Помоги проекту - поделись книгой:
В рукописи это изложено весьма подробно; чисто монашеская жертвенность и отказ от земных благ: еды, женщин, быта; страсти – необходимость, обязательность физических и духовных страданий. Они есть закалка твоей души, подготовка ее к будущим мукам. Вот главные темы «Философии»”.
Это серьезный вопрос, потому что все-таки мы ведь готовим трехтомник Жестовского, а не Мясникова. А может, и «Философию», и выписки, твердо оговорив, откомментировав их как основу «Царства Агамемнона»? Следующее пожелание. Мне бы, а насколько я понимаю, и Ивану Алексеевичу, хотелось бы услышать не только, что вы думаете по поводу мясниковских выписок, но и чтобы вы, сколько бы страниц там ни было, нам их зачитали”.
Я не любитель чтения вслух и снова попытался уклониться, говорю Кожняку: “Да там пятнадцать страниц, может, и больше. На всё про всё уйдет не меньше двух часов”.
Осенью сорок пятого года Мясникова арестовывают и отправляют на Лубянку. Из следственного дела Мясникова ясно, что неожиданностью для него это не стало. Судя по подшитым к делу докладным запискам надзирателей Внутренней тюрьмы, арестованный ведет себя откровенно нагло. В частности, ежеутренне во время обхода передает письменные требования прокурору, чтобы за каждый день заключения на Лубянке ему выплачивался полный оклад, положенный советскому посольскому работнику высшего ранга в Париже. Ну и другое в том же роде.
Теперь: кто был следователь, который разрабатывал Мясникова? Фамилия его Телегин. И обратите внимание, он двоюродный брат Жестовского. Павлу Сергеевичу я это рассказывал, но Иван Алексеевич в наших разговорах человек новый, и думаю, что для него некоторые вещи стоит повторить, а то мало что будет понятно. Отношения Телегина и Жестовского иначе как фигурными не назовешь. Жестовский – зэк с почти пятнадцатилетним стажем, Телегин – чекист, причем в чинах. Начал служить в ГПУ еще в двадцать втором году.
Жена Жестовского, а в семье ее зовут якуткой, живет то с одним, то с другим, а то и с обоими вместе. Даже чьи на самом деле дети Жестовского, сказать трудно. Она и сама, в зависимости от обстановки, указывает то на Жестовского, то на Телегина.
Но, несмотря на это, братья довольно близки. Когда Жестовский сидит, Телегин как может ему помогает. На рожон не лезет, не зарывается, но при случае замолвит кому надо словечко, и брата переведут на зону, где выжить легче. Или того больше – актируют и он раньше времени выйдет на поселение. В тридцать девятом году Телегину удалось вновь прописать Жестовского в Москве.
Брат тоже не в долгу. В том же тридцать девятом году Жестовский, несколько месяцев прозанимавшись с Телегиным, подготовил его для работы в тихом церковном отделе. Полугодом раньше сняли Ежова, Телегин его человек, Берии он откровенно не нравится и, если бы не богом забытый церковный затишо́к, куда перевелся Телегин, лежать бы ему во рву вместе с другими ежовцами. Телегин понимает расклад, и все-таки в церковном отделе он прямо воет с тоски.
И вот в сорок пятом нежданно-негаданно счастливый случай, шанс навечно порвать с божественным. На рапорте Берии об аресте Гавриила Мясникова Сталин, у которого с Мясниковым свои счеты, собственноручно накладывает резолюцию: «Сломать». То есть ясно, что дело на особом контроле, и в случае удачи проси что хочешь, отказа не будет. Но против ожидания добровольцев нет. У Мясникова плохая репутация, прибавьте сюда и проблемы с сердцем, то есть ему даже по яйцам не дашь, сразу откинет копыта.
Короче, когда Телегин вызывается, Берия без проволочек отдает ему мясниковское дело. Телегин ликует, но месяца через три ежедневных допросов начинает понимать, что радовался рано. Мясников тот еще орешек. Расстрелять его, конечно, нетрудно, а вот как выполнить приказ Сталина – непонятно.
К этому времени Телегин и Жестовский давно работают на пару. Жестовский против всех правил даже официально включен в следственную бригаду. Его задача – найти, как сломать Мясникова. И вот, когда у Телегина совсем опускаются руки, Жестовский, который к тому времени не раз читал «Философию убийства», понимает, что если у Мясникова и есть слабое место, такое, на которое надавишь – и нет человека, оно в рукописи. Но пока ничего не находит. В конце концов, тоже готовый отчаяться, начинает делать выписки из «Философии». Он убежден, что слабое место есть, его не может не быть, а он ничего не находит, потому что тонет в подробностях”.
Сам Жестовский тоже не в обиде. Личная благодарность Сталина, аннулирование всех прошлых судимостей и немалая денежная премия. В общем, Мясников сломан, – объясняю я, – и только тогда, и то не сразу, примерно через полгода, Жестовский начинает понимать, что в его руках материал, из которого может получиться достойное продолжение великого романа Достоевского «Братья Карамазовы»”.
Что же касается самих выписок, то речь до них тогда так и не дошла. Кожняк перестраивал свой большой дом на Пестовском водохранилище и всё не мог найти надежную бригаду. Вот и тут ему позвонили и сказали, что какие-то проблемы с соседями, он извинился и объявил, что разговор переносится на следующий день. Мы с Иваном Алексеевичем еще с полчаса проговорили о Мясникове и тоже поехали по домам.
На следующий день я продолжил вводить Кожняка и Ивана Алексеевича в суть обстоятельств, касающихся мясниковских выписок, а дальше всё же пришлось их читать. Правда, я в последний раз поупирался, но Кожняк только отмахнулся, сказал: “Бросьте, Глеб Петрович. Вы хороший декламатор, мы в вас верим. – И добавил: – По возможности, пусть и с краткими, но пояснениями, хотя бы – время, место”.
“Ну хорошо, – повторил я. – Нумерации у выписок нет, читать можно откуда хочешь и в любом порядке. Я начну, как переписал себе в тетрадь. В деле тоже всё от руки. Машинистка это не перепечатывала”.
Сверху страницы вместо заголовка прописными буквами “ЛЕВ ТОЛСТОЙ”. Судя по комментарию в телегинском деле, раздел начинался открыткой “Мост через Волгу” (Саратов)”. Дальше шли три открытки с выписками:
1. Современные боги куда круче поступают. Увидели меня, что я знаю добро и зло: запаниковали. Посадили в одиночку, чтобы никто не видел и не слышал и чтобы я никого не видел и не слышал. Но и этого недостаточно, дают есть только плоды с дерев разрешенных: Библию.
А Лев Николаевич Толстой приходит и говорит: Ударят тебя в правую, подставь левую. Зло злом не убьешь. Как огонь огнем не потушишь. Не противься злу насилием.
2. А потому делаешь бег на месте, чтобы согреться, придерживая кандалы рукой, чтобы не звякали, иначе опять будут бить. Вот 12 часов ночи. Слышу, как хлопают двери, выводят из всех одиночек заключенных, и, звякая кандалами, они идут в церковь по всем трем этажам.
Начинается служба, и запевают “Христос Воскрес”.
Думаю. А что если бы среди надзирателей, в качестве зрителя был Толстой и видел всю суматоху просвещения богохульника, закованного в кандалы. Небось бы пришел ко мне в карцер и стал просвещать. А Толстой тут как тут. Явился таким, каким я его видел на фотографиях, и говорит мне: “Полно тебе бунтовать-то, смирись, Христос вынес муки не твоим чета, а не роптал, не противься злу насилием, огонь огнем не потушишь, а насилие насилием не убьешь.
И не лучше ли делать, как делал Христос – если тебя ударят в правую, то подставь левую”.
Да. Ударят в правую, и подставь левую. Но, а если я вот исполосован, живого места не осталось, да вот дрожу, зуб на зуб не попадает, и, придерживая кандалы, топчусь на месте, не хочу звякать ими, не хочу еще порцию просвещения, то тут как быть? Ведь нечего подставить, Лев Николаевич, и не похожа ли ваша проповедь на глумление и издевательство самого мерзкого, гнусного и поганого разжиревшего на чужой крови паразита-помещика?
Натурально. Измызганный, измученный, исполосованный всеми видами пыток, избиений, надругательств, русский крестьянин собирается с силами, чтобы хватить колом по башке вас, помещиков-Толстых, а тут вот выбегаете вы, Толстой- помещик, и сладенько, елейно, слюнявите: “Если ударят в правую…”
3. Вот и сейчас ловлю себя на том, как бы посмотрел Толстой на моем месте?
Если бы Толстому предстояло убить Михаила и спасти многие тысячи жизней трудовиков, то решился бы он убить?
Если бы ему нужно было убить тифозную вошь, разносящую заразу, и спасти множество людских жизней, то убил бы он эту вошь? Да, убил. Убил бы и не задумался. А Михаил? Разве он лучше тифозной вши? Ведь тифозная вошь может сделать отбор, умертвить слабых и оставить в живых сильных, а эта вошь будет истреблять, пройдя через горы трупов…
Следующий раздел.
В деле Телегина указано, что его название – “НРАВСТВЕННЫЕ МЕТАНИЯ”, и поясняется, что раньше он начинался открыткой “Мост через Иртыш (Омск)”. В разделе девять выписок:
1. Одиночка № 44 философствует.
Почему тянет оглянуться назад? Когда за мной по пятам ходили шпики и сверлили мою спину глазами, то мне хотелось оглянуться назад, тянуло, и я оглядывался. Вот и теперь тянет. Как будто кто-то стоит неотступно сзади меня и сверлит, сверлит непрестанно своими пронизывающими глазами.
Не потому ли это, что все тяжкие сомнения, думы и ответы на все вопросы были даны там, за этими крепкими, толстыми стенами одиночки, за этой окованной железом дверью, и с окном, в которое глядеть нельзя: оно проделано выше моей головы и сделано совсем не для того, чтобы в него глядеть, так как всякий осмелевший взглянуть снимался пулей часового…
Говорят, что привыкнуть можно и в аду жить. Когда я покидал свою одиночку и обводил взглядом прощальным свидетелей моих мук, тяжких испытаний и тяжких дум и размышлений: маленький железный столик, вкованный в стену, железный табурет около него и тоже вкованный в стену, койку железную, сделанную из труб и обтянутую парусиной, вкованную в другую стену против стола и стула, табурет, парашу, что в левом углу при входе, медную миску, медный кувшин для воды (служащий иногда надзирателям орудием исправления меня) и медную кружку – и все эти вещи будто пропитаны моими муками, думами. Сомнениями, исканиями ответов на все проклятые вопросы.
2. Вот эта одиночка-философ, учившая разрешать все сомнения, колебания, мучительные и неотступные вопросы, стоит сзади моей кровати и допрашивает.
Это не допрос жандармов, начальников охранных отделений, следователей. Нет. Здесь нельзя отказаться от показаний. Здесь надо выворотить не только карманы, а вот изволь-ка выворотить всё свое нутро: почему, во имя чего и надо ли делать, надо ли убивать?
И почему-то беспокойные думы вызывают потребность движения: и то ворочаешься с боку на бок на койке, то встаешь и ходишь по неосвещенной комнате, то присаживаешься к окну, облокачиваясь на подоконник.
3. Лучше бы не надо. Но, но, да ведь это видно будет. Ведь это революция решит, а революции без крови еще не было, а тем более не может быть рабочей революции.
Они убивали, мучили, и как много! Но обязательно ли мне делать пакости, если они делали их? Обязательно ли мне убивать, если убивали они? Надо ли это?
4. Чувствовал, что не только можно убить, но и надо убить, должно убить.
5. Но тут снова, собирался убить одного, а потом двух, а теперь готов убить семнадцать!
Да, готов. Или семнадцать, или реки рабоче-крестьянской крови с неизвестным еще исходом войны. Революция – это не бал, не развлечение.
Думаю даже больше, что если всё сойдет гладко, то это послужит сигналом к уничтожению всех Романовых, которые еще живы и находятся в руках Советской власти. Ну ж, пусть.
Если сейчас на фронтах Гражданской войны льются ручьи крови, то подари Михаила Колчаку – польются потоки.
6. Семнадцать человек – это не семнадцать вшей. Это тоже верно. Но я хочу одного убить, и какое мне дело до остальных шестнадцати. Их если и убьют, то не я, а ЧК? Нет, нет, это не годится: никогда я не умел прятаться за хорошо придуманную ложь, за софизмы. Я провоцирую ЧК на убийство. Я их убиваю. Я отвечаю за их жизни: не формально, а фактически. Нечего и не на кого сваливать. А надо просто прямее поставить вопрос: “Если бы надо было к Михаилу подойти через трупы шестнадцати, то убил бы я Михаила?” Да, убил бы. Вот это честно. Убить надо, и я убью. И не надо перекладывать ответственность на кого-то. Если есть желание переложить ответственность, то, значит, есть колебания, есть что-то неясное, недодуманное.
7. Обедал я почему-то долго. Я заметил по тому, что уборщица два раза заглядывала в дверь, а я всё еще не кончил. Когда я принялся за пищу, то подумал, что это в последний раз перед “Делом”, и тут же: а те семнадцать, может быть, в это время садятся за стол, и тоже в последний раз…
8. Итак. Решено. Твердо, бесповоротно. И решено, собственно, не сейчас, а в те три ночи моих размышлений. Там все основы основ, а теперь просто детали и техника.
9. И когда я после трех бессонных ночей, которые ушли у меня на эти размышления, на эту самопроверку, на это психологическое вооружение, встал с постели, поднятый шумом пришедших в Исполком товарищей, то я почувствовал себя, как будто я после очень долгого перерыва сходил в баню, вымылся, сменил белье, почувствовал себя очень легко.
Раздел “СТРАСТИ ПО МЯСНИКОВУ”. Раньше он начинался открыткой “Мост через Северную Двину (Архангельск)”. В нем девять выписок, некоторые очень объемные:
1. С тем характерным оттенком выдающихся скул, которое имеется у носивших долго кандалы.
2. Прошел тюрьмы и ссылки, был и в кольях, и в мяльях.
3. Глубоко в подполье загнана жизнь. Цепи на руках и на ногах. За крепкими решетками бесчисленных тюрем томятся бойцы революционной армии труда.
Рыщут, как голодные волки за добычей: шпики, провокаторы, жандармы, полиция, попы, офицеры, генералы…
Жизнь притихла, затаилась. Только изредка слышен стон истязаемых в застенках, крики доведенных до умопомрачения политических каторжан, лязг и звон ручных и ножных кандалов, скрежет зубовный гордых революционеров: они не хотят ни плакать, ни кричать, а боли и муки пыток нестерпимы.
Шапку не снял, вот тот, что закован в ручные и ножные кандалы, перед тем, что в золотых погонах, – будет бит. На поверку не встал – будет бит. В церковь не пошел – будет бит. Обратился и не назвал “Ваше высокоблагородие” – будет бит. Пришел с этапа, и креста нет на шее: в Бога не верует, царя не признаёт – будет бит. Пришел с этапа со 102-й статьей (за принадлежность к партии), на шее крест – будет бит – обманывать захотел, сам в Бога не верует и царя не признаёт, а крест надел. Подошел надзиратель к волчку, что в двери одиночки, и поглядел, а одиночник не заметил столь важного события: будет бит, нужно встать во фронт и руки по швам – так учат спиной видеть, есть ли кто у волчка или нет. Пол натер суконкой, блестит – заходит начальство и носовым платком проводит: пыль есть; будет бит. И не будет бит, когда палач заленится. Это единственный отдых. Или развлекаться станут: а ты ведь, Михайлов, ни за что не сшибешь его (заключенного) одним ударом с ног.
– Ну сказал, да я не таких сшибал.
– Ну ты х… не городи. Мы знаем, как ты сшибал.
– А ну давай на половинку?
– Идет?
Выводят из одиночки в коридор заключенного. Поставили его среди коридора. Со всех антресолей всех трех этажей одиночного трехэтажного корпуса смотрят глаза надзирателей: сшибет или нет? Заключенный не знает, зачем его вывели и что хотят делать с ним. Подходят те, кто поспорил, и один заговаривает, а другой сзади, развернувшись, ударяет что есть силы… Невольный крик падающего с ног заключенного сопровождается хохотом всех зрителей и похвалами по адресу выигравшего пари. А тот, что проиграл, шипит:
– Молчи, е… твою мать.
И, пиная его, велит вставать и идти в одиночку.
4. Цепь вопросов, цепляясь и разветвляясь во все стороны, осаждает, как враждебная армия, нащупав слабое место противника, устремляется, наседая всё с большей и большей силой.
Но нет, шутишь. И самопроверка началась. И слышу голос.
– Что ты знаешь о том, существует Бог или нет?
– Допустим, что я ничего не знаю. Пусть я буду чистым листом бумаги. “И заповедовал Господь Бог человеку, говоря: «От всякого дерева в саду будешь есть, а от древа познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь»” (Бытие, 2:16–17). Пойми. Главное понять, а всё остальное приложится. Когда, например, я пришел сюда с этапом без креста и меня стали наставлять в законе Божьем. Это в бане было. Раздели донага. Одежду, в которой пришел, взяли. Обыскали. Принимаются обыскивать меня самого. Старший Коробка. Ходит около меня… А я уже знаю…
Когда принимали других, пришедших со мной, около меня поставили надзирателя, и он начал меня обкладывать: “Безбожник, мать твою в переворот и т. д. Бога не признаёшь, крест не носишь, е… твоя мать? Ты знаешь, куда пришел? В Орел. А знаешь ли, что это? X… полосатый? У нас здесь все православные. Начальник отец родной, а ты мать твою сердце и т. д.”. Всё в этом роде.
Поделиться книгой: