— Ладно, — сказал Турецкий с досадой, — не будем препираться. Значит, Шестов выпускал на ночь собаку во двор?

— Не совсем так. Он во входной двери сделал для Джека дверцу. Джек сам, когда хотел, выходил во двор, когда хотел, заходил в дом.

— На веранду?

— Да, вход в дом через веранду.

— И Джек до того ни разу со двора не убегал?

— Не знаю, Александр Борисович, вроде не убегал… — Лидочка посмотрела на Турецкого с нескрываемым страхом. — Вы считаете, что это было убийство?!

— Ничего я пока не считаю, успокойся, пожалуйста. Еще — Шестов топил камин?

— Да, топил.

— А окна все были закрыты?

— Он же грипповал — конечно, были закрыты.

— Надо обязательно узнать, что случилось с Джеком. Я сегодня постараюсь поговорить с сестрой Шестова, если она еще в Москве.

— А я поговорю со Скрыпником, — сказала Лидочка.

— Кто такой Скрыпник?

— Он у нас в «Данко» эксперт по всем вопросам. Кроме того, он старый знакомый Шестова, они живут в одном дворе, вдобавок он еще и собачник.

— Лучше я с ним поговорю, не надо тебе лишний раз акцентировать свою причастность к пропаже документов. — Турецкий замолчал, стараясь сообразить, как лучше распорядиться временем. Теперь еще этот Скрыпник! Времени не хватает катастрофически. Нужно обязательно съездить осмотреть место пожара. Когда, спрашивается?!

— Простите, пожалуйста, Александр Борисович, — Лидочка поднялась и озабоченно посмотрела на часы, — мне нужно возвращаться на работу.

— Да, — кивнул Турецкий рассеянно, — вечером я обязательно позвоню или зайду.

Времени не хватает! Ни на что не хватает, думал он, глядя, как удаляется Лидочка.

Когда она отошла метров на пятьдесят, с одной из лавочек поднялся молодой человек и зашагал вслед за ней… Турецкому его лицо показалось знакомым…

Точно! Водитель бежевой «пятерки»!!!

Который чуть не врезался в него на повороте с Рижского шоссе в сторону Веледникова.

Турецкий поднялся и не спеша направился к машине. До офиса «Данко» примерно пять минут ходу, нагнать Лидочку и ее соглядатая ничего не стоит, так что пусть немного оторвутся. Однако, сделав несколько шагов, он передумал. Скорей всего, парень следит за ним, а не за Лидочкой. Раз он увязался за ней, значит, не знает, что она работает поблизости, возможно, вообще ничего про нее не знает.

Кретин, обругал себя Турецкий. Старый маразматик! Притащил за собой хвост. И кого, главное?! Олуха, юнца желторотого. Надо его спугнуть. Турецкий развернулся и, не скрываясь больше, чуть не бегом кинулся следом за Лидочкой. Парень его заметил, задергался, видимо соображая: разоблачил его Турецкий или просто забыл что-то сказать своей знакомой. В итоге он струхнул: свернул с аллеи и припустил, не оглядываясь, в сторону перекрестка Красноказарменной улицы и Краснокурсантского проезда.

Турецкий подождал, пока он скроется из виду, и нагнал Лидочку:

— За тобой только что следил один тип. Высокий, худой, лет двадцати — двадцати трех, светлый, кучерявый, лицо круглое, растительности еще мало, бреется, наверное, два раза в неделю…

— Тот, что на скамейке сидел, когда я проходила мимо? — спросила Лидочка.

— Ты его заметила?! Запомнила?

— Да. Узнаю, если увижу.

— Молодец, замечательно! — обрадовался Турецкий. — Он непрофессионал. Сейчас он дал деру и, судя по всему, потерял нас из виду. Но на всякий случай не иди прямо в офис, зайди в пару магазинов, посмотри через витрину, не объявился ли опять. Он, скорее всего, на машине, у него бежевая «пятерка».

— А про машину вы откуда знаете? Он уже следил за мной?

— Не бери в голову, — ответил Турецкий, еще раз мысленно обложив себя последними словами. — Все, до вечера, я тоже опаздываю на работу.

Турецкий. 8 апреля. 10.30

Возвратившись после встречи с Лидочкой, Турецкий застал под своей дверью Эдика Позняка, весело болтающего с маленьким сухоньким мужичком пенсионного возраста.

— Вот это и есть самый главный следователь, — махнул он в сторону подошедшего Турецкого. — Он вас непременно выслушает.

Мужичок поднялся и, расправив шикарные буденновские усищи, клацнул каблуками:

— Косых Федор Федорович, старший лейтенант артиллерии в отставке.

На поношенном сером пиджаке посетителя дружно звякнули две медали «За отвагу».

— Вы по какому вопросу? — поинтересовался Турецкий, пропуская гостя в кабинет.

— Я свидетель, — многозначительным шепотом сообщил тот, — желаю поделиться конфиденциальной информацией со следствием.

— Помочь? — справился Позняк.

— Иди работай, — захлопнул дверь у него перед носом Турецкий.

— Так, свидетель чего, простите?

— Свидетель той самой омерзительной оргии.

Наконец-то!

— Хотите кофе? — Боясь спугнуть удачу, Турецкий не спешил набрасываться на долгожданного очевидца так осточертевших уже событий.

— Кофе я не пью, простите, как вас по имени-отчеству?

— Александр Борисович, извините, что не представился…

— Так вот, Александр Борисович, кофе я не пью, но вот чай уважаю и, честно признаться, волнуюсь, а потому если у вас есть чай, то я бы выпил.

— Конечно, есть. — Турецкий заглянул в стол и убедился, что пакетики «седого графа Дилмаха» — покупал год назад, не меньше, а на работе чай почему-то не пьется, только кофе — все еще валяются среди бумаг. — Курите, — подвинул к свидетелю пепельницу.

Косых достал кисет и трубку и взялся ее набивать.

— Я что хочу сказать, — как-то нерешительно начал он, — я сразу признаюсь, что смотрел на них в бинокль полчаса, не меньше. А они были голые, и вы можете подумать, что я какой-то маньяк или больной.

— Я ничего такого не подумаю, — пообещал Турецкий, подвигая посетителю стакан с чаем. — Разве вы могли бы назвать себя свидетелем, если бы не рассмотрели все во всех подробностях?

— Это точно, — обрадовался Косых. — Это вы правильно сказали. По правде говоря, я вначале больше на фейерверк смотрел. В 1953-м я в Китае служил, адъютантом у генерала Куликова. Китайцы его очень уважали, специалист был, таких теперь, наверное, нет. А на фейерверки китайцы мастера. Генерала однажды на карнавал пригласили, Новый год был и как бы конкурс: от каждой провинции мастер со своим фейерверком. Я тогда просто заболел. Учиться ходил к одному специалисту, Чан Лю его звали, он мне вначале даже порох красить не позволял, а когда мы до слоев дошли, там, знаете, каждая цветная фигура выкладывается в слой и отделяется специальной папиросной бумагой, генерала моего перевели во Владивосток. Так я и не овладел мастерством. Много потом пробовал сам и так и сяк. Но или у нас порох не такой, или еще что, а ничего у меня не получалось. — Он пососал погасшую трубку и вдруг спохватился: — Скажете, приперся старый хрен и болтает неизвестно о чем. Увлекся воспоминаниями, понимаете. Нам, старикам, простительно, но вы меня одергивайте, не стесняйтесь, договорились?

— Хорошо, — согласился чуть было не задремавший под монотонную речь Турецкий. — Так, значит, там на оргии был фейерверк?

— Был, — подтвердил Косых. — Причем настоящий, китайский. Не петарды дешевые, которые вон в ларьках лежат, а настоящий классический, многоцветный. Знаете, когда одновременно выстреливают несколько зарядов на разную высоту и потом последовательно разрываются, создавая орнамент…

— И, увидев фейерверк, вы что сделали? — прервал Турецкий очередное лирическое отступление, чувствуя, что иначе сейчас точно заснет.

— Я взял бинокль. Настоящий, артиллерийский, не театральный какой-нибудь. Вышел на балкон, но мне все равно не было видно, откуда стреляют, тогда я залез на крышу дома, там на крыше пятнадцатиметровая радиомачта, и оттуда уже увидел пусковые ракетницы и убедился, что стреляет действительно китаец — наши все-таки так и не научились ничему.

— То есть вы все видели не просто с крыши, а еще и с вышки?

— Да, с самой верхней точки. Там вообще-то закрыто, это же не просто железяка торчит: там ретрансляционное оборудование. Но у меня ключ, я подрабатываю — охраняю, чтобы пацанва и всякие радиолюбители не лазали.

— И где ваш дом находится? — поинтересовался Турецкий преувеличенно спокойно, хотя постоянные провалы Косых в лирику уже утомили.

— Дом-то? А в Садовниках, значит.

— А фейерверк где был?

— Через три дома от моего, там раньше спортивная база была, теперь частный клуб, народу мало, только крутые на «мерседесах». Подъехали, ворота автоматически открылись, и все, чем они там занимаются, никто не знает, только с моей радиомачты видно.

— И в бинокль вы рассмотрели все, что происходило в оранжерее?

— Нет, — возразил Косых, раскуривая в очередной раз погасшую трубку. То, что было в оранжерее, я не видел.

— Федор Федорович, — даже обиделся Турецкий, — но вы же сказали, что были свидетелем оргии?

— Совершенно справедливо, был.

— Но самой оргии не видели?

— Александр Борисович, вы меня не путайте. Я не видел того, что показывали по телевизору, но я видел, что они вытворяли во дворе. Во дворе есть бассейн с горячей водой, они вчетвером там бултыхались, коньяк пили прямо из горлышка и это, ну лапали друг друга за где придется. Я вначале только на фейерверк смотрел, опустил бинокль, увидел, что народ развлекается, и поднял сразу. Думаю, нехорошо подглядывать, я же не больной какой-нибудь. Женат сорок лет уже, дети у меня, внуки. С этим делом у меня все нормально. Смотрю, значит, дальше в небо и тут сообразил: батюшки! Это наш генпрокурор гуляет. Тут уж я не смог удержаться, смотрел до конца.

— Вы уверены, что гулял именно генпрокурор? — вклинился Турецкий.

— Уверен, конечно, я в бинокль его лицо видел как вот сейчас ваше. Двенадцатикратное же увеличение! У него же, значит, тоже жена, дети есть, наверно. Но не то обидно, Александр Борисович, жене изменить — с кем не бывает, красивая девка попадется — опомнишься только после. Меня другое обидело: он же государственный человек, примером должен быть для народа, тем более главный законник. А он как барин дореволюционный на заимке, только что вместо самогонки коньяк хлещет. Разложил девку на краю бассейна и порет, а сам матерится, орет. Простой мужик и то больше стыда имеет. И главное что? На государственные же деньги эта вся мерзость покупается. Я, знаете ли, Александр Борисович, по-другому воспитан, не могу я на такие вещи спокойно смотреть. Пусть там эти ваши историки липовые что угодно пишут, а в наше время прокуроры такого себе не позволяли.

Косых так разволновался, что потянулся в карман за валидолом.

— И вы решили поставить в известность органы? — спросил Турецкий, воспользовавшись паузой.

— Не сразу, каюсь. Но когда по телевизору все показали, а особенно когда он стал в молчанку играть, правильного из себя корчить, невинно пострадавшего, тут я понял, что молчать не должен. Может, он думает, что всех купил, и девок этих и охранников своих, да мало ли еще кто все это видел, потому что там был. Но меня купить не получится, мне его деньги ни к чему, тем более что и не его они, а государственные…

— Федор Федорович, когда именно вы это все наблюдали? День какой был, время, может быть, вспомните?

— Помню, конечно, тридцатого это все происходило, во вторник. А время — где-то в районе одиннадцати.

— Тридцатого марта?

— Да, во вторник. Я подумал еще: как же он после этого работать будет? А если он каждый день вот так? То-то у нас в стране порядка нет никакого, если даже генеральный прокурор себя блюсти не способен.

— Но того, что было в оранжерее, вы все-таки не видели, почему вы решили, что и снятые и виденные вами события происходили в одном и том же месте в тот же вечер?

— Вы мне, что ли, не верите? — удивился Косых.

— Верю, разумеется, — успокоил Турецкий, — просто пытаюсь все для себя уточнить и расставить по местам.

— Я это потому решил, Александр Борисович, что оранжерея эта, в которой снимали то, что потом показали, как раз около того бассейна стоит, значит, место и есть то самое. А еще я девок его узнал.

— Их же по телевизору с черными прямоугольниками на лицах показывали, — засомневался было Турецкий.

— Ну и что с того? Я же их целиком видел, целиком и узнал. По фигуре. Еще, скажем, у той, что светленькая, в телевизоре волосы в хвост были собранные, и в бассейне сначала так же было, а потом она намочилась и распустила их, а заколку в кусты зашвырнула — пьяная была.

— Извините, я на минуточку. — Турецкий выскочил из кабинета.

— Ну что, полезный дедуган? — Эдик Позняк все еще сидел под дверью.

— Ты что тут делаешь? — возмутился Турецкий.

— Я же посоветоваться пришел, может, мне в ботанический сад сходить?

— Сходи. А зачем?

— Пальмы, которые на пленке и кактусы не из фиников же выращивали, оранжерею должен был кто-то оформлять, обслуживать. Может быть, так на нее и выйдем.

— Давай вот что, — распорядился Турецкий, — найди десяток фотографий девушек от пятнадцати до двадцати пяти, туда же добавь наших красавиц — и мне на стол.

— Сегодня?

— Через пять минут. — Не обращая внимания на слабые возражения Позняка, Турецкий вернулся в кабинет.

— Федор Федорович, вы, кажется, сказали, что в бассейне плескалось четверо? То есть кроме Замятина и двух девушек был еще кто-то?

— Был, конечно. Мужик, чернявый такой. Грузин или, может, еврей, я на него сильно внимания не обращал. Вот «человека, похожего на Замятина» я смогу опознать уверенно. И положить конец спекуляциям! А того грузина — нет. Развлекался он наравне с Замятиным, но я, понимаете, был так поражен видом голого генпрокурора, что его толком и не рассмотрел.

— Можно? — В кабинет заглянул сияющий Позняк.

— Заходи, — позволил Турецкий.

Позняк выложил на стол двенадцать фотографий девушек самой разнообразной внешности, включая негритянок и китаянок. Вернее, это были не совсем фотографии, то есть напечатаны они были не на фотобумаге, а на цветном принтере. Снимки девочек с кассеты Позняк тоже перепечатал.

— Федор Федорович, среди этих девушек вы узнаёте тех, которые были тогда в бассейне? — спросил Турецкий.

Косых надел очки и медленно пересмотрел все фотографии.