— Ну и сколько?

— А ты как думаешь?

— Не томи, говори давай! — разозлился Турецкий. — Я же не в бирюльки на работе играю! Раз Меркулов телефон обрывает, — значит, что-то важное.

— Начиная с четырех часов каждые пятнадцать минут. Ты делом Замятина занимаешься?

Турецкий на секунду опешил:

— С чего ты взяла?

— Дедукция. Ты с Грязновым в муровских подвалах коньяк употреблял, или поддерживал ведомственную традицию: весь вечер был игрушкой темных сил? — Ирина Генриховна принюхалась. — Понятно. Коньяком не пахнет.

— Что тебе понятно?! — Турецкий разозлился в этот раз не на шутку. — Говори сейчас же, чего Меркулов хотел! Замятин… Дедукция у нее!

— Меркулов хотел, чтобы ты ознакомился с последними событиями, например телевизор посмотрел и сразу ему перезвонил.

— Погоди, Ир, объясни, пожалуйста, что стряслось? — попросил он примирительным тоном. — Война с Австралией?

— И ты еще говоришь, что на работе не в бирюльки играешь! — Ирина Генриховна всплеснула руками. — А после работы?! Точнее — вместо! Иди включай телевизор, новости начинаются. — Она ушла на кухню, хлопнув за собой дверью.

Новости вел Хмуренко. Лоб у него был заклеен пластырем. Горит на работе, усмехнулся про себя Турецкий. Хмуренко потрогал пластырь и стал зачитывать краткую сводку событий дня.

«…Генеральный прокурор Замятин, временно отстраненный от своих обязанностей два дня назад, подает в отставку.

Президент отставку принимает. Теперь, согласно Конституции, ее должен утвердить Совет Федерации.

Совет Федерации создает комиссию для расследования обстоятельств дела Замятина и договаривается о взаимодействии с созданной вчера аналогичной комиссией при Президенте России.

Государственная дума тоже создает комиссию по Замятину и объявляет о недоверии президентской комиссии.

Информационные агентства со ссылкой на источники в МВД сообщают, что охранное агентство „Вулкан“ занималось тотальной слежкой за генпрокурором Замятиным по заказу Сосновского. Сосновский опровергает эти заявления.

Коммунистические молодчики в центре Москвы совершают нападение на тележурналиста. Тележурналист не боится угроз коммунистических молодчиков и заявляет об этом в эфире…»

Турецкий схватил телефон и набрал Меркулова.

— Я говорил с Ильиным и Позняком, — сказал Меркулов, пока Турецкий формулировал первую фразу. — Если тебе известно еще что-то, немедленно приезжай.

— Ничего мне пока неизвестно. Я их видел последний раз около часа дня.

— Я понял, что ты им не вполне доверяешь, раз отправился сам в неизвестном направлении. Это из-за твоей дурацкой ссоры с Грязновым?

— Да все нормально! У меня к ним нет никаких претензий. Пока по крайней мере.

— Прости, конечно, за мелочную опеку, ты можешь в таком случае объяснить, где был вечером?

— Нет. Нужно провести трафталогическую экспертизу.

— А-а-а, Ирина Генриховна рядом! — понимающе сказал Меркулов, услышав эту абракадабру.

— Да, — вдохновенно соврал Турецкий.

— Поэтому не можешь объяснить, где был?

— Да.

— Новости смотришь?

— Да.

— Зайдешь ко мне завтра прямо с утра.

— Зайду. Кстати, Костя, выплыли новые факты по Минтопэнерго. Нужно кое-что перепроверить.

— Лично?

— Там слишком много всего увязано. Дольше объяснять, чем сделать самому. И потом, Замятин на меня давил в связи с этим делом. Возможно, это как-то связано с нашей видеозаписью. Мне понадобится твое официальное указание.

— По-моему, ты стремишься обнаружить влияние лунного света на плотность рельсов. Ладно, зайди с утра. И приготовь свою бумагу, я подпишу.

Турецкий. 8 апреля. 8.00

С утра Меркулова на месте не оказалось, он был на совещании у нового и. о. генерального. Секретарша сказала Турецкому, что Константин Дмитриевич желал ему дальнейших успехов и просил никуда не уходить, не дождавшись его звонка.

Турецкий оказался в дурацком положении: раз Меркулов просил, значит, придется сидеть сложа руки, ждать его звонка, вместо того чтобы встретиться со следователем Соколовым из городской прокуратуры. А потом среди дня можно и не вырваться.

У Замятина всегда все не слава богу и не вовремя, сколько его знаю, с раздражением подумал Турецкий. Нашел момент в отставку подавать! Костя просидит на совещании до белых мух, это как пить дать, с учетом двух вчерашних парламентских комиссий.

Зазвонил телефон. Турецкий снял трубку.

— Меркулов. Специально сбежал на две минуты, чтобы тебе позвонить. Найди, пожалуйста, время и составь до конца дня план следственно-розыскных мероприятий по делу. Чем масштабнее, тем лучше. Абсолютная реалистичность от тебя не требуется. И выполнять его тебя никто не заставит, но бумага наверняка понадобится.

— А-а, Константин Дмитриевич! — произнес Турецкий с издевкой. — В Кремль поедешь с моей бумагой! Будешь руководству страны очки втирать. Кстати, мой документ у тебя на столе.

— Не паясничай. И потом, если руководство страны дает указание втереть себе очки, я обязан его выполнить. А по… Шестову, да? Я подписываю. Правда, не знаю зачем.

Соколов Турецкому не понравился с первого взгляда. Хотя явных поводов для этого он не дал, наоборот — демонстрировал максимальную готовность к сотрудничеству. Может, именно поэтому не понравился: слишком суетился.

— Дело решено было передать для расследования мне. Нужно было проверить, имел ли место умышленный поджог… Я подчеркиваю: все это подлежало проверке. Так вот, если он имел место, то совершил его человек, знавший Шестова. Вы согласны с этим, Александр Борисович?

— С чем согласен? — уточнил Турецкий. — С тем, что веледниковские жители не совершали поджога, или с тем, что это может служить основанием для передачи дела?

— А в Веледникове Шестов никого не знал, кроме соседей, возможно, но никого из них в тот день на даче не было, — продолжил Соколов, пропустив слова Турецкого мимо ушей. — Значит, корни преступления, еще раз подчеркиваю, если это было преступление, уходят в Москву.

— Логично, — кивнул Турецкий, — но мы прекрасно знаем, как работает наша система. Она не руководствуется логическими доводами и соображениями целесообразности. Следствие ведет тот орган, на территории которого совершено преступление. Дело передается другому органу, если есть основания для объединения его с другим делом.

Соколов пожал плечами:

— Вы мне лекцию хотите прочесть?

— Нет. Я хочу, чтобы вы мне помогли разобраться, почему дело Шестова, вопреки существующим нормам, решено было передать в Прокуратуру Москвы. Само собой, такое решение состояться не могло, несмотря на его осмысленность с практической точки зрения, в чем вы меня только что пытались убедить.

Соколов еще раз пожал плечами:

— Решение о передаче дела принимал не я, как вы понимаете. Меня вызвал начальник следственного управления Мосгорпрокуратуры и сказал: «Примешь дело по факту гибели гражданина Шестова». Я, конечно, поинтересовался, почему оно передано нам.

— И он сказал вам примерно то же, что вы мне только что изложили?

— Да.

— А о подоплеке вы не догадываетесь? Вы же говорили с районным следователем.

— У районного следователя мания преследования. У них там два тяжких преступления в год, наверное, на весь район. Убийство, тем более не бытовуха, — явление редкое. Он в это дело зубами вцепился. Вот вам и подоплека.

— Не понял! — удивился Турецкий. — Не вижу связи.

— Что тут непонятного, Александр Борисович?! — Соколов посмотрел на него с недоуменным выражением. — Следователь хочет сесть в кресло районного прокурора, ему нужно отличиться. А прокурору нужно не позволить следователю отличиться. Все ясно, как дважды два. Кроме одного: какое отношение имеет к этому Генеральная прокуратура?

— Теперь самое прямое. С постановлением заместителя генерального прокурора я вас ознакомлю, — сказал Турецкий, изображая напряженную работу мысли. — А сейчас — спасибо за помощь.

Из машины Турецкий позвонил Лидочке:

— Встречаемся через двадцать минут в сквере напротив бронетанковой академии.

— Что-то случилось? — заволновалась Лидочка.

— Нет, не случилось, — поспешил он ее успокоить.

— Тогда почему такая срочность?

— Через двадцать минут, — Турецкий не стал вдаваться в подробности, — жду.

Срочности особой как бы и не было, но по телефону он разговаривать не хотел — Лидочку могли прослушивать, хотя и это сомнительно.

Она опоздала на десять минут. Села на другом краю лавочки, потом подвинулась и попросила огоньку.

— Конспирация? — поинтересовался Турецкий, доставая зажигалку.

Она кивнула.

— Вообще-то я не курю. Специально купила. — Она повертела в руках пачку «Парламента».

— Тогда угости. — Турецкий затянулся. — Не надо вертеться. Если за нами кто-то наблюдает, ты все равно его не заметишь. Лучше делай вид, что просто села покурить.

— За мной следят? — ужаснулась она.

— Не знаю, — признался Турецкий, — это не так важно. Что они могут увидеть? Меня? Я и так уже засветился по полной программе, когда взялся раскапывать обстоятельства смерти Шестова. Считай, что я их провоцирую.

— Кого «их»?

— Пока точно не знаю.

— Не тяните, пожалуйста, Александр Борисович! — Лидочка заметно нервничала. — Зачем вы меня вызвали? Вам хоть что-нибудь удалось разузнать?

— Извини. Твои «темные личности» приезжали к Шестову на следующий день после пожара. Очевидно, за документами. Из чего я делаю вывод, что к его гибели они непосредственного отношения не имеют. В Веледникове тебя видела одна старушка, когда ты уезжала.

Лидочка молча закрыла лицо руками.

— Спокойствие! — Турецкий взял ее за руку. — Только спокойствие. Во-первых, было темно, она не сможет тебя опознать, во-вторых, гибель Шестова признана несчастным случаем, следствие прекращено. В-третьих, ты же никому не говорила, что ездила к Шестову вечером на дачу?

— Нет.

— Значит, либо Шестов кому-то проговорился, что документы привезешь именно ты, либо за его дачей наблюдали. А скорее — и то и другое сразу. Он сказал Тихонову и Свешникову. А видел тебя Братишко.

— Аркадий?!

— Не обязательно лично. — Турецкий усмехнулся. — Я тоже плохо себе представляю его засевшим в кустах на соседнем участке, если ты это имеешь в виду. Но по-другому он не мог выяснить, что ты как-то связана с этой историей. Или он просто взял тебя на пушку?

— Нет! — Лидочка покачала головой. — Он точно знал, что я там была.

— Допустим. В таком случае его осведомленность — штука обоюдоострая. Теперь по поводу документов: как они выглядели?

— Черная кожаная папка. В ней около сотни стандартных листов.

— Папка со скоросшивателем? Может, с металлическими уголками? Что-то от нее должно было остаться, когда она сгорела?

— Нет. Простая кожаная папка.

— И в ней хранились важные документы?! — удивился Турецкий. — Ты ее случайно уронишь, бумаги рассыплются, — он взмахнул руками, изображая разлетающиеся листы бумаги, — и контракт на миллион баксов сквозняком унесет в окно?!

— Не унесет! — Лидочка улыбнулась. — Папка была с застежкой.

— С металлической?

— С пластиковой. Вы считаете… — Лидочка запнулась.

— Погоди делать выводы. Сперва я хочу уяснить все детали. Вы смотрели документы в столовой или на веранде?

— В столовой. Мы, собственно, ничего не смотрели. Леонид Макарович собирался работать утром в субботу. Выпили чаю, поболтали, и я уехала. Во время разговора он держал папку на коленях и периодически машинально перелистывал страницы. А когда пошел меня провожать — оставил ее на веранде.

— Но он бы не бросил ее на веранде на ночь, как ты считаешь? А спал он, похоже, крепко, если не проснулся, когда начался пожар.

Лидочка пожала плечами:

— Вы имеете в виду, не опасался ли он, что их похитят? Нет, не опасался, это я могу сказать точно. Не знаю, как чутко спал Леонид Макарович, но Джек бы вора не проспал.

— Джек?! Джек — это собака?!

— Да, овчарка, очень умная. То есть умный. Шестов его любил страшно.

— Интересно, что он делал во время пожара?

— Убежал, наверное, со двора. Через забор перепрыгнуть он не мог, значит, под проволочную сетку подрылся. Хотя нет. Шестов говорил, что специально сетку на полметра в землю углубил, причем не в землю даже, а в специальный шлак. Во-первых, он колючий, во-вторых, сетка не так ржавеет. Тогда через забор.

— Секундочку, секундочку! Почему ты мне раньше про собаку ничего не рассказала? — спросил Турецкий укоризненно.

— Ну откуда же я могла знать, Александр Борисович, что это важно?