Помоги проекту - поделись книгой:
— Нет, серьезно. На что при таком раскладе надеяться людям, которые хотят видеть Россию демократической?
— На себя. Что может политик даже с партией? Оказаться в нужное время в нужном месте, чтобы на него сумели опереться. Нельзя сделать народ счастливым, если он сам этого не хочет. Помогайте себе сами. Сидя на печке, велеть: «Давай, исполни нам»? Что я в состоянии исполнить один? Не будьте коммунистами-ленинцами, не считайте, что некий вождь за всех все сделает. В 1991 году люди захотели, и начались изменения. Сейчас все обстоит аналогичным образом. Когда граждане пожелают поставить под контроль собственное правительство, решат сделать суд независимым, потребуют, чтобы законы принимались в их интересах, а не в интересах узкого клана, когда всерьез захотят жить иначе, тогда наступит время политиков. А пока не захотят, такого времени не будет. А политики должны настаивать на изменениях, стремиться к ним, их готовить. Еще нужно в принципе понять, где мы сейчас находимся. Что это за период? Складывается впечатление: выход из сталинско-советской системы — не однофазовый, а двухи даже трехфазовый. Сначала приходит полукриминальная, корпоративная власть. Советская номенклатура, переодев пиджаки и сменив портреты, создает закрытое, клановое, полукриминальное государство, замаскированное демократическим фасадом. А потом делается второй шаг. То, что, скажем, произошло на Украине. Очевидно, сразу переход в иное качество невозможен, предпосылок нет. Предпосылки были у венгров, чехов, поляков. В Венгрии процесс начался в 1956 году, когда стала формироваться новая, подпольная элита. У чехов — в 1968-м, у поляков — в семидесятых. У нас же ничего такого не было.
— А диссиденты?
Это – другое. Диссиденты не борются за власть. Они честные, отважные люди, открыто не согласные с режимом. У нас реформы пошли сверху вниз, их осуществляла прежняя номенклатура и ее выдвиженцы, и мы получили то, что должны были. В этом смысле теперь чрезвычайно ответственный период – формирование следующего этапа. А власть нам очень помогает, делая вещи отчетливыми, ясными, внятными. Когда наступит второй этап? Говорить рано. Но это обязательно случится. Кто мог предполагать, что в 1985 году начнутся такие перемены? Никто не предвидел событий на Украине. Фальсификация сошла бы с рук, если бы люди не вышли себя защитить. Не вышли бы – никто в мире ими бы не заинтересовался.
— Вы родились и выросли во Львове. Заметно, что вдвойне обостренно воспринимаете происходящее на Украине. Какие уроки, на ваш взгляд, российские власти извлекут из украинских событий?
— Я хотел бы, чтобы они извлекли такой урок: народ — не быдло. Но, скорее всего, власти сделают другой вывод: надо бить больнее, чтобы в головах не зарождалось вольнодумство...
— Может, все же заблуждение думать, будто большинство сограждан рано или поздно захотят вместе с вами преобразовать Россию? В зоне зашкаливающих рейтингов «Аншлага» и «Кривого зеркала» сигналы «ЯБЛОКА» не ловятся.
— Мы прекрасно знаем, что сегодня мы — меньшинство. Но «ЯБЛОКО» способно стать партией большинства в какой-то момент, когда идеи, которые мы выдвигаем, политика, которую предлагаем, представит интерес для значительной части населения. Вместе с тем мы уже сегодня такое меньшинство, без которого большинство ничего не сделает, ибо мы представляем свободных и ответственных людей. История ХХ века показала, что авторитарная или тоталитарная системы успешны при переходе общества от аграрного состояния к индустриальному, когда надо копать Беломоро-Балтийский канал, строить Днепрогэс, прокладывать БАМ... А когда речь идет о превращении индустриальной страны в постиндустриальную, нужны свободные люди. Без наших 10–15 % ничего не выйдет.
— Для человека, возглавляющего партию меньшинства, есть вероятность стать президентом России?
— При определенных исторических обстоятельствах, безусловно.
— То есть вы всерьез рассчитывали на победу, выдвигая свою кандидатуру?
— Дважды участие в президентских выборах в России, третье место в 2000 году, 20 % поддержки в Москве — не бывает в шутку. Это путь, который нужно пройти. Пусть не со мной, а с кем-то другим, но конфигурация сложится таким образом, что идея создания в России современного европейского государства объединит вокруг себя большинство, так как именно в этом решение главных национальных проблем.
— К слову, о телерейтингах. Как вы намерены завоевывать аудиторию, будучи по сути отлученным от эфира? Борис Немцов, например, признался, что сильно рассчитывает на «бабло»: «Поскольку государственные каналы запредельно коррумпированы, там находятся люди, которые могут показать все что хочешь, если им заплатить». Но, очевидно, у вас не столь широкие взгляды и возможности, как у Бориса Ефимовича?
— Вот вы сами и объяснили, почему мы не вместе. Что же касается телеэфира, то на сегодняшний день главной проблемой является несвобода слова, невозможность обсуждать с избирателями ключевые проблемы страны.
— Это и есть семь процентов.
— Верно. Отсюда все и идет. Как ни печально, мы вернулись к тому состоянию, когда вопрос вновь стоит о свободе слова. И свободе после него. Другая задача — публичный диалог с властью. И, наконец, более или менее справедливые выборы под общественным контролем.
— И как вы собираетесь добиваться свободы слова?
— Бороться.
— Можно поконкретней?
— Будут два встречных процесса — граждане будут раньше или позже требовать доступа к большим СМИ, в том числе и на улице, а власть будет из-за своей сверхконцентрации и цензуры ослабевать. В результате вернется свобода слова. Но без ясно выраженного желания граждан ничего не выйдет. К примеру, целый год мы вели процесс в Верховном суде, доказывая, что выборы прошли с серьезными нарушениями и фальсификациями. Боролись за своих избирателей. Суд иск отклонил. Так ведь ни один человек не пришел к зданию суда, хотя мы звали. Что ж, я не в претензии. Но без вас самих, друзья мои, вам никто не поможет. Я не готов относиться к избирателям, как к маленьким, нездоровым детям. Я к ним отношусь, как к равным.
— А многие расценивают это как нежелание брать на себя ответственность.
— «Единая Россия» тут меня упрекнула, что я не стал работать в правительстве у Ельцина. Не стоит работать в правительстве, которое создает отсталую сырьевую полукриминальную экономику, да еще и приворовывает. Они будут воровать, а я стоять на атасе?
— Накануне последних парламентских выборов вы встречались с президентом, и эту беседу с глазу на глаз многие восприняли как знак того, что вы о чем-то договаривались с Кремлем. Это не было со стороны власти ловушкой, а с вашей — просчетом?
— Я в курсе, что некоторые избиратели отнеслись к моему шагу настороженно. Но шел на встречу сознательно. В то время мы работали с президентом по ряду вопросов, а по некоторым другим — были категорически не согласны. Но компромисс сохранялся. Компромисс с позиции независимости.
— Независимости?
— Независимость в политике появляется не обязательно от обладания оружием или деньгами. Позиция независимости – это когда вы решаете, согласны на компромисс или нет. Вы определяете его меру, степень, границы. В контексте новой внешней политики Путина мы не видели никакой беды в том, чтобы работать с ним. Президент позвонил и пригласил на встречу по радиоактивным отходам. Понятно было, что она носит процедурный характер, связанный с выборами. Но почему нужно пугаться – мой избиратель умный и давно нас знает, и может быть уверен, что на подлость или сговор мы не пойдем.
— Со стороны, аудиенция не имела последствий.
— В ту избирательную кампанию мы столкнулись с массой проблем. В самый ее разгар разразился кризис с Михаилом Ходорковским, который был одним из наших главных спонсоров, и «ЯБЛОКО» этого никогда не скрывало. Потом противостояние с СПС. Мы ведь трезвые люди, отдавали себе отчет, что постоянные препирательства с правыми не на пользу «ЯБЛОКУ». И в довершение — неравные электоральные условия, административное давление. Вы же знаете, Кремль поручил губернаторам обеспечить «Единой России» 40 процентов, что означало отобрать голоса у других.
— Вы говорили об этом с Путиным?
— Мы не обсуждали выборы. Он ничего не обещал, а я ни о чем не просил. Путин прекрасно знал, что ЮКОС финансирует «ЯБЛОКО».
— То есть Путин разрешил?
— Думаю, да. Кремль хочет все контролировать. Пусть кто-то без его ведома отважится финансировать партию.
— Впоследствии еще встречались с президентом?
— В конце 2003 года. Президент прощался с руководителями фракций.
— Владимир Владимирович не был смущен? Он же в числе первых вас поздравил с победой.
— Он констатировал, что так вышло. А я рассказал, что я думаю, почему они так сделали.
— В юности вы стали чемпионом Украины по боксу и знаете, что перед поединком надо изучить противника. Вступив в противостояние с властью, вы можете с определенностью сказать: кто все-таки этот баловень судьбы — наш нынешний президент?
— Вопрос «Who is mister Putin?» больше не стоит. Нет такого вопроса. Все понятно. Годы у власти, особенно — последний, когда президент создал систему без оппонентов, без парламента, без свободных СМИ, показали: он полагает, будто можно построить современную державу авторитарными методами. Он не верит в свободу, демократию, плюрализм, честные выборы. Более того, считает, что и никто не верит. Кроме отдельных, не совсем сохранных людей. На Западе на вопрос: «Как дела?» принято отвечать: «Спасибо, прекрасно». И наш президент, когда, встречаясь с другими президентами, слышит: «права человека», «демократический процесс», наверное, думает, что это такие современные обороты, профессиональный жаргон. Так положено говорить, а на самом деле никто в это не верит. Просто есть страны, которые уже живут лучше, и страны, которые еще живут хуже. А поскольку нашу великую державу развалили какие-то негодяи, надо собрать все ресурсы в кулак и прорваться в ХХI век. Путин исходит из посыла, что Россия всегда, попадая в трудную ситуацию, концентрировала силы и прорывалась. Отсюда — возвращение старого гимна, другие атрибуты авторитарной власти. Думаете, портрет президента всюду, потому что он любит сам на себя смотреть? Нет, он считает: это укрепляет государство. Бесспорно, Россия ценой запредельных усилий, огромных жертв не раз решала великие исторические задачи. Но в ХХI столетии так не выйдет: жертвы будут, а прорыва не будет. Задачи другие. Они жертвами больше не решаются. Наоборот — человекосбережением, уважением к личности и собственности, к правам и свободам. Нужны свободные, уверенные в себе люди. Это мое твердое убеждение.
— Путин или Ельцин?
— А история уже ответила. Путин — это Ельцин сегодня. Борис Николаевич Путина родил, поставил... О человеке судят не по тому, кем он является в данный момент, а по тому, что после него остается. Умирает или уходит известный банкир. Обнаруживается: у него был не банк, а куча долгов. Отныне его никто банкиром не называет, все называют жуликом. Так и Ельцин — строил, строил какую-то демократию, а оставил нам все это. Значит, что? Значит, такой он и есть. Это самое главное, что политик оставляет после себя. Нынешний президент — естественное продолжение Ельцина. И как человека. И как системы, которую тот создал. И как исторического вектора, заданного России.
— Возвращаясь к державникам. Насколько вас задевают эпитеты заместителя главы президентской администрации Владислава Суркова: «пятая колонна», «фальшивые либералы», высказывания о том, что «лимоны и некоторые яблоки растут теперь на одной ветке»?
— Это не показатель силы и уверенности, скорее, наоборот.
— Вы ведь проиграли, чего вас бояться?
— Дело не в нас. Тут, скорее, растерянность из-за того, что все валится из рук.
— Забавно: обвиняя вас в «ненависти к России», Сурков берет в союзники Достоевского, а ваш вечный оппонент Анатолий Чубайс не так давно сказал, что готов разорвать Достоевского на части за «фальшивый выбор, который он предлагает» и «его идею о том, что русские — это особые, святые люди с их культом страдания». Так, может, зря вы столь нетерпимы к Анатолию Борисовичу, и ваши группы крови вполне совместимы?
— Я люблю Достоевского. Он великий писатель. Писатель, а не пастор и не ментор. Не нужно к писателям относиться по-марксистски религиозно.
— Исполнилось десять лет со дня начала первой чеченской войны, уже пять — второй. Если бы президентом стали вы, как попытались бы остановить кавказский кошмар?
— Теперь после убийства Масхадова ситуация очень осложнилась. Его ликвидация — грубая политическая ошибка. Люди в Чечне никогда этого не простят — они его избирали в президенты. Настроения радикализируются. Не уверен, что в обозримом будущем это возможно, но в принципе все равно необходимо мирное решение. Перед словом «мирное» поставил бы важное слово: честное. Хочет Россия жить с Кавказом? Это будет стоить 7 % ВВП в течение 20 лет. Каждый год. Для сравнения: у нас на оборону тратится 2,7 %. Вы готовы? Оставаться с Кавказом можно, только поднимая его до среднероссийского уровня, чтобы было не хуже, чем, допустим, в Воронеже, Рязани или Брянске. А сейчас там разруха, безработица доходит до 80 %...
— Дмитрий Козак поехал как раз этим заниматься.
— Поехал. Но Козак не всесилен. Тут предстоит драматическое решение. Шарль де Голль за уход Франции из Алжира заплатил неприязнью многих сторонников. Я считаю, что мы должны жить вместе с Кавказом. Но здесь, повторяю, вопрос не одной политики — экономики.
— В качестве экономиста-рыночника вы своевременно озаботились созданием «стабилизационного фонда» для «ЯБЛОКА»? Или в связи с тем, что Михаил Ходорковский в тюрьме, «деньги партии» на исходе?
Раз мы с вами сидим в нашем здании, значит, до конца не разорены. Но стеснение в средствах сильное. Это, наверное, первый случай в России, когда политическая партия обращается за деньгами к избирателям, элементарно собирает пожертвования. Придумываем (впервые!), как известить об этом людей, как сделать схему платежа простой и удобной, а траты – прозрачными. Кстати, за два месяца этого года собрали в несколько раз больше средств, чем за весь прошлый. Все деньги пошли на листовки и спецвыпуск нашей газеты.
— Может вдруг появиться человек, который скажет: «Я буду давать деньги «ЯБЛОКУ»?
— Все может быть. Но для нас далеко небезразлично, кто он и в чем его цель и интерес.
— Вы почувствовали на себе охлаждение политического истеблишмента, перейдя из разряда успешных политиков во второй эшелон?
— Естественно. Меньше контактов, звонков. Но и современный истеблишмент не слишком располагает к общению.
— Но для вас это важно — приятельские связи, тусовки, вращение «в сферах»?
Если это для работы нужно. А по-человечески я в этом ничего интересного не вижу. Есть друзья, интересные люди, есть люди выдающиеся. С ними – интересно, а «вращаться» – утомительно.
— Вы могли бы вести замкнутый, уединенный образ жизни? Довольствоваться обществом семьи?
— Тут как в анекдоте: «Вы умеете играть на скрипке?» — «Не знаю, не пробовал».
— Лень, утверждают, привычка отдыхать заблаговременно. Если такое случается, как вы ленитесь?
— Хороший вопрос. Лениться — очень изнурительное занятие. Лежать на диване и есть себя, что надо встать и работать? Жутко отравляет существование. От борьбы с ленью так устаешь, что себе дороже. Проще обреченно сделать то, что намечено.
— Вы серьезный экономист, автор знаменитых «500 дней», а только-только защитили докторскую. Вон Зюганов с Жириновским куда проворней. Что так припоздали, Григорий Алексеевич?
— Кандидатскую диссертацию я защитил в двадцать шесть. А спустя несколько лет уже работал в органах власти — начальником управления в Госкомтруде, завотделом Совмина СССР, зампредом правительства России, лидером фракции в Думе. Честно говоря, не считал правильным, занимая эти должности, защищать докторскую. Когда случилось, что оказался свободным от обязанностей, да еще под критичным взглядом властей, решил: самое время. В основу диссертации легли две мои книги, которые я опубликовал в Принстоне и в Москве. В ведущих профессиональных научных журналах на них вышли одиннадцать рецензий. Так что дискуссия по моей работе идет довольно давно.
— Говорят, вы поставили в диссертации «необычайную по масштабам задачу»...
— Жизнь поставила, а я попытался отразить мои главные беспокойства о судьбе России, предложил соображения о модернизации страны.
— Вы, кажется, еще в студенчестве отличались продвинутостью, думали о совершенствовании экономики СССР?
Я учился в Плехановском институте и в 1972 году, помню, приехал на каникулы домой. Несколько часов подряд вдохновенно рассказывал отцу, как надо совершенствовать экономику Советского Союза. Он слушал не перебивая, не проронив ни одного слова. А когда я иссяк, произнес: «Хочешь, расскажу тебе притчу?» Притча такая. Жил-был человек с желтой кожей. Лучшие врачи лечили его от желтухи. Но когда он умер, оказалось, что это был китаец... Этот эпизод оказал влияние. Притча поселила во мне постоянные сомнения. С тех пор все задачи, с которыми я сталкивался, рассматривал сквозь ее призму: вдруг, я имею дело с системой, лечение которой невозможно в принципе? Она порочна в своей основе. Это сомнение подтолкнуло меня к написанию в 1981 году первой комплексной работы о том, что у советской экономики нет перспективы. У меня были большие неприятности, которым положила конец лишь перестройка.
Отец, как минимум, дважды развернул мое мировоззрение. Воспитанник коммуны Макаренко, он работал во Львове начальником детского приемника-распределителя. Я был десятилетним пионером, когда в доме появился «Новый мир» с романом Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Прочитал и, ошеломленный, не мог дождаться отца с работы. Едва он открыл дверь, я буквально приклеился: «Что это такое?» Он долго молчал, а потом сказал: «Это – правда». Ну а завершил мое политическое образование, как ни пафосно это звучит, Андрей Дмитриевич Сахаров. Я не был с ним знаком, ни разу не встречался. Но когда на Съезде народных депутатов огромный зал орал, топал ногами, а он с трибуны тихо продолжал говорить то, что считал нужным; вокруг беснуются, а он – стоит на своем. Когда я увидел это, то понял, как поступать должно. У меня появилось, кого ставить себе в пример. Это, если вспомнить ваш вопрос о сохранении своих убеждений, лица. Пусть кричат, будут недовольны. Важно знать, что ты поступаешь правильно.
— Ваши дети в Англии. Знаем, они уехали за границу после нападения на старшего сына, угроз в адрес младшего. Однако для политика вашего масштаба отправить детей в Лондон — факт скорее негативный в глазах части сограждан. Семейные ценности для вас важнее стерильного имиджа? Вы не расчетливый игрок, способный ради политических целей манипулировать близкими?
— Мои дети — взрослые, старшему — 34, младшему — 24. Они граждане России. Старший — журналист, младший занимается математикой и сверхсовременными компьютерами. Разве я вправе лишать других людей ради своей карьеры нормальной жизни? Давать возможность использовать свою семью в качестве инструмента шантажа и давления? Если обстоятельства позволят — будет нормальная работа и обстановка, они оба с удовольствием будут жить в России. В этом я уверен и очень бы этого хотел. Пожалуй, больше всего.
— Владимир Рыжков недавно сказал, что «ЯБЛОКО» — это секта. Да и отдельные члены партии упрекают вас в авторитаризме. Вы дома — не деспот?
— Дома мне вообще грозят устроить перевыборы на альтернативной основе. Хватит, говорят, мы устали от тебя. Но совсем не на том основании, что я деспот (смеется), а на том, что я дома только ночую. А насчет секты... Пускай Рыжков свою партию создаст, примет шесть раз участие в федеральных выборах, как «ЯБЛОКО», и тогда мне расскажет, про партии и секты.
— Ох, не любите вы Рыжкова...
— Это не так. Он способный молодой человек. По мере накопления опыта имеет хорошие шансы. И вообще, у меня нет личных врагов. Но когда, плохо подумав, мне говорят: у «ЯБЛОКА» хорошая программа, структура, но лидеры должны уйти, а все оставить нам, это что значит? Это значит, что люди, которые этого требуют, не понимают сути партстроительства. Настоящие партии не продаются и не дарятся. А лидеры — не феодалы...
— Это касается и Каспарова? Уж он-то вряд ли нуждается в халявных трофеях.
— Каспаров — гений. Сильнейший шахматист планеты. Он хочет себя всерьез попробовать в политике. Я желаю ему успеха. Но никакой самоликвидации «ЯБЛОКА» не будет. У нас почти 85 тысяч членов, 2,5 млн избирателей, и мы никому ничего не собираемся отдавать и уничтожать. Мы готовы всем, что есть, поделиться, мы готовы работать вместе, если кто хочет. Надо сказать, нынешние объединительные сюжеты сильно напоминают русские сказки. Помните, как лиса зайца из его лубяной избушки выжила?
— Скажите: чем объяснить ваше появление на заседании «Комитета 2008»? Некоторые восприняли это как готовность смягчить переговорную позицию с СПС. Но в своем проекте создания Российской объединенной демократической партии вы так резко сформулировали ее цели («отстранение группировки В. Путина от власти конституционным путем и недопущение «операции наследник», ...демонтаж олигархической системы страны, сложившейся на основе криминальной приватизации середины 90-х...») словно дразните Союз правых сил. Или отпугиваете?
— Не то и не другое. Мы письменно изложили позицию. Зачем объединяться с теми, у кого другие взгляды, цели, задачи? Пришел я на заседание «Комитета 2008», чтобы внести ясность, предложить нашу схему консолидации демократических сил... Хочу сделать ударение еще на одном аспекте. Объявляя себя демократической оппозицией президенту, мы будем с ним бороться, но не ради того, чтобы к власти пришли Березовский и его система олигархии. Мы не хотим возвращаться назад. И тут водораздел с теми, кто любым путем хочет смены нынешнего курса. Для нас выбор: Путин или Березовский — не существует. Ни при каких условиях. Почему? Потому что «ЯБЛОКО» озабочено вопросом общественного устройства, а эти ребята решают вопрос своей власти и собственности. Сейчас они активизируются.
— Что вам подсказывает интуиция: в 2008 году вы захотите баллотироваться в президенты или послать все..?
2008 год очень далеко. Думаю, что ключевые в этом смысле события наступят гораздо раньше. Я же ничего «посылать» по своей воле не собираюсь.
А «послать все...»? Я не представляю себе такого... Это значит послать всю свою жизнь. Допускаю, безусловно, вероятность того, что не смогу ничего делать... Или – не смогу ничего поделать... Ничего сделать, наконец. Понимаете разницу? Но чтобы самому отказаться?! Исключено.
Исповедь отца Григория
— А у вас не складывается впечатление, что дети известных людей — это не самое лучшее, что есть на свете? Ребенку из простой семьи гораздо проще остаться приличным человеком. Дети знаменитостей живут в необычных условиях. К ним приковано внешнее внимание, но не хватает внимания родителей — те вечно заняты. И дети оказываются в общем-то беспризорными. У многих возникает комплекс неполноценности. Я знаю трагедии, когда ребенок все время сравнивает себя со своими «совершенными» родителями и чувствует полное свое ничтожество. Ему кажется, что он сам никогда ничего не достигнет... У детей известных людей — совсем другие материальные возможности, что слишком часто приводит к нехорошему результату.
— Вы в том числе и о своих детях говорите?
— У меня немножко по-другому. Старший сын, Михаил, к счастью, вырос задолго до того, как я стал известным. Я водил его в обычную школу, был знаком с его учителями, входил в родительский комитет. А вот младший, Алексей, когда подрастал, попал в сложную обстановку. Я гораздо меньше им занимался, но жена вовремя принимала меры. Однажды после моего новогоднего появления в эфире с сыном жена запретила подобные съемки. Загордиться Алеша не успел — маленький был. Но стало ясно, что такая популярность производит на него слишком большое впечатление. Еще бы, его показывают по телевизору, о нем чтото говорят. Кроме того, вы знаете, дети любят умничать: с серьезным выражением лица что-нибудь эдакое выдать. Это неестественно. Это неправильно. Поэтому мы с женой старались, чтобы Алексей рос, как и его сверстники. Младшему сыну было 10 лет, старшему — 20, когда я стал публичным человеком.
— То есть младшему пришлось пережить переходный возраст как раз тогда, когда вы были уже известны. Возникли комплексы?
— Мой младший сын столкнулся с такой тяжелой жизнью, какую я бы никому не пожелал. В политике, как известно, некоторые не брезгуют ничем: шантаж, угрозы. На старшего сына напали... После этого учителя попросили забрать младшего из школы. Боялись за него и за других детей (чтобы не пострадали заодно). Я обратился в правоохранительные органы, но мне сказали: гарантировать ничего не можем. Пришлось принимать решение... Алексею было всего 13 лет, когда я отвез его за границу и оставил там одного. С ним не было ни родственников, ни друзей. За сыном немного присматривал один мой знакомый, но это же не близкий человек. Так что Алеша взял на себя все тяготы, оказавшись в чужой стране без языка, без близких людей. Ему было не до моей славы. Многие говорят: «Ага, у вас дети за границей». А я бы посмотрел: согласились бы они на такую жизнь? Многие отправляют своих детей на учебу в Европу, в Америку. Но мало кто задумывается всерьез: как им там? Да, мой сын смог выстоять перед трудностями. А если бы сломался? Сами же знаете, сколько обстоятельств жизненных, сколько соблазнов...
Мы виделись с сыном раза два в год. Но разговаривали по телефону каждый день или даже по несколько раз. Так и сейчас.
— Вы вынесли какие-то уроки из воспитания старшего сына, которые помогли воспитывать младшего?
— Жена поняла какие-то вещи, которые я не понял в то время. Она растила младшего сына как совершенно свободного человека, чего не было со старшим. Старший ведь учился в советской школе. А советская школа была построена на абсолютном, непререкаемом авторитете учителя. Даже не учителя, а начальства.
Например, были похороны Брежнева. Детям специально поставили в классе телевизор. А потом меня вызывают и говорят, что сын вертелся во время просмотра, и его надо наказать.
— Наказали?
— Мы не наказывали. Но мы и не объясняли, что это самодурство, бред, чушь. Ну представляете: в виде наказания сына поставили в почетный караул у портрета умершего Брежнева! Были и другие случаи. Однажды ребята баловались и Мишу затолкали в женский туалет. Подумаешь, большое событие! Но тут меня вызывает завуч и говорит: «Ваш сын — фашист!» На полном серьезе! Завуч школы! Закончилось тем, что я перевел Мишу в другую школу. Мы сына не научили сопротивлению. Не объясняли: «С этим не надо мириться, этому надо противостоять, нельзя, чтобы тебя унижали». Мы делали все, чтобы сына не дергали, но мы не прививали ему активную жизненную позицию. А потом очень сильно раскаялись. Ему стоило очень больших усилий выработать характер, стать сильным. Он делал это уже без нашей помощи и потому долго и тяжело.
А вот младшего жена уже растила совершенно свободным. Поэтому он и справился, когда оказался один. В школу Алексей пошел в 1988 году. Атмосфера была уже другая. На самом деле это было хорошее время. Лучше, чем сейчас. С большими надеждами.
Поделиться книгой: