Пустая могила

– Не сообщали, в каком он состоянии?

– Нет.

Локвуд принялся расхаживать взад-вперед по холлу. Лицо у него было напряжено, челюсти стиснуты. Походив так немного, он остановился и спросил:

– Откуда ты обо всем этом узнала, Холли? Я думал, ты уехала домой.

– А я и уехала. Просто Джейк знает, где я живу, он не раз подвозил меня. Сначала он приехал сюда, увидел, что никого нет, и тогда уже поехал ко мне. Потом Джейк привез меня сюда, и я стала дожидаться вас…

– Хорошо. Мне нужно сделать несколько звонков. – И Локвуд направился на кухню.

– Локвуд, – сказала я ему вслед, – а разве мы не…

– Я же сказал – мне нужно позвонить. Жди здесь.

Он ушел. Через несколько секунд мы услышали, как он спускается вниз по железной винтовой лестнице.

Мы с Холли смотрели друг на друга, стараясь при этом не встречаться взглядом. Потом мы обнялись. Стоять в холле в обнимку и вместе смотреть в пустоту оказалось легче, чем поодиночке. Вот так мы стояли и смотрели – а что еще мы могли сделать?

Даже сейчас, когда прошло много времени и случилось столько всего, события той ужасной ночи остаются какими-то размытыми, неясными. Память не сохранила их точной последовательности – лишь какие-то разрозненные фрагменты. Странная все-таки штука память. Я, например, совершенно не помню, как долго той ночью я была в том или ином месте. Мелькают лишь отдельные кадры – вот я в больнице, а вот в холле вместе с Холли. А вот мы с той же Холли сидим, укрывшись одним пледом, молчим и ждем Локвуда. Очевидно, это происходит уже после неудачного посещения больницы, где нам так и не удалось ничего узнать о состоянии Джорджа. Да, наверное, это было после нашего возвращения из больницы. Знаете, лучше всего мне почему-то запомнились источники света – лампа с абажуром в виде хрустального черепа у нас в холле; лампа с абажуром и кисточками на шкафу в гостиной; ряды трубчатых ламп дневного света на потолке больницы. Эти больничные лампы запомнились мне больше остальных, они напоминали минусы, много-много выстроившихся в цепочку минусов. Такие минусы стоят на дорожных знаках, предупреждающих, что дальше проезда нет. Дальше тупик, конец. А еще в память врезались висевшие рядом с этими холодными больничными лампами железные обереги от призраков – они тихонько позванивали, качаясь в струйках текущего из кондиционеров воздуха. Это была ночь огней. Огни были тогда повсюду – сильные, слабые, резкие, приглушенные, холодные, теплые. И от этих огней некуда было скрыться, некуда было убежать.

Но вот как я очутилась в больнице? И как вернулась домой? Нет, этого я совершенно не помню. Кажется, со мной был Локвуд. Поначалу он совершенно точно был рядом, хотя потом… Нет, не помню… Словно моментальный снимок – Локвуд в машине. Его бледное лицо, залитое резким белым светом призрак-ламп (огни, снова эти вездесущие огни!). Долгое ожидание в больнице, во время которого мы с Локвудом не обменялись ни словом. Увидеть Джорджа нам не разрешили. Не сказали, ни где он, ни как он. Помню, как кто-то пинает с досады стул в приемном покое больницы. Кто это был – Локвуд или я? Не знаю. Чем закончилась та выходка? Тоже не помню. Потом в какой-то момент (какой, где?) появляется инспектор Барнс, а следом за ним Квилл Киппс… Или сначала Киппс, а затем инспектор? Впрочем, оба они очень скоро куда-то исчезают. Следующий кадр – я каким-то образом вновь оказалась на Портленд-Роу, с Холли, мы с ней сидим на диване, и между нами стоит миска с попкорном, а сквозь щель в раздвинутых занавесках видна разгорающаяся за окном заря.

Ночь перетекла в утро, а Локвуд все не возвращался. Он весь тот день провел в больнице и передавал новости через Киппса, который время от времени забегал к нам – небритый, с воспаленными глазами, – говорил несколько слов и вновь исчезал. А еще был звон у меня в ушах – высокий, похожий на непрекращающийся вопль. Джордж оставался без сознания. У него были раны на голове и многочисленные ушибы рук, ног, спины, живота и всего прочего. Один раз Локвуду позволили взглянуть на него, но только мельком. Нам с Холли ехать в больницу никакого смысла не было. Увидеть Джорджа нам не позволят, просто выставят за дверь, вот и все.

Чтобы хоть как-то отвлечься от тяжелых мыслей и сделать вид, что жизнь продолжается, мы с Холли попытались взяться за работу. Я отменила по телефону все запланированные у нас на этот вечер дела и вызовы. Холли взялась было за бумаги, но вскоре бросила это занятие – не могла сосредоточиться. И тогда мы с ней переключились на домашние дела. Перебрали и разложили солевые бомбы, досыпали железных опилок в жестяные банки. Потом Холли отправилась в лавку, принесла два больших пакета – один с пончиками, второй с кремовыми булочками. Мы посмотрели на пончики и булочки, но так и не смогли к ним притронуться и убрали их в буфет. А бесконечный день все тянулся и тянулся.

Нужно заметить, что за весь тот день череп ни разу не попробовал со мной заговорить. Может быть, таким способом проявлял сочувствие, а может быть (и это скорее всего), молчать его заставлял инстинкт самосохранения. Я была на таком взводе, что ко мне лучше было не соваться, и череп это прекрасно понимал. Так что шепчущий призрачный голос у меня в голове не звучал, и это было каким-никаким, но облегчением. А вообще-то я чувствовала себя в тот день совершенно опустошенной. Выпотрошенной, как говорится. Тупо смотрела перед собой и ждала, ждала…

Ближе к вечеру мы получили – все через того же Киппса – последнее сообщение от Локвуда. В нем я усмотрела слабую надежду, за которую поспешно и уцепилась – как тот тонущий человек, хватающийся за соломинку. Дело в том, что к вечеру Джордж впервые начал подавать признаки жизни. Нет, он, конечно, еще не пришел в сознание, но уже пытался пошевелить руками и губами. Локвуд передал, что останется в больнице и на следующую ночь.

Я в эту вторую ночь тоже очень долго не могла заснуть. Может быть, вы думаете, что уснуть, проведя перед этим тридцать шесть часов на ногах, это раз плюнуть? Ошибаетесь. Я легла в кровать и выключила свет, заставляя себя ни о чем не думать, но как только начинала вроде бы дремать, так сразу же вновь просыпалась словно от толчка. Кончилось тем, что в какой-то момент я просто не выдержала – схватила рапиру и вонзила ее в стену спальни.

Потом, где-то под утро, я внезапно провалилась-таки в сон, а когда открыла глаза – с удивлением обнаружила, что день уже в разгаре и за окном ярко светит солнце. В стене, прямо над комодом, торчала рапира. Я взглянула на часы – время перевалило за полдень. Оказывается, я вчера плюхнулась в кровать не раздеваясь, прямо в своей рабочей одежде.

Двигаясь, что называется, на автомате, я умылась, переоделась и спустилась вниз. В доме было тихо как в церкви. Все везде прибрано, все чистенько, сверкает. Это Холли вчера расстаралась, она почистила от пыли даже обереги, висевшие у нас на стенах и лестничной площадке. Продолжая спускаться по лестнице, я слышала, как Холли двигается по кухне, позвякивает чем-то, и это были такие приятные звуки – словно письмо из недавнего счастливого прошлого.

– Привет, Холли…

С этими словами, толкнув дверь, я вошла на кухню – и увидела Локвуда. Он стоял и смотрел в окно. На нем были повседневные темные брюки и белая рубашка, без галстука и с расстегнутым воротничком. Рукава рубашки закатаны, обнажая худые руки. Волосы причесаны, так что сложно понять, ложился сегодня Локвуд или нет. Лицо, конечно, бледное, но оно у него всегда такое. А вот глаза как-то нехорошо блестят. Нездорово. Впрочем, увидев меня, Локвуд улыбнулся:

– Привет, Люси.

После этого молчание продолжалось не больше секунды, но мне показалось, что целую вечность. Да, целую вечность я ждала, что скажет Локвуд, и, не дождавшись, начала первой:

– Он…

– Джордж? Нормально. Жив. – Локвуд положил на спинку кресла свои тонкие длинные пальцы и принялся рассматривать их так, словно они принадлежали кому-то другому. Затем, оставив в покое пальцы и кресло, он обогнул стол, обнял меня за плечи и притянул к себе. Долго ли мы так с ним стояли? Спросите что-нибудь полегче. Если честно, я была бы счастлива стоять так гораздо дольше.

– Так значит, он в порядке? – спросила я, когда мы отодвинулись друг от друга. – Это точно?

– Ну, сказать, что он в порядке, было бы слишком… смело, – вздохнул Локвуд. – Джордж получил несколько ударов по голове, врачи опасаются, что у него сотрясение мозга, – но мы-то с тобой знаем, какая у нашего Джорджа прочная черепушка, верно? – попытался пошутить он. – Самое главное – наш Джордж жив. И даже пришел в сознание, так что можешь за него не волноваться.

– Он пришел в себя? И уже говорил с тобой?

– Да. Правда, он все еще слегка заторможенный, а так ничего. И, слава богу, он уже дома.

– Дома?! Как?! Джордж здесь?!

– Тише, тише. Он наверху. Спит. В моей постели, между прочим.

– В твоей… Не у себя в комнате? – удивилась я и добавила, немного подумав: – Ну да, чтобы заразу какую-нибудь не подцепил, понимаю. Постой, а как же ты?

– Ничего, все в порядке. На диванчике посплю.

– Ясненько… Послушай, Локвуд, я так рада, что вы оба вернулись…

– Я тоже рад. Хочешь чаю? Глупый вопрос. Сейчас налью.

– Ну рассказывай, – попросила я. – Когда он очнулся? Ты был с ним в этот момент? Что он сказал?

– Он мало что говорил, не мог. Он еще слаб. Врач не хотел, чтобы Джордж покидал больницу, но сегодня утром признал, что его жизнь вне опасности, и дал себя уговорить… – Локвуд огляделся по сторонам, крутя в пальцах чайную ложечку. – Послушай, я забыл, где у нас теперь лежат чайные пакетики?

– На верхней полке, где и всегда. Скажи, ты хоть сколько-нибудь сумел поспать?

– Как тебе сказать… Не до этого было… Что я хотел сделать, я забыл?

– Чай ты хотел заварить. Сядь, я сама заварю. А где Холли, не знаешь? Она еще не приходила?

Вчера вечером Холли уехала домой – собиралась, как и я, отдохнуть и поспать немного.

– Нет, не видел. – Локвуд немного помолчал, затем спросил: – Как она, кстати?

– Ну как тебе сказать… Как и все мы, думаю. – Я взглянула на Локвуда, размешивая чай. – Пока тебя не было, я… Мне кажется, ты слишком жестко вел себя с ней… ну там, в холле, когда она впервые сказала нам про Джорджа.

Локвуд взял свою кружку с чаем, молча покрутил ее в руках, потом негромко ответил:

– Тогда мне важно было знать все подробности. Я хотел увидеть Джорджа так, будто я сам там был.

– Чувствуешь себя виноватым за то, что произошло с Джорджем? Напрасно, Локвуд. Это не твоя вина.

– Да? А Барнс думает, что моя.

Я вспомнила инспектора, его сутулую фигуру в мятом коричневом плаще, промелькнувшую мимо меня в больничном коридоре. Этот образ в моей памяти ни с чем не был связан – так, промелькнул, и все. Никаких деталей.

– Как с тобой разговаривал Барнс? – спросила я.

– Вежливо.

– И что он сказал?

– Да он мог вообще ничего не говорить, у него все на лице было написано, – вздохнул Локвуд – К тому же разговаривать со мной откровенно ему было совсем не с руки, потому что с ним стояли несколько офицеров из полиции. Да еще и врач, к которому попал Джордж. Знаешь, не верю я Барнсу, – покачал головой Локвуд. – Он сам упоминал, что работал и на компанию «Фиттис», и на агентство «Ротвелл» тоже. Может быть, конечно, с ним все в порядке, только… Короче говоря, теперь я с Джорджа глаз не спущу. Потому-то, собственно говоря, и поспешил забрать его домой.

– Ну, если на то пошло, в данный момент он как раз вне нашего поля зрения, – заметила я, посмотрев на потолок.

– Не совсем так, – снова покачал головой Локвуд. – Он там не один.

– А кто же с ним? Холли? Нет. Киппс? Тоже вряд ли. Или Киппс здесь?

– Фло.

– Что?! Фло?! Она находится в одной комнате с больным?! А как же насчет заразы?..

– Но она очень настойчиво просила.

– Откуда ей вообще стало известно про Джорджа?

– Этого я не знаю. Просто Фло появилась здесь примерно час назад и сразу же прорвалась наверх. Принесла подарок Джорджу – какие-то черные штучки в банке. Подозреваю, что лет сто назад это были виноградины. – Он ладонью потер затылок и добавил: – Впрочем, наверняка это можно узнать только у самой Фло.

Я пила чай, наслаждаясь ощущением разливающегося во мне тепла. И, как часто со мной бывает, это ощущение тепла освежило мои мысли и подтолкнуло к действию, причем немедленному.

– Локвуд, – сказала я. – Я хочу увидеть Джорджа. Прямо сейчас.

Дверь спальни была приоткрыта, поэтому мы смогли протиснуться внутрь совершенно беззвучно. Обычно комната Локвуда была полной противоположностью спальне Джорджа, здесь всегда царили чистота и порядок. Не могу сказать, что я часто заходила в эту комнату, но в моей памяти она была прочно связана с белоснежными, аккуратно застеленными простынями, проникающим в окна ярким солнечным светом и легким сладковатым ароматом лаванды. Теперь эти благостные воспоминания грозила навсегда погубить похожая на гигантскую бледную поганку фигура Фло Боунс, восседавшей в любимом кресле Локвуда. Увидев нас, Фло слегка приподняла съехавшую на лоб соломенную шляпу с обгрызенными полями и строго подняла палец – мол, тише, не разбудите больного. В воздухе пахло совсем не лавандой, а сложной смесью лекарств, застарелого пота и тины. Солнца в комнате тоже не было – занавески на окнах были плотно задернуты. Ну а простыни, разумеется, оказались смятыми и, мягко говоря, не белоснежными. Одним словом, спальня, совершенно преобразилась! Я знала, что в кровати Локвуда спит Джордж, но никак не могла рассмотреть его в груде покрывал и подушек.

Мы осторожно прокрались по ковру ближе к кровати, и Фло немедленно остановила нас, вновь предупреждающе подняв вверх палец.

– Не тревожьте его! Ему нужен покой! – прошептала она, наклоняясь вперед на кресле. От этого движения густо заляпанная засохшей грязью легендарная голубая куртка Фло громко затрещала.

– Знаю, знаю, – шепнул в ответ Локвуд. – Как он, Фло? Не просыпался?

– Ну, как… Бормочет во сне всякую ерунду. Один раз открыл глаза, попросил воды. Я дала ему немного попить. Ничего, что я его напоила?

– Правильно сделала, полагаю, если, конечно, до этого вымыла руки. Кстати, если уж мы об этом заговорили… Пока ты здесь, могла бы и ботинки снять.

– Снять ботинки я, конечно, могу, но твоему ковру от этого легче не станет, Локи. Носки у меня еще грязней, чем ботинки. – Хотя Фло разговаривала в своей обычной колоритной манере, она почти до шепота понизила голос и внимательно следила за тем, как я прохожу мимо нее к кровати. Вообще-то было довольно странно столь долгое время видеть ее остающейся в нашем сухом, окруженном стенами и накрытом крышей мирке – Фло гораздо лучше чувствовала себя в одиночестве, в тишине, на воле, под звездным небом и лондонскими мостами, бродя по колено в провонявшей тиной речной воде словно диковинная амфибия. Представляю, как трудно ей было отказаться от привычного образа жизни, чтобы прийти к нам, сухопутным шумным людям, – и это нужно было ценить. А пришла она сюда ради Джорджа. Из-за Джорджа.

Я подошла ближе к кровати и прежде всего поразилась, каким маленьким показался мне Джордж. Маленьким и печальным. Он лежал под простынями как едва приметный бугорок – такой не сразу и разглядишь среди скомканных покрывал и подушек. На прикроватном столике лежала до боли знакомая вещь – очки в круглой оправе с появившейся на одной из линз диагональной трещиной. Повернув голову, я нашарила взглядом затерявшуюся в подушках голову Джорджа, и у меня защемило сердце. Голова напоминала двухцветный бело-багровый шар. Белая часть – это бинты, багровая – синяки и ссадины. И ни клочка нормальной розовой кожи.

– Ох, Джордж, – негромко сказала я.

Бело-багровый шар слегка шевельнулся, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Послышался стон, потом несколько совершенно неразборчивых, едва слышных слов. Откуда-то вылезла и тут же безжизненно упала на простыни рука.

– Что ж ты делаешь, кобыла безмозглая! – сердито зашипела на меня Фло. – Пришла, разбудила… Тебя сюда звали?!

Но Локвуд уже стоял рядом со мной, и мы вместе с ним наклонились над кроватью.

– Джордж! – позвал Локвуд.

– Привет, Джордж. Это я, Люси, – сказала я.

Джордж попытался что-то сказать, но это был какой-то жалкий срывающийся шепот, от которого мне захотелось плакать. Видеть бело-багровое лицо было очень страшно, но этот беспомощный шепот был еще страшней. Тем временем Джордж сделал новую попытку что-то сказать, но и на этот раз мы не смогли разобрать ни слова. Мы с Локвудом наклонились ближе к бело-багровой голове, и Джордж, не разлепляя заплывших глаз, вслепую нащупал руку Локвуда и вновь заговорил.

На этот раз мы разобрали его слова.

– Они забрали ее, – прошептал Джордж.

– Что именно?

– Книгу Мариссы. Я ее… добыл… но…

Я испугалась, увидев, перекосившееся лицо Локвуда, однако голос его не подвел, остался спокойным и даже беззаботным.

– Ну-ну, не волнуйся об этом. – Локвуд осторожно похлопал Джорджа по руке. – Это все ерунда, главное – что ты снова дома, на Портленд-Роу. Люси здесь, и я тоже, и даже наша старая добрая Фло пришла, чтобы посидеть с тобой… Все хорошо…

– Да… – прошептал Джордж, и его рука безвольно упала на простыни. – Да, все хорошо…

– Ну вот. А теперь тебе нужно спать, Джордж. Ты сейчас должен очень много спать.

Шевельнулась, а затем приподнялась над подушками жуткая забинтованная голова, и послышались слова.

– Но она была у меня… в руках… Книга Мариссы! Доказательство, Локвуд. Понимаешь, доказательство… – Голова вновь откинулась на подушки, и Джордж натужно закашлялся.

– Хорош, – подалась вперед Фло, вновь захрустев своей курткой. – Его нельзя волновать. Проваливайте. Вам пора.

– Еще не пора, Фло, – остановил ее Локвуд. – Кто это был, Джордж? Кто это сделал? Ты видел его?

– Нет, но…

– Что «но», Джордж? Это был сэр Руперт Гейл?

Ответа нам пришлось ждать долго. Я подумала было, что Джордж уснул, но тут послышался его едва слышный шепот:

– Я его узнал… по запаху… Лосьон после бритья… Когда я ударился о землю… – Шепот исчезал, таял в воздухе. – Простите…

– Ты ни в чем не виноват, Джордж. Не думай ни о чем. Просто отдыхай. – Локвуд погладил безжизненно лежащую на простыне руку Джорджа и медленно распрямился. Взгляд у него был пустым, отсутствующим. – Вот теперь мы уходим, Фло. Позовешь нас, если тебе что-нибудь будет нужно?

Фло кивнула, она была уже возле кровати, заботливо поправляла покрывала. Не скрою, это произвело на меня впечатление – если учесть, что сама Фло привыкла спать на грязной прибрежной гальке. Голова Джорджа снова спряталась среди подушек.

Мы с Локвудом тихо вышли из комнаты и осторожно прикрыли за собой дверь.

– Я убью их, – сказала я. – Клянусь, Локвуд, я убью их.

Он ничего не сказал и вел себя непривычно тихо, стоял в тени на лестничной площадке. А вот я сохранять спокойствие никак не могла, мне необходимо было действовать, каким-то образом выплеснуть переполнявший меня гнев. Ударить хотя бы что-нибудь, что ли… Я бешено пнула балясину перил, сильно ударив ногу, и слегка успокоилась.