, Кто каждый день за них идет на бой! Всю жизнь в борьбе суровой, непрерывной Дитя, и муж, и старец пусть ведет, Чтоб я увидел в блеске силы дивной Свободный край, свободный мой народ! Тогда сказал бы я: мгновенье, Прекрасно ты, продлись, постой! И не смелó б веков теченье Следа, оставленного мной! В предчувствии минуты дивной той Я высший миг теперь вкушаю свой.

Фауст падает. Лемуры подхватывают его и кладут на землю.

Мефистофель

Нигде, ни в чем он счастьем не владел, — Влюблялся лишь в свое воображенье; Последнее он удержать хотел, Бедняк, пустое, жалкое мгновенье! Но время — царь; пришел последний миг, Боровшийся так долго пал старик, Часы стоят!

Хор

        Стоят! Остановилась, Упала стрелка их. Как мрак ночной, Они молчат.

Мефистофель

        Всё кончено. Свершилось! <1910>

П. Ф. Якубович

Шарль Бодлер

476. Уединение

Будь мудрой, Скорбь моя! Не унывай без меры! Ты вечер всё звала — и вот он настает. Весь город полумрак окутывает серый, Одним неся покой, другим — ярмо забот. Но пусть толпа невежд, под плетью наслажденья, На рабском празднике, в забвении тупом Проводит эту ночь и копит угрызенья На совести своей… Уйдем от них, уйдем!.. Дай руку мне свою! Взгляни на свод небесный: Не прошлые ль Года стоят там кучкой тесной В одеждах старины, с поникшей головой? Не Сожаление ль там, над рекой, всплывает С улыбкой кроткою? Уж солнце умирает: Взгляни — закат горит, как тяжелобольной… И слушай, Скорбь моя, — о, слушай, дорогая, — Как нежно сходит ночь, парчою гробовой С востока дальнего таинственно сползая! 1880

477.

Ты целый мир вместить могла бы в свой альков, Исчадье похоти! От праздности ты злобна! С зарею новою на жерновах зубов Ты сердце новое измалывать способна. Глаза твои блестят, как вывески купцов, Как пламя факелов на торжествах публичных; Для наглости твоей нарядов нет циничных, На языке твоем нет заповедных слов. Машина страшная, глухая и слепая, Спасительный вампир, сосущий кровь земли! Как не стыдишься ты? Как, зеркала встречая, Не видишь прелести увядшие свои? Иль вид могучий зла, что от тебя родится, Ни разу ужасом не поражал тебя? Меж тем природа-мать, свои пути любя, Тебя, о женщина, людских грехов царица, Тебя, животное бездушное, берет, Лепя и гения, которым мир гордится… О, грязь блестящая! О, мерзостный почет! <1909>

Арман Сюлли-Прюдом

478. Затерявшийся крик

Игрой мечты ушел я в глубь веков И вижу юношу: болезненный, печальный, Возводит он с толпой других рабов Хеопсу мавзолей пирамидальный. Вот он несет на согнутой спине Чудовищный гранит. Дрожащая походка… Глаза глядят страдальчески и кротко… И страшный крик раздался в тишине! Тот крик потряс весь воздух, строй эфира, Дошел до звезд — и там, за гранью мира, Всё вверх идет в пространстве вековом. Он ищет божества и правды бесконечной… Прошли века. Гигант остроконечный Над деспотом стоит в величии немом! 1880

479. Могила

Его сочли бездушным мертвецом, Но он проснулся. Рот окостенелый Хотел кричать, но крик его несмелый Был заглушен каким-то потолком. И в странной пустоте, холодной и бездонной, Без звуков, без лучей, лежит он одинок, Тревожно слушая… Испуганный зрачок Пронизывает мрак безжизненный и сонный. Кругом царит загадочный покой… Вот хочет он привстать… и — ужас! — головой Ударился о доски гробовые!      Усни и ты, душа моя, Не плачь, не рвись в небесные края, Чтоб цепи не почувствовать земные! 1880

Фридрих Боденштедт

480. Из «Песен Мирзы-Шафи»

Манифест собственноручно Написал персидский шах, А народ его дивился И шумел на площадях. Мудрость царскую, ликуя, До небес превознесли: «Слава, слава падишаху За пределами земли!» Но Мирза-Шафи в сторонке Головой седой поник… «Неужели я как должно Понимаю этот крик? Глубоко же уваженье К властелину здешних мест, Если смотрят с изумленьем На разумный манифест!..» 1879

Н. Минский

Гомер

481. Илиада. Из песни IV

Боги собрались в совет, на помосте из золота сидя Подле Зевеса-отца, а в средине почтенная Геба Черпала нектар для них. И, друг друга приветствуя, боги Пили из чаш золотых и взирали на город троянцев. Вдруг вознамерился Зевс рассердить волоокую Геру Колкою речью своей и насмешливо так ей промолвил: «Две есть защитницы между богинь у царя Менелая — Гера Аргивская, с ней и Афина, заступница в битвах. Но вдалеке они сели, довольствуясь зрелищем боя. А между тем Афродита, сияя улыбкою нежной, Всюду следит за Парисом, от парок его защищая. Так и сегодня спасла уж близкого в мыслях от смерти. Всё же в бою победил Менелай, любимец Арея. Ныне давайте обсудим, как эти дела нам устроить: Снова ль подымем войну и смятение битвы жестокой, Или же дружбу и мир учредим средь обоих народов. Если одобрите все и покажется так вам приятным, Город Приама-царя пусть останется впредь населенным, Вместе же с тем Менелай пусть вернет аргивянку Елену». Так он сказал. И в душе возроптали Афина и Гера. Рядом сидели они и троянцам беды замышляли. Но молчалива была и не молвила слова Афина: Гнев против Зевса-отца и ярость ее обуяли. Гера же злобы в душе не сдержала и так говорила: «О жесточайший Кронид! Какое ты слово промолвил! Хочешь ли сделать мой труд бесполезным? Ужели напрасно Пóтом, трудясь, обливалася я? Мои кони устали, Войско ахейцев сбирая на горе Приаму и детям. Делай. Но мы, остальные все боги, тебя не одобрим». <1896>

Джордж Гордон Байрон

482.

В час, когда расставались Мы в слезах и без слов И душой содрогались Пред разлукой годов, — Были льдом твои руки, Поцелуй — холодней. Предвещал миг разлуки Горе будущих дней. Утро льдистой росою Мне кропило чело, Угрожая бедою — Тем, что ныне пришло. Ты забыла обеты, Твое имя — укор. Грустно слышу наветы И делю твой позор. Пусть молва нас связала, — Не она мне тяжка. О, скажи: чем ты стала Так душе дорога? Нас не люди накажут, Я лишь знаю тебя, И слова не расскажут, Как жалею, скорбя. Мы сроднились душою, И грущу в тишине, Что ты стала чужою Мне в чужой стороне. Если ж вновь тебя встречу После многих годов, На привет твой отвечу Вновь слезами без слов. <1904>

483. Сонет к Шильону

Дух вечной мысли, ты, над кем владыки нет, Всего светлей горишь во тьме темниц, свобода. Там ты живешь в сердцах, столь любящих твой свет, Что им с тобой мила тюремная невзгода. Когда твоих сынов, хранящих твой завет, Бросают скованных под сень глухого свода, — В их муках торжество восходит для народа, И клич свободы вмиг весь облетает свет. Шильон! Твоя тюрьма — святыня. Пол гранитный — Алтарь. Его топтал страдалец беззащитный Так долго, что в скалу, как в дерн, вдавил следы. Их не сотрет никто, клянусь я Бонниваром. Пусть к богу вопиют они о рабстве старом, Пусть возвещают смерть насилья и вражды. <1904>

Поль Верлен

484. Осенняя песня

Осенний стон — Протяжный звон, Звон похоронный — В душе больной Звучит струной Неугомонной. Томлюсь в бреду. Бледнея, жду Ударов ночи. Твержу привет Снам прежних лет, И плачут очи. Под бурей злой Мчусь в мир былой Невозвратимый, В путь без следа — Туда, сюда, Как лист гонимый. 1903

И. Ф. Анненский

Вильгельм Мюллер

485. Шарманщик

В дальнем закоулке Дед стоит седой И шарманку вертит Дряхлою рукой. Пó снегу да босый Еле бродит дед; На его тарелке Ни копейки нет. Мимо úдут люди, Слушать не хотят — Только псы лихие Деда теребят. Уж давно о счастье Дед не ворожит, Старую шарманку Знай себе крутит… Эй, старик! Не легче ль Вместе нам терпеть… Ты верти шарманку, А я буду петь…

Генрих Гейне

486. Двойник

Ночь, и давно спит закоулок; Вот ее дом — никаких перемен, Только жилицы не стало, и гулок Шаг безответный меж каменных стен. Тише… Там тень… руки ломает, С неба безумных не сводит очей… Месяц подкрался и маску снимает. «Это — не я: ты лжешь, чародей! Бледный товарищ, зачем обезьянить? Или со мной и тогда заодно Сердце себе приходил ты тиранить Лунною ночью под это окно?» <1904>

Шарль Бодлер

487. Совы

Зеницей нацелясь багровой, Рядами на черных березах, Как идолы, старые совы Застыли в мечтательных позах. И с места не тронется птица, Покуда, алея, могила Не примет останков светила И мрак над землей не сгустится. А людям пример их — наука, Что двигаться лишняя мука, Что горшее зло — суета, Что если гоняться за тенью Кого и заставит мечта, Безумца карает — Движенье. <1904>

488. Сплин

Бывают дни — с землею точно спаян, Так низок свод небесный, так тяжел, Тоска в груди проснулась, как хозяин, И бледный день встает, с похмелья зол. И целый мир для нас одна темница, Где лишь мечта надломленным крылом О грязный свод упрямо хочет биться, Как нетопырь, в усердии слепом. Тюремщик — дождь гигантского размера Задумал нас решеткой окружить, И пауков народ немой и серый Под черепа к нам перебрался жить… И вдруг удар сорвался как безумный, — Колокола завыли и гудят, И к облакам проклятья их летят      Ватагой злобною и шумной. И вот… без музыки за серой пеленой Ряды задвигались… Надежда унывает, И над ее поникшей головой Свой черный флаг Мученье развевает… <1904>

489. Слепые

О, созерцай, душа: весь ужас жизни тут Разыгран куклами, но в настоящей драме. Они, как бледные лунатики, идут И целят в пустоту померкшими шарами. И странно: впадины, где искры жизни нет, Всегда глядят наверх, и будто не проронит Луча небесного внимательный лорнет, Иль и раздумие слепцу чела не клонит? А мне, когда их та ж сегодня, что вчера, Молчанья вечного печальная сестра, Немая ночь ведет по нашим стогнам шумным С их похотливою и наглой суетой, Мне крикнуть хочется — безумному безумным: «Что может дать, слепцы, вам этот свод пустой?» <1904>

490. Старый колокол

Я знаю сладкий яд, когда мгновенья тают И пламя синее узор из дыма вьет, А тени прошлого так тихо пролетают Под вальс томительный, что вьюга им поет. О, я не тот, увы! над кем бессильны годы, Чье горло медное хранит могучий вой И, рассекая им безмолвие природы, Тревожит сон бойцов, как старый часовой. В моей груди давно есть трещина, я знаю, И если мрак меня порой не усыпит И песни нежные слагать я начинаю — Всё, насмерть раненный, там будто кто хрипит, Гора кровавая над ним всё вырастает, А он в сознаньи и недвижно умирает.

Шарль Леконт де Лиль

491.

Пускай избитый зверь, влачася на цепочке, Покорно топчет ваш презренный макадам, Сердечных ран своих на суд ваш не отдам, Принарядивши их в рифмованные строчки. Чтоб оживить на миг огонь заплывших глаз, Чтоб смех ваш вымолить, добиться сожаленья, Я ризы светлые стыда и вдохновенья Пред вами раздирать не стану напоказ. В цепях молчания, в заброшенной могиле Мне легче будет стать забвенной горстью пыли, Чем вдохновением и мукой торговать. Мне даже дальний гул восторгов ваших жуток, — Ужель заставите меня вы танцевать Средь размалеванных шутов и проституток?

492. Последнее воспоминание

Глаза открыты и не видят… Я — мертвец… Я жил… Теперь я только падаю… Паденье, Как мука, медленно, и тяжко, как свинец. Воронка черная без жалоб, без боренья Вбирает мертвого. Проходят дни… года… И ночь, и только ночь, без звука, без движенья. Я понимаю всё… Но сердце? И сюда Схожу ли стариком иль пору молодую Покинул… и любви сияла мне звезда?.. Я — груз, и медленно сползаю в ночь немую; Растет, сгущается забвенье надо мной… Но если это сон?.. О нет, и гробовую Я помню тень, и крик, и язву раны злой… Всё это было… и давно… Иль нет? Не знаю… О ночь небытия! Возьми меня… я твой… Там… сердце на куски… Припоминаю. <1904>

493. Над умершим поэтом

О ты, чей светлый взор на крыльях горней рати Цветов неведомых за радугой искал И тонких профилей в изгибах туч и скал, Лежишь недвижим ты, — и на глазах печати. Дышать — глядеть — внимать — лишь ветер, пыль и гарь… Любить? Фиал златой, увы! но желчи полный. Как бог скучающий, покинул ты алтарь, Чтобы волной войти туда, где только волны. На безответный гроб и тронутый скелет Слеза обрядная прольется или нет, И будет ли тобой банальный век гордиться, — Но я твоей, поэт, завидую судьбе: Твой тих далекий дом, и не грозит тебе Позора — понимать, и ужаса — родиться. <1904>

Поль Верлен

494.

Начертания ветхой триоди Нежным шепотом будит аллея, И, над сердцем усталым алея, Загораются тени мелодий. Их волшебный полет ощутив, Сердце мечется в узах обмана, Но навстречу ему из тумана Выплывает банальный мотив. О, развеяться в шепоте елей… Или ждать, чтоб мечты и печали Это сердце совсем закачали, И, заснувши… скатиться с качелей? <1904>

495. Песня без слов

Сердце исходит слезами, Словно холодная туча… Сковано тяжкими снами, Сердце исходит слезами. Бьются мелодией ноты Шелеста, шума, журчанья, В сердце под игом дремоты Льются дождливые ноты… Только не горем томимо Плачет, а жизнью наскуча, Ядом измен не язвимо, Мерным биеньем томимо. Разве не хуже мучений Эта тоска без названья? Жить без борьбы и влечений Разве не хуже мучений? <1904>

496.

     Я долго был безумен и печален От темных глаз ее, двух золотых миндалин.      И всё тоскую я, и всё люблю, Хоть сердцу уж давно сказал: «Уйди, молю»,      Хотя от уз, от нежных уз печали И ум и сердце вдаль, покорные, бежали.      Под игом дум, под игом новых дум, Волнуясь, изнемог нетерпеливый ум,     И сердцу он сказал: «К чему ж разлука,     Когда она всё с нами, эта мука?»     А сердце, плача, молвило ему:     «Ты думаешь, я что-нибудь пойму?      Не разберусь я даже в этой муке, Да и бывают ли и вместе, и в разлуке?» <1904>

497. Томление. Сонет

Я — бледный римлянин эпохи Апостата. Покуда портик мой от гула бойни тих, Я стилем золотым слагаю акростих, Где умирает блеск пурпурного заката. Не медью тяжкою, а скукой грудь объята, И пусть кровавый стяг там веет на других, Я не люблю трубы, мне дики стоны их, И нестерпим венок, лишенный аромата. Но яд или ланцет мне дней не прекратят. Хоть кубки допиты, и паразит печальный Не прочь бы был почтить нас речью погребальной! Пускай в огонь стихи банальные летят: Я всё же не один: со мною раб нахальный И скука желтая с усмешкой инфернальной. <1904>

Арман Сюлли-Прюдом

498. Сомнение

Белеет Истина на черном дне провала. Зажмурьтесь, робкие, а вы, слепые, прочь! Меня безумная любовь околдовала: Я к ней хочу, туда, туда, в немую ночь. Как долго эту цепь разматывать паденьем… Вся наконец и цепь… И ничего… круги… Я руки вытянул… Напрасно… Напряжением Кружим мучительно… Ни точки и ни зги… А Истины меж тем я чувствую дыханье: Вот мерным сделалось и цепи колыханье, Но только пустоту пронзает мой размах… И цепи, знаю я, на пядь не удлиниться, — Сиянье где-то там, а здесь, вокруг — темница, Я — только маятник, и в сердце — только страх. <1904>

Артюр Рембо

499. Феи расчесанных голов

На лобик розовый и влажный от мучений Сзывая белый рой несознанных влечений, К ребенку нежная ведет сестру сестра, Их ногти — жемчуга с отливом серебра. И, посадив дитя пред рамою открытой, Где в синем воздухе купаются цветы, Они в тяжелый лен, прохладою омытый, Впускают грозные и нежные персты. Над ним, мелодией дыханья слух балуя, Незримо розовый их губы точат мед: Когда же вздох порой его себе возьмет, Он на губах журчит желаньем поцелуя. Но черным веером ресниц их усыплен, И ароматами, и властью пальцев нежных, Послушно отдает ребенок сестрам лен, И жемчуга щитов уносят прах мятежных. Тогда истомы в нем подъемлется вино, Как мех гармонии, когда она вздыхает… И в ритме ласки их волшебной заодно Всё время жажда слез, рождаясь, умирает.

Морис Роллина

500. Богема. Сонет

Последний мой приют — сей пошлый макадам, Где столько лет влачу я старые мозоли В безумных поисках моей пропавшей доли, А голод, как клеврет, за мною по пятам. Твоих, о Вавилон, вертепов блеск и гам Коробку старую мою не дразнят боле! Душа там скорчилась от голода и боли, И черви бледные гнездятся, верно, там. Я призрак, зябнущий в зловонии отребий, С которыми сравнял меня завидный жребий, И даже псов бежит передо мной орда; Я струпьями покрыт, я стар, я гнил, я — парий, Но ухмыляюсь я презрительно, когда Помыслю, что ни с кем не хаживал я в паре. <1904>

Тристан Корбьер

501-502. Два Парижа

        Ночью Ты — море плоское в тот час, когда отбой Валы гудящие угнал перед собой, А уху чудится прибоя ропот слабый, И тихо черные заворошились крабы. Ты — Стикс, но высохший, откуда, кончив лов, Уносит Диоген фонарь, на крюк надетый, И где для удочек «проклятые» поэты Живых червей берут из собственных голов. Ты — щетка жнивника, где в грязных нитях рони Прилежно роется зловонный рой вороний, И от карманников, почуявших барыш, Дрожа спасается облезлый житель крыш. Ты — смерть. Полиция храпит, а вор устало Рук жирно-розовых взасос целует сало. И кольца красные от губ на них видны В тот час единственный, когда ползут и сны. Ты — жизнь, с ее волной певучей и живою Над лакированной тритоньей головою, А сам зеленый бог в мертвецкой и застыл, Глаза стеклянные он широко раскрыл.         Днем Гляди, на небесах, в котле из красной меди, Неисчислимые для нас варятся снеди. Хоть из остаточков состряпано, зато Любовью сдобрено и пóтом полито! Пред жаркой кухнею толкутся побирашки, Свежинка с запашком заманчиво бурлит, И жадно пьяницы за водкой тянут чашки, И холод нищего оттертого долит. Не думаешь ли, брат, что, растопив червонцы, Журчаще-жаркий жир для всех готовит солнце? Собачьей мы и той похлебки подождем. Не всем под солнцем быть, кому и под дождем. С огня давно горшок наш черный в угол сдвинут, И желчью мы живем, пока нас в яму кинут. <1904>

Ф. Сологуб

Поль Верлен

503. Сплин

Алеют слишком эти розы, И эти хмели так черны. О дорогая, мне угрозы В твоих движениях видны. Прозрачность волн, и воздух сладкий, И слишком нежная лазурь. Мне страшно ждать за лаской краткой Разлуки и жестоких бурь. И остролист, как лоск эмали, И букса слишком яркий куст, И нивы беспредельной дали — Всё скучно, кроме ваших уст. 1897

504.

Я в черные дни Не жду пробужденья. Надежда, усни, Усните, стремленья! Спускается мгла На взор и на совесть. Ни блага, ни зла, — О, грустная повесть! Под чьей-то рукой Я — зыбки качанье В пещере пустой… Молчанье, молчанье! 1897

505.

Я не люблю тебя одетой, — Лицо прикрывши вуалетой, Затмишь ты небеса очей. Как ненавистны мне турнюры, Пародии, карикатуры Столь пышной красоты твоей! Глядеть на платье мне досадно — Оно скрывает беспощадно Всё, что уводит сердце в плен: И дивной шеи обаянье, И милых плеч очарованье, И волхвование колен. А ну их, дам, одетых модно! Спеши прекрасную свободно, Сорочка милая, обнять, Покров алтарный мессы нежной И знамя битвы, где, прилежный, Не уставал я побеждать. 1908

506. Калейдоскоп

В том городе в мучительной земле Настанет вновь, как встарь жилось кому-то, И страшная, и горькая минута. О, это солнце, скрытое во мгле! О, этот крик в морях! О, вопль дубравный! Как в старину, проснется не спеша, Перерожденья кончивши, душа И мир найдет, былому миру равный, В той улице средь города мечты, Где в ночь орган сыграет плясовую, Где будет музыка напропалую, Где замурлычат в лавочках коты. Всё неизбежно будет, как могила: Вдоль щек смиренные потоки слез, Рыданья смеха в трескотне колес, И зовы: «Смерть, хоть ты б освободила!» Букет увялый, древний перепев! Народный бал опять назойлив станет. Вдова повязкою свой лоб затянет, Да и пойдет в среде продажных дев, Что шляются с толпою развращенной Мальчишек и поганых стариков, И ротозеи треском бураков Потешатся на площади зловонной. И будет так, как будто кто заснул, Едва проснувшись, — и опять он в этом Волшебном мире, убаюкан летом Под шум травы и пчел волнистый гул. <1923>

Наапет Кучак