Уроки экономической реформы

В январе 1992 года величина задолженности государственных предприятий друг другу составляла 39,7 млрд.рублей. В то же время их задолженность банкам была около 400 млрд.рублей. К 1 июля, т.е. через полгода, задолженность предприятий выросла в 80 раз и достигла 3,2 трлн.рублей. Это означает, что почти все промышленное производство первой половины 1992 года было профинансировано взаимными неплатежами. В то же время задолженность банкам выросла всего в 3 раза и составила 1,2 трлн.рублей. Таким образом, основная часть роста цен была профинансирована с помощью взаимной задолженности. Это был ответ постгосударственных предприятий на сокращение государственных субсидий и централизованных кредитов. Конечно, это не настоящая доктрина реальных векселей, в том смысле, что реальность большей части векселей не была действительно основана на настоящем рыночном спросе.10

Но однако, так же, как и в ситуации со свободной банковской деятельностью, очевидно, что бюджетные и монетарные ограничения не эффективны в отношении такой ситуации. Они приводят только к дальнейшему ослаблению центральной власти (что будет еще описано в параграфе о гетерогенности).

Когда же мы заменяем монетаристскую схему взглядов на систему (квази) реальных векселей при анализе трансформационных процессов в России, причина инфляции вырисовывается совершенно очевидно. Это те же причины, которые были уже описаны в предыдущих подразделах, создающие проблему «собственник — директор», мешающие выравниванию перекоса в относительных ценах и правильному распределению ресурсов, единовременный характер рыночной игры, двойная система цен на фонды и недвижимость, технологические монополии, рынки продавца для большинства продуктов производства, слабые сигналы со стороны конечного спроса, милитаризованные промышленные структуры и т.д. Финансовый хаос в СНГ и во внешнеэкономических связях тоже сыграл свою роль.

Этот поток платежей, которые были сделаны и акцептованы самими экономическими агентами (со всем прошлым наследием социалистической плановой экономики, которая может быть умерла, но не похоронена) делает практически невозможным проконтролировать инфляцию простыми макроэкономическими методами сокращения бюджетного дефицита и контроля за денежной массой (в узком смысле ликвидности). И предвосхищая то, что будет сказано далее, мы хотим здесь отметить, что и политика валютных курсов и аккумулирование валютных резервов, хотя и важные задачи сами по себе, не могут быть эффективны в качестве средств борьбы с инфляцией в этих обстоятельствах, поскольку они также относятся только к ликвидной части широкой массы платежных средств, обращающихся в российской экономике. Стабилизация рублевого обменного курса и накопление значительных валютных резервов летом 1993 года, в то время как инфляция достигала 25-30 % в месяц, является превосходной иллюстрацией этого нашего тезиса.

Вопрос нелегальных средств платежа, созданных самими экономическими агентами, для нас представляется настолько важным, что мы хотим сделать еще несколько комментариев. Может встретиться возражение, что в конечном счете все эти средства должны как-то подкрепляться ликвидной денежной массой. И действительно Центральный банк осенью 1992 года дал свои кредиты, чтобы спасти предприятия, которые потонули в задолженности. Во-первых, это было неизбежно, поскольку к тому времени 95 % всех российских предприятий уже себя поставили в такое положение, что всех надо было объявлять банкротами. Таким образом, суть «свободной банковской деятельности» была уже налицо, несмотря на то, что формально решение принимал Центральный банк. Вовторых, что еще более интересно, Центральный банк предоставил деньги только на сумму чуть больше 1 трлн.рублей — действительно долгов, с которыми ничего нельзя было сделать. Другая же и большая часть долгов была покрыта на основе многостороннего клиринга. Это есть не что иное, как непосредственное использование частных долговых обязательств в качестве средства конечного платежа с очень ограниченным посредничеством банковского сектора.11

Совместная теоретическая работа С.Брагинского, Я.Маеда и Я.Сакаи в настоящее время готовится к печати. Мы здесь хотим отметить только два момента, предложенные профессором С.Брагинским.

Во-первых, обменный курс рубля в конечном счете зависит только от той части денег, которая проходит через банковский сектор, в то время как инфляция привязана ко всей денежной массе. Это поможет объяснить не только парадокс лета 1993 года, уже упомянутый выше, но и вообще всю ситуацию с обесцениванием реального курса доллара, которая продолжается в течение всего 1992 и 1993 годов.

Во-вторых, это понимание по-иному ставит вообще весь вопрос введения национальных денежных единиц независимыми государствами бывшего Советского Союза. В частности, на Украине известны случаи, когда в некоторых областях автобусные билетики использовались в качестве наличных денег.

Реальная проблема состоит в том, что формируется порочный круг: инфляцию нельзя излечить с помощью стандартных макроэкономических методов, а только с помощью институциональной и структурной перестройки, но само наличие галопирующей инфляции мешает перестройке, которая нужна для того, чтобы от инфляции излечиться.

Во-первых, галопирующая инфляция препятствует эффективной приватизации, особенно для мелкого и среднего бизнеса. Невозможными становятся сбережения, деньги постоянно должны участвовать в какой-то гонке и невозможно сформировать частные ликвидные средства для того, чтобы выкупить часть государственной собственности. Внутренняя конвертируемость рубля служит в определенной степени таким балансирующим фактором, но даже долларовые сбережения, как мы уже отмечали, не гарантируют от инфляции. (Россия вообще уникальная страна — у нас американский доллар обесценился в реальном выражении на 75 % в 1992 году!)

Приватизация крупных предприятий также подвержена инфляционному воздействию, поскольку нужно продавать их акции. Вместо этого галопирующая инфляция вместе с двойной системой цен на недвижимость и основные фонды поощряет приватизацию мафиозного типа.

Во-вторых, галопирующая инфляция мешает структурной перестройке. С прекращением деятельности планирующих правительственных органов, единственным институтом, способным перераспределять средства между разными отраслями промышленности, являются банки, но из-за высокой инфляции, из-за слишком высоких рисков банки не могут предоставлятьдолгосрочные кредиты. Только 4 % банковских кредитов нефинансовым секторам в настоящее время предоставляется на срок свыше одного года. 3-6 месяцев является обычным сроком, но многие кредиты предоставляются еще на более краткосрочный период, напоминая больше межбанковский рынок ссуд, чем рынок кредитов для предприятий производственных отраслей.

Таким образом, трансформация экономики в режиме вульгарного либерализма полностью зашла в тупик в денежной сфере, и никакая «простая макроэкономика» ее из этой ситуации не выведет.

1.4. Издержки открытия экономики

Еще одна сфера, в которой либералистский подход был испробован, является открытие экономики. Десятилетиями внешняя торговля в России была полностью монополизирована государством, и все операции с иностранной валютой, помимо неизбежного черного рынка, были под строгим контролем.

Этот контроль начал смягчаться с конца 80-х годов и в конце 1991 года, в ходе разрушения Советского Союза, эти ограничения были сняты практически полностью. Лицензирование и другие формы нетарифного регулирования остаются в силе для 15-20 стратегических товаров, но вряд ли это можно считать по настоящему эффективным. Хотя некоторая степень контроля была восстановлена в 1993 году по сравнению с 1992. Попытки контролировать отток иностранной валюты из страны провалились полностью. Либерализация экспорта и допуск свободного обращения иностранной валюты в экономике должны были способствовать переходу к «правильной системе» относительных цен и служить в качестве мотива для перемещенияресурсов в сторону тех секторов, продукция которых могла продаваться за твердую валюту. Открытие экономики для импорта должно было иметь эффект разрушения монополии отечественных производителей и таким образом способствовать также созданию конкурентного рынка.

В какой-то степени все это сработало. Но нерегулируемый характер этого процесса привел к очень сильным «переборам». Во-первых, как мы уже говорили, внутренние факторы, которые порождали и порождают искажение структуры относительных цен, не были ликвидированы. Например, правительство сохранило контроль за ценами на нефть. В результате в 1992 году регулируемая цена нефти была в 10 раз ниже ее экспортной цены. Такие внутренние цены в той или иной степени применялись также и к поставкам в другие страны СНГ и даже в страны Балтии, которые затем зарабатывали огромные прибыли на реэкспорте.

То же самое, хотя в несколько меньшей степени, можно сказать и в отношении цен на цветные металлы, которые к тому же очень легко вывезти через практически неохраняемые границы между Россией и ее бывшими союзниками.

Предоставление права свободного экспорта всем экономическим агентам в сложившихся условиях привело к коррупции и контрабанде. Та же самая линия аргументации может быть применена и в ситуации двойных цен на недвижимость в том, что касается инвестиций иностранных компаний и совместных предприятий.

Во-вторых, ориентация на внешний спрос, в то время как внутренний спрос и доля добавленной стоимости в ВВП падали, есть путь к монокультурной специализации. Если мы посмотрим на структуру промышленного производства в текущих ценах, то мы увидим, что топливно-энергетическийсектор вырос с 8 до 19,4 % только за два года с 1990 по 1992. В то время как машиностроение упало с 30,8 до 20,4 % за тот же период. Такая же тенденция наблюдается и по другим отраслям. Первичный сектор расширяет свою долю, в то время как перерабатывающая промышленность падает. Здесь могут быть разные точки зрения относительно того, что происходит, но я твердо убежден, что для страны, такой большой и населенной как Россия, просто невозможно основывать все свое будущее развитие только на первичном секторе.

В-третьих, конкуренция со стороны импорта тоже идет с перехлестом в том смысле, что вызывает деиндустриализацию. Безусловное замещение внутренней отечественной промышленности импортом приводит к утрате экономического благосостояния.

Опять-таки последние два момента вызывают некоторые теоретические споры.

В частности, аргумент в пользу такого рода свободы торговли, примененный к российской экономике, звучит примерно так. Разделение труда, созданное плановой экономикой, было искусственным и не базировалось на сравнительном преимуществе. В настоящее время либерализация внутренней экономики вместе с открытием вовне должна заменить эту искусственную промышленную структуру новой.

Однако, даже с теоретической точки зрения, существует, по крайней мере, два очень веских основания сомневаться в правильности этих аргументов. Первый довод — это уже известный нам «кейнсианский» аргумент, суть которого сводится к тому, что резкий спад внутреннего спроса, вызванный первоначальным снижением отечественного производства, может затянуть экономику в очень долгую стагнацию. Таким образом, переход на новую промышленную структуру не пойдет гладкои может завязнуть на многие годы.

Мы уже упоминали некоторые обстоятельства, которые делают именно такой вариант развития событий наиболее вероятным для российской экономики: очень слабый механизм перераспределения ресурсов между отраслями промышленности в силу отсутствия эффективных рынков недвижимости, очень краткосрочные банковские кредиты, зачаточная форма рынка труда, связанная с трудностями перемещения с места на место, и т.д.

Второе обстоятельство, которое с нашей точки зрения является еще более важным, это то, что особенно в отраслях обрабатывающей промышленности весьма часто действует эффект экономии масштаба, т.е. повышение эффективности производства при расширении его масштабов, и этот результат может перевешивать эффект от сравнительного преимущества. В последние десятилетия теория внешней торговли разработала совершенно новую главу о роли возрастающей отдачи от масштаба несовершенной конкуренции — главу, которую по непонятной причине совершенно не читали те, кто составлял план российской трансформации. В частности, большая часть теоретических работ в этой сфере в настоящее время прямо учитывает тот факт, что промышленное производство характерно неполной обратимостью тех эффектов, которые уже произошли, и это может перевешивать роль естественного сравнительного преимущества. Если наблюдаются такие эффекты неполной обратимости, то первоначальное сокращение промышленного производства в качестве результата дерегулирования открытия экономики приведет к совершенно новой ситуации, которую нельзя будет так легко вернуть обратно, и все это приведет к конечному спаду, а не к повышению эффективности использования ресурсов общего благосостояния.

Здесь, как и во многих других случаях, чисто теоретический анализ не дает однозначного ответа. Особенно, когда дело касается принятия практических политических решений, вопрос верить или не верить в саморегулирующуюся силу рыночного механизма — не является предметом точного научного диспута, поскольку есть теоретически верные основания и для того, и для другого взгляда. По крайней мере, моя интуиция в случае с российской и может быть с некоторыми другими постсоциалистическими экономиками говорит мне, что экономия и наоборот антиэкономия масштаба и эффекты неполной промышленной обратимости гораздо более важны, чем предполагает стандартный анализ. И, по крайней мере, нам всегда стоит помнить, что когда Дэвид Юм впервые предложил механизм автоматического регулирования (речь шла о том, что автоматически регулируется дефицит платежного баланса, т.е. если есть дефицит у какой-то страны, деньги из нее утекают в другую страну, там растут цены, здесь цены падают, и все возвращается обратно, потому что конкурентоспособность повышается), который затем лег в основу всей концепции свободной торговли, то он прямо писал о том, что должны создаваться условия для процветающей промышленности, которая только и позволит стране не волноваться о том, куда и откуда идут деньги. Если кто-нибудь сказал ему или любому другому экономисту его масштаба о том, что нация может быть готова отказаться от всей своей промышленности ради того, чтобы осуществить переход к рыночной экономике, он, наверное, счел бы этого человека сумасшедшим.

1.5. Некоторые специфические геополитические факторы

Очень серьезные проблемы в реформировании российскойэкономики, наиболее специфичные для России из всего того, что мы до сих пор обсуждали, проистекают из ее геополитической ситуации, из того, что мы называем политико-экономической гетерогенностью. Тема гетерогенности России, ее последствий для реформаторского процесса, требует особого исследования, часть которого мы уже представили ранее в этом году в книге, названной «Нижегородский пролог». Здесь мы только очень коротко хотели бы остановиться на этой широкой теме, в тех ее аспектах, без которых понимание всего того, что мы до сих пор говорили, будет неполным.

Саморазвивающийся стихийный переходный процесс, вызванный ликвидацией сверхцентрализованного государства, в этой сфере проявил себя как процесс хаотической дезинтеграции сначала Советского Союза, а потом России.

Крах Советского Союза оказал в целом негативное воздействие на развитие трансформационного процесса. Вопервых, экономика, построенная по принципу одной фабрики, была создана не только в России, но и во всем Советском Союзе, поэтому границы и таможенные посты, поставленные между бывшими республиками, а иногда и внутри них самих, хотя и неэффективны против контрабанды, но в значительной мере нарушили сложившиеся связи между предприятиями. В результате чего резко возрос фактор монополизма в каждой отдельно взятой республике, в каждом отдельно взятом регионе.

Переключение на дорогостоящий импорт там, где раньше можно было обходиться внутренними поставками, также привело к утрате чистого благосостояния, т.е. к неэквивалентным утечкам валюты к иностранным поставщикам.

Но самый разрушительный эффект краха Советского Союза касался макроэкономической сферы и контролируемости финансовых параметров, т.е. самой цели стабилизационной политики.

В самом начале реформы были упразднены Государственный банк СССР и союзное Министерство финансов. Российские реформаторы оказались во главе значительной, но все-таки лишь части финансовых органов бывшего Советского Союза. В течение всего 1992 года по сути дела правительство пыталось стабилизировать финансы и валюту страны, которая в буквальном смысле перестала существовать.

Помимо всего того, что было сказано в предыдущих параграфах касательно самой российской экономики, уже одной этой ситуации было достаточно для того, чтобы сделать любую стабилизацию невозможной. Размер выданных фактических рублевых кредитов другим республикам бывшего Советского Союза, кассовый остаток так называемых технических кредитов Центрального банка России, составил 1,3 трлн.руб. в 1992 году или 8,6 % от ВВП.

Политические шоу на встречах глав государств СНГ не могли внести никакую упорядоченность в эту хаотичную ситуацию. Ничего по существу не изменилось и в 1993 году. Российское Правительство теперь пытается занять жесткую позицию, но результатом этого является только дальнейшее ухудшение экономического положения на Украине и в других республиках, которое в конечном счете вернется бумерангом в саму Россию.

Единственный прогресс, который можно заметить, — это более широкое общественное понимание, которое постепенно находит свою дорогу даже в головы политиков, того, что сама идея ликвидации страны буквально в течение одной ночи, было авантюрой, чтобы употребить тут самое мягкое слово.

Гетерогенность и тенденция к дезинтеграции самой Россиибыли еще одним продуктом стихийного процесса перехода к рынку.

Например, особенности федерального бюджета, при которой большая часть налогов собирается на местном уровне и только затем передается в центральный бюджет, значительно мешает стабилизационным усилиям. В своих попытках снизить расходную часть бюджета Правительство переложило ответственность за большую часть социальных программ, ценовых субсидий и многого другого на местные бюджеты. Когда эта тенденция к суверенизации республик, краев и областей появилась, местные бюджетные органы стали все громче и громче заявлять свою собственную точку зрения на многие проблемы.

Распределение промышленности между регионами таково, что на протяжении многих лет еще нужно будет собирать централизованные финансовые ресурсы преимущественно с одной части регионов и распределять в пользу других. Это делается все труднее и труднее в общей атмосфере режима вульгарного либерализма. Поэтому Правительству приходится все больше и больше полагаться на инфляционное финансирование своих программ поддержки региональной экономики, еще больше этим самым снижая доверие к национальной валюте и подталкивая более сильные регионы к сепаратизму.12

Часть II.

Целенаправленная трансформация

2.1. Провал Рынка или Правительства?

Подведем итоги нашего анализа. К институциональной, рыночной, финансовой и политической структурам, описанным выше, были применены стандартные экономические рецепты, состоящие в дерегулировании, либерализации и финансовой стабилизации. В результате в экономике возникло ощущение порочного замкнутого круга, стремительно падает эффективность, отсутствует перспектива. В стране пролилась кровь. Очень трудно в этом хаосе различить, что представляет собой изменение в лучшую сторону, иначе говоря, что содержит в себе семена будущего развития нормальной рыночной экономики, отличить от того, что представляет собой очевидный сорняк, который может забить и уничтожить все полезные растения, если ничего не предпринимать.

Что, однако, абсолютно не подлежит сомнению: то, что получилось, имеет очень мало общего с тем, что реформаторы и западные доброжелатели надеялись получить.

Очень часто меня спрашивают: что мне представляется неправильным в экономической политике реформаторов в постсоциалистических странах бывшего Советского Союза и что я считаю должно быть исправлено. На самом деле, я не знаю, что ответить. Представьте, что Вы художник и Вам показывают картину, написанную кем-то, чья главная проблема состоит в том, что у него просто не получается замысел. И затем Вас просят подправить, исправить, улучшить это произведение. По всей вероятности, Вы откажетесь от этой просьбы, сказав, единственное, что можно сделать, — это взять другой чистый лист и нарисовать все с самого начала.

Экономическая реформа в большой стране не тот случай, когда вы можете выбросить все то, что было уже сделано и начать снова с чистого листа.

Несчастье России и других бывших стран Советского Союза состоит в том, что «картина» реформ писалась до сих пор и по-прежнему пишется абсолютно разными людьми. Когда Правительство находится в том состоянии, в котором оно находилось в бывшем Советском Союзе и в России в последние годы, очень трудно сказать, на самом деле, что хуже: довериться ли властям или же рискнуть уйти в еще «неизведанную страну» провалов российского рынка. Это действительно гамлетовский вопрос, потому что сегодня в российской экономике проблемы создаются как рынком, так и Правительством.

Рынок проваливается, потому что технологические монополии держат цены и искажения в области благосостояния на таком уровне, который иногда даже превышает то, что было в плановой экономике. Рынок проваливается потому, что отношения собственности четко не определены, потому что рыночные агенты играют в одноразовую игру и потому что нет институтов, которые обеспечивали бы свободный и справедливый доступ к информации и конкуренции на большинстве рынков.

Правительство проваливается потому, что не смогло отказаться по настоящему от всего регулирования, но, попрежнему, вмешивается в экономику, причем очень волюнтаристским и неэффективным путем. Система, которая рационализировала это вмешательство в плановую экономику и весь смысл этого вмешательства исчезли, но осколки старой системы по-прежнему могут быть найдены то тут, то там, носейчас они играют роль только обеспечения жизни, причем весьма неплохой жизни, коррумпированным чиновникам.

Правительство проваливается потому, что оно не может контролировать бюджет и деньги, не может навести порядок, не может заставить экономических агентов играть по каким-то установленным правилам игры и, более того, само никак не может воздержаться от того, чтобы каждый день не менять эти правила.

Так не улучшим ли мы все-таки положение, если выберем свободный рынок вместо правительственного вмешательства? В конце концов в свободном рынке есть какой-то механизм самокорректирования, и многие провалы системы были бы смягчены, если бы только правительство смогло бы решиться на то, чтобы действительно полностью уйти со сцены. Например, прекращение волюнтаристского лицензирования и регулирования субсидий и государственных инвестиций могло бы положить конец значительный части коррупции. Это последний бастион, который надо взять, с позиции тех, кто отстаивает позицию тотального либерализма.

Мой ответ на это будет двоякий. Во-первых, даже если бы это было желательно, то невозможно, потому что Россия — это не Соединенные Штаты времен Томаса Джефферсона. Одно из наследий коммунизма состоит в весьма сложном, но крайне ненадежном промышленно-техническом потенциале (не говоря уже о запасах ядерного, химического и биологического оружия), который произвел на свет Чернобыль и может произвести много других, если Правительство действительно решит уйти полностью. Это невозможно также и потому, что время и издержки реформы, основанной только на рыночном саморегулировании, будут такими колоссальными, что они могут превысить даже знаменитый потенциал терпения российского народа.

Меня, в буквальном смысле этого слова, очень беспокоят все чаще звучащие, в том числе и от серьезных политиков, и от ученых, опасения относительно «веймаризации» ситуации в Восточной Европе, например, в Венгрии. Социальноэкономическая ситуация в России в несколько раз хуже и соответственно в несколько раз больше угроза ее новым институтам политической свободы и демократии. Но если политическая свобода и демократия провалятся в России, весь мир почувствует последствия. Поэтому мы должны быть очень ответственными в нашей профессиональной оценке ситуации и в наших действиях. И самый главный урок, который надо извлечь из опыта последних двух-трех лет, заключается в том, что государство все же должно играть существенную роль в переходном периоде.

Второй момент, который я хотел бы здесь отметить, состоит в том, что при нынешних политических условиях в России кто бы ни стоял во главе Правительства, ему практически невозможно сделать что-либо конструктивное. Я уважаю и высоко ценю некоторых членов российского Правительства. И, тем не менее, я ощущаю, что ничего хорошего от нынешнего правительства в целом ожидать не могу из-за бездонного политического кризиса.

Когда премьер-министру В.Черномырдину задали вопрос относительно этого печально знаменитого июльского обмена денег, он ответил с замечательной откровенностью, которая мне так нравится во многих ныне действующих российских политиках. «Мы хотели как лучше», — сказал он — «а получилось, как всегда». Как эхо раздалось заявление одного видного российского бизнесмена: «Мы действительно можем доверять нашему правительству. Если оно может что-нибудьсделать, чтобы ухудшить положение в экономике, оно обязательно это сделает».

Этот второй момент не обязательно означает отчаяние. Наоборот, по крайней мере для меня это означает только одно — политические условия должны быть изменены, и новое правительство, которое сможет работать эффективно, должно прийти к власти. Как это сделать — это не тема настоящей работы. Поэтому позвольте мне обойти эту проблему и идти дальше, раскрывая, какой тип целенаправленной трансформации все еще возможен в нынешних условиях.

Наш вызов представлениям большинства экономистов относительно общей концепции трансформации постсоциалистической экономики (или же, я бы сказал так, тому, что до недавнего прошлого было общим взглядом, потому что, как я уже отмечал, меня несколько озадачило то, что целый ряд видных фигур со стороны моих оппонентов в последнее время перешли в другой лагерь) будет состоять в следующем:

Во-первых невозможно достичь макроэкономической стабилизации прежде, чем произойдет структурная и прочая институциональная перестройка.

Макроэкономическая стабилизация как цель, поставленная прежде всего остального, была ошибочной стратегией с самого начала (см. «Диагноз», ЭПИцентр, май 1992 г.). Плановая экономика — это экономика специально созданная, чтобы функционировать без денег в их истинном понимании. Поэтому она не реагирует на макроэкономическое ужесточение политики таким образом, как это описывается в учебниках. На самом деле она практически вообще позитивно не реагирует на макроэкономическое регулирование, а если какую-то реакцию и можно заметить — то она очень искаженная, поверхностная и очень часто, как в случае с валютными курсами, просто во многом искусственная.

Это может показаться перегибом, но это факт. И хотя отдельные рыночные элементы в экономике появились, основная ее часть по-прежнему не трансформирована, и поэтому мы сегодня не способны сделать что-либо существенное ни с бюджетным дефицитом, ни с инфляцией.

Во-вторых, невозможно исправить диспропорции в относительных ценах, создать правильную мотивацию для производителей и сократить потери общественного благосостояния просто снятием контроля и освобождением цен. Институциональная и структурная перестройка, включая решение главного вопроса о собственности, реальное проведение земельной реформы, демонополизация экономики и, в первую очередь, ликвидация технологических монополий, освобождение предприятий от финансирования социальной сферы и многие другие мероприятия необходимы для того, чтобы «невидимая рука» Адама Смита привела бы к желаемому результату.

В противном случае существовавшие ранее диспропорции сохранятся. Кроме того, к имеющимся искажениям добавятся новые, образовывая рыночную экономику очень специфического типа. То, что получится, вряд ли можно будет назвать более эффективной экономической системой, не говоря уже о большей справедливости по сравнению с прежней.

В-третьих, невозможно достичь ни макроэкономической стабилизации, ни правильного рыночного поведения без создания условий для экономического роста, причем на основе, совершенно отличной от той, которая существовала в плановой экономике. Успех стабилизационной программы в Японии в 1949 году — одна из самых выдающихся удач стандартной макроэкономической политики в современной истории — был предопределен той перестройкой производства, предложенияи спроса, которая протекала в годы, предшествующие стабилизационной программе с 1946 по 1948 год. Все это происходило в условиях значительной, а иногда даже галопирующей инфляции. Конечно, мы должны понимать, что корейская война, которая разразилась вскоре после начала осуществления этой программы, практически ликвидировала перегрев экономики, открыв крайне необходимые возможности со стороны внешнего спроса. Нельзя не заметить при этом, что еще два десятилетия после успеха этой программы государственное вмешательство как на макроэкономическом, так и на микроэкономическом уровне по-прежнему оставалось весьма значительным.

В-четвертых, для российской экономики не подходит модель, предназначенная для малых открытых экономик. До сих пор МВФ и другие советники в основном имели дело именно с малыми странами, включая Восточную Европу. Это их первая попытка помочь стране, которая столь велика, и, вполне естественно, что здесь нужен иной подход. Например, экономика России не может быть основана только на одном экспортном секторе (например, энергетике), оставляя все остальные отрасли промышленности на произвол судьбы. И внешний спрос никогда не может компенсировать провал внутреннего спроса, иначе говоря, спад «кейнсианского» типа представляет у нас гораздо более серьезную проблему, чем в маленькой стране.

Наконец, в-пятых, мы не можем оставлять в стороне политические и геополитические факторы. Россия — это часть бывшего союза. 14 республик этого бывшего союза провозгласили свою независимость, но большая часть из них никогда не сможет достичь реальной экономической независимости, по крайней мере, в обозримом будущем. С другой стороны, для России этот аспект не может быть безразличным хотя бы потому, что 25 млн. русских живут в республиках СНГ.

Кроме того, Россия сама представляет собой грандиозный конгломерат гетерогенных регионов, включая и многие, состоящие из национальных меньшинств. Ни одна экономическая реформа, не учитывающая этой реальности, не может быть успешна.

Тема правильного политического дизайна для дальнейшей трансформации требует времени и места, превышающих то, что мы имеем в рамках этой работы. Поэтому мы только очень коротко наметим, что, по нашему мнению, может быть сделано для того, чтобы направить стихийно развивающийся процесс в правильном направлении. Как подтолкнуть те преобразования, которые обещают эффективную рыночную экономику в будущем, и одновременно поставить высокие заградительные барьеры на пути тех тенденций, которые несут в себе опасность увода экономики в сторону.

2.2. Эффективный собственник

Главный аргумент сторонников саморазвития в приватизации сводится к тому, что вся государственная собственность должна быть как можно скорее переведена в частную. Неважно, кто первоначально получит эту собственность, достаточно будет создать свободную торговлю вновь приобретенными правами собственности, и тогда более эффективные собственники в конце концов эту собственность в свои руки получат.

Нечего и говорить, что между этой теоретической схемой и реальными условиями рынка есть огромная дистанция, поскольку рынок всегда характеризуется самыми разными несовершенствами. Однако уверенность российского правительства в этой либералистской догме была настолько велика, что целая система так называемой ваучерной приватизации была специально построена под эту концепцию.

Мы уже видели в предыдущей части, к чему привела эта приватизационная схема. Что касается ваучеров, единственное, что мы здесь могли бы добавить — это то, что цены на основной капитал выросли во много раз за последние годы даже на уровне их балансовых цен, не говоря уже о рыночных. В то же время рыночная цена ваучера только сейчас достигла его номинальной стоимости — 10 тыс.рублей, которая должна корреспондироваться с общей суммой основного капитала, измеренной в ценах семидесятых-восьмидесятых годов.

Таким образом, общая сумма ваучеров, розданных гражданам, значительная часть которых до сих пор никуда еще не вложена, в настоящее время соответствует всего лишь нескольким процентам всей той массы богатства, которую они должны были представлять. Конечно, цена ваучеров, как и любого другого капитального средства, никогда не определяется его реальной или воображаемой долей в каком-то богатстве, поскольку цена любого капитального средства — это не что иное как дисконтированная сумма потоков того дохода, который ожидается от этого средства в будущем.

Потоки дохода контролируются директорами постгосударственных предприятий, для которых ваучеры не что иное как предмет головной боли, поскольку они не помогают привлечь дополнительный капитал, но требуют платить по ним дивиденды. В этом смысле вся идея «народной приватизации» фальшива от начала до конца.

Дизайн приватизации в нашей целенаправленной трансформации должен быть совершенно другим. Правительство должно в последний раз действительно проявить себя в роли собственника государственной собственности. И в этой роли оно должно сделать все возможное, чтобы передать собственность в надежные (насколько возможно) руки.

В 1992 году в российской промышленности насчитывалось 23766 предприятий, из которых 20757 находились в собственности государства или местных органов власти. Многие были превращены в акционерные общества уже в 1993 году, но это фактически коллективная собственность с большой долей акций по-прежнему у федеральных властей. Не так легко заставить директоров всех государственных и постгосударственных предприятий представить правительству краткосрочные и среднесрочные проекты реконструкции своих предприятий для того, чтобы, изучив эти проекты, решить: оставлять ли на месте этих директоров или поменять.

Это не легко, но это нужно. Если возможностей российского правительства сегодня не достаточно, то это может быть той областью, где техническая помощь со стороны развитых стран могла бы быть наиболее плодотворной. В процессе создания и изучения этих проектов, важнейшей задачей является в этой связи подготовка схемы разукрупнения целого ряда технологических монополий. Но, что наиболее важно, с точки зрения проблемы «собственник — директор», необходимо обеспечить атмосферу ответственности директоров перед собственником. Вначале перед реформаторским правительством, затем по мере развития приватизации перед акционерами, которые при этом появятся. Естественно этими новыми собственниками-акционерами могут быть сами директора, если Правительство будет удовлетворено деятельностью управляющих по реконструкции предприятий после определенного срока, в течение которого будет осуществляться мониторинг.

Учитывая запутанность ситуации с приватизацией, мы попытались представить наши предложения в виде последовательных шагов:13

1. Разумеется необходимо выполнить обязательства, которые уже были даны — завершить обмен приватизационных чеков на акции. После этого провозглашается отказ от использования ваучеров для целей приватизации в дальнейшем.

2. В обязательном порядке заключить контракты с управляющими государственных предприятий. В контракте предусмотреть всего 2 пункта: обязанность управляющего не допустить банкротства предприятия и обязательство представить и реализовать план реконструкции предприятия и его подготовки к реальной приватизации.

3. Налоговыми и другими льготами стимулировать передачу работниками предприятий контрольных пакетов акций крупным институциональным инвесторам.

4. Провести ревизию всего законодательства, включая подзаконные акты в направлении установления приоритета частного права. Разработать и принять недостающие законы (Гражданский и Торговый кодексы и т.д.) и отменить устаревшие. Законодательство должно быть преимущественно прямого действия с четким механизмом реализации и конкретными санкциями в случае нарушения.

5. Приватизацию государственной собственности проводить только на аукционах (раньше говорили — нет денег, а теперь они есть и лежат в западных банках).

Расширить фронт приватизации: дефицитные права, предоставляемые государством коммерческим фирмам необходимо продавать, причем только на открытых аукционах и обязательногласно. Например, права на аренду земли в центре крупных городов, лицензии на экспорт и т.д.

6. Организовать систему контроля за деятельностью местных властей со стороны антимонопольных органов. Административными методами необходимо защищать и развивать конкуренцию на рынках товаров, капиталов и труда: выделение мест и контроль за оптовыми и розничными рынками, увеличение числа магазинов, продажа жилья и предоставление земли, вытеснение мафии и т.д.

7. Реорганизовать систему государственной поддержки предприятий агропромышленного и топливно-энергетического комплексов (крупнейшие дотационные сектора): поэтапное сокращение дотаций (официально предупреждать о сроках), организация фьючерсного рынка сельхозпродукции, создание государственных стратегических резервов зерна и нефти для поддержки уровня цен.

8. Создать систему добровольной реорганизации предприятий («добровольные банкротства») при поддержке государства: инвестиции, кредиты, льготы, управленческие кадры. Для стимулирования добровольных банкротств провести показательные банкротства хронически неплатежеспособных предприятий (50-100 предприятий за 3 года). Разрабатывать индивидуальные проекты по добровольным-банкротам, включающие четкие ориентиры:

— реорганизация производства и управления;

— оценка финансово-экономических перспектив предприятия;

— оценка рыночной стоимости предприятия (имущества);

— поиск инвесторов;

— продвижение акций на фондовые рынки.

Еще одной срочной задачей в приватизации является развитие вторичного рынка приватизированных активов. Двойная система цен на большую часть основных фондов и недвижимости должна быть ликвидирована как можно быстрее. В тех же случаях, когда по определенным причинам нежелательно продавать какие-то основные фонды или средства тем, кто предлагает наивысшую цену (учитывая уже сложившееся очень неравномерное распределение финансовых ресурсов, в значительной мере вызванное неэффективностью политики 1992-1993 гг. и мафизацией) следует проводить открытые конкурсы с четко определенными и широко публикуемыми критериями и механизмами принятия решений.

2.3. Промышленная политика и государственные инвестиции

«Правительство реформ» было не только первым постсоветским правительством, но также и первым правительством, которое все-таки хотя бы теоретически знало экономику. Если использовать аналогию с шахматной игрой, то впервые мы имели правительство, которое знало как ходят фигуры. Но знать как ходят фигуры недостаточно для того, чтобы выиграть партию. Шахматист должен иметь какую-то стратегию. Правительство в то время говорило, что ситуация настолько не терпит отлагательства, что какая-то игра должна быть начата немедленно, а потом необходимые ходы сами собой придумаются по мере того, как эта ситуация будет развиваться. Но даже шахматный гений вряд ли может выиграть шахматную партию, если будет только отвечать на ходы своего оппонента, не понимая смысла партии в целом. В данном же случае суждение о качестве шахматистов вынесли сами события.

Наш простой пример (см.рис. 1 и 2 выше) хорошо это иллюстрирует. Эффект частичной либерализации (в качестве второго оптимального выбора) критическим образом зависит от того, какой сектор был выбран для начала — А или В. Если бы был выбран сектор В, то мы могли бы получить действительно второй оптимум. Выбор же сектора А был хуже чем вообще ничего не делать. Неучет очень слабого обратного воздействия от конечного спроса через технологическую цепочку производства, игнорирование технологических монополий на промежуточных стадиях было огромным просчетом (или неспособностью к экономической политике), и дымовая завеса из «суперлиберализации» может обмануть только того, кто не представляет себе на самом деле, что такое реальность и либерализация цен в России.

Этот технологический аспект провала рынка и Правительства уже отмечается многими отечественными и западными экономистами, поэтому нет необходимости подробно на этом останавливаться. Чистым результатом того политического дизайна (если вообще какой-то был), реализованного в России в 1992 году, было дальнейшее усиление искажений в относительных ценах и консервация неэффективной структуры промышленности. Доля отраслей промежуточных стадий производства в ВВП, уже и без того высокая в российской экономике, выросла еще больше за последние два года, поскольку оптовые цены больше всего росли в первичных отраслях (в топливно-энергетической промышленности, в том числе благодаря высокому внешнему спросу), чем в отраслях срединных (таких как металлургия, химия и нефтехимия), еще меньше в машиностроении и меньше всего в легкой промышленности, только чуть-чуть больше в пищевой. В то же время розничные цены постоянно отставали в росте по сравнению с оптовыми и разница между этими двумя индексами с 1990 года превысила 3000 %.

Причинно-следственная цепочка после либерализации цен, которая произвела на свет эту парадоксальную ситуацию, может быть описана следующим образом. Сохраняющиеся рынки продавца и технологические монополии привели к повышению цен на первичные ресурсы и промежуточную продукцию. На стадии конечного спроса Правительство пыталось, хотя и не последовательно ввести жесткие бюджетные ограничения сдерживая денежные доходы и сокращая государственные закупки вооружения. Здесь начал появляться рынок покупателя, но только на конечную продукцию. Это стало давить в сторону понижения на розничные цены и на оптовые цены в тех отраслях, которые ближе всего стоят к конечному спросу. Эти последние не смогли оправдывать свои издержки и резко снизили уровень производства.

На этой стадии Правительству и местным органам власти пришлось вмешаться. Особенно местные органы власти, которые сейчас отвечают за субсидирование розничных цен, внедрили свою собственную систему субсидий, приведя, в частности, к резкой дифференциации цен по регионам. Например, в июне 1993 г. килограмм хлеба стоил 56 рублей в Нижнем Новгороде, 32 рубля в Самаре и 18 руб. 67 коп. в Ульяновске. Все эти три города находятся в одном географическом регионе и имеют примерно одинаковый уровень дохода. Центральное Правительство должно было компенсировать убытки поставщиков, работающих на конечный спрос. Система субсидий, которая раньше была более менее равномерно распределена по экономике, в настоящее время концентрируется в производстве и продаже продуктов питания в легкой промышленности и оборонном секторе. Правительство такжевынуждено было значительно субсидировать импорт потребительских товаров. Доля субсидий в ВВП находится на уровне около 30 %, а льготные кредиты, распределявшиеся в основном контролируемому государством аграрному сектору и топливно-энергетическому комплексу превысили 12 % ВВП в 1992 году. Это представляет собой серьезный провал политического дизайна, который в своей основе пытался исходить из либералистского подхода.

Вместо этих самоуничтожающих мер, которые не ведут к реальной структурной технологической перестройке относительных цен, мы предлагаем другой подход, в центре которого будет стоять тщательно продуманная промышленная политика. Задачей огромной важности является разрушение технологических монополий. Однако в большинстве случаев это сдерживается тем обстоятельством, что гигантские государственные, постгосударственные предприятия, число сотрудников в которых насчитывает в некоторых случаях сотни тысяч рабочих, содержат всю систему жизнеобеспечения крупных городов: жилье, медицинское обслуживание, детские учреждения, учреждения отдыха, даже образование в значительной степени зависит от государственных предприятий, директора которых часто ведут себя как местные феодалы на своих территориях. В то же время эта система в настоящее время уже представляет собой значительную ношу для постгосударственных предприятий.

Результаты нашего исследования в Нижнем Новгороде прошлым летом вскрыли следующую картину. Большая часть государственных и постгосударственных предприятий направляла до 80 % своих прибылей на поддержку социальной инфраструктуры. Поэтому первый шаг на пути структурной перестройки, конверсии военно-промышленного комплекса иразукрупнения монополий должен состоять в том, чтобы отделить социальные инфраструктуры от государственных и постгосударственных предприятий. Многие вещи, в том числе и дробление индустриальных промышленных гигантов на несколько частей, без этого просто не могут быть осуществлены.14