(Не) Полное собрание текстов

Гесиод

(Не) Полное собрание текстов

Гесиод и его поэмы (В.Н. Ярхо)

"Спорили семь городов о рождении мудром Гомера…" — так начинается одна из античных эпиграмм (т.е. посвятительных надписей) в честь великого родоначальника европейской литературы; далее называются эти города. Поскольку, однако, в других источниках нередко заменяют одно название на другое, то набирается около двух десятков городов, претендовавших называться родиной Гомера.

О месте рождения Гесиода спорить не приходится. В своей назидательной поэме "Труды и Дни" поэт рассказывает, что отец его происходил из эолийской Кимы (на берегу Эгейского моря, юго-восточнее о-ва Лесбос), промышлял не слишком удачно морской торговлей и, в конце концов, избегая жестокой нужды, переселился в Беотию и осел там в деревне Аскре, "тягостной летом, зимою плохой, никогда не приятной" (634-640). Под вопросом остается только, родился ли Гесиод еще в Киме или уже в Аскре, и на этот счет можно воспользоваться его свидетельством, что он никогда не совершал поездки по морю, кроме как однажды уже в зрелом возрасте переплыл на соседний остров Евбею для участия в погребальных играх в честь покойного царя Амфидаманта, где он одержал победу в состязании рапсодов (сказителей эпических произведений) ("Труды и Дни", ст. 650-659). Стало быть, если он раньше и преодолел на корабле вместе с семьей Эгейское море, то произошло это в таком раннем детстве, что не оставило у будущего поэта никаких воспоминаний, и вся его сознательная жизнь протекала в Беотии.

В то же время приведенное свидетельство позволяет определить примерную дату рождения Гесиода. Смерть Амфидаманта имела место где-то ок. 700 г. до н. э.[1]; Гесиод, отправившийся туда для соревнования в искусстве рапсода, которое предполагало, вероятно, выступление с собственным сочинением, не мог быть слишком молодым человеком, еще не овладевшим всей суммой исполнительских и творческих приемов. Поэтому год его рождения надо поместить не ранее 730-го.

Из "Трудов и Дней" вырисовывается и ход дальнейших событий в жизни поэта. Отец, умирая, поделил между Гесиодом и его братом Персом наследство, а Перс, как видно, подкупив судей-"дароядцев" (с коррупцией человечество познакомилось едва ли не на заре своего существования!), сумел оттягать у брата большую часть. Впрочем, со временем он ее промотал и, как видно, решил снова затеять тяжбу, а пока пришел к брату за помощью. В ответ на это намерение Гесиод и не вздумал делиться чем-нибудь с Персом, а написал вышеназванную поэму, чтобы преподать своему беспутному брату и всем окрестным крестьянам урок, как надо вести хозяйство, чтобы прожить жизнь безбедно (Труды. 38-40, 396 сл.). Таким образом, поэма оказалась первым в истории европейской литературы произведением, написанным по личному поводу и от имени конкретного автора.

"Труды и Дни" были не первым созданием Гесиода: до этого он написал "Теогонию" ("Рождение богов"), с которой, по-видимому, и выступал на Евбее. Выбор темы для поэмы не явился случайным: Беотия была местом действия многих мифов с участием широко известных героев, часто производивших свое происхождение от богов.

1

Основу столицы Беотии, города Фив заложил легендарный Кадм, который, по рассказам, принес сюда финикийское письмо, ставшее основой для греческого алфавита. Сам Кадм не был богом, но боги выдали за него замуж Гармонию, дочь жестокого Ареса и "улыбколюбивой" Афродиты. Одной из их дочерей была Семела, родившая от союза с Зевсом Диониса, другой — Агава, которая в приступе "дионисического" безумия растерзала собственного сына Пенфея; третьей — Автоноя, чей сын Актеон осмелился соперничать в любви с Зевсом, был за это превращен в оленя и растерзан собственными собаками. (Такова древняя версия мифа об Актеоне. Рассказ о том, как он увидел обнаженной Артемиду и за это был ею наказан, — более позднего происхождения).

Городскую стену в Фивах строили сыновья Зевса Амфион и Зет; женой первого из них стала внучка Зевса Ниоба, пострадавшая от собственного тщеславия: Аполлон и Артемида перестреляли всех ее сыновей и дочерей. Из Фив происходила Алкмена, родившая здесь же от союза с Зевсом Геракла. В Фивах разыгралась трагедия трех поколений рода Лабдакидов: царя Лаия, его сына Эдипа и его внуков Этеокла и Полиника, погибших в смертельном единоборстве за власть, — событие это запечатлено в сказании о походе "семерых против Фив". На этот раз город уцелел, но следующее поколение — эпигоны, т.е. потомки "семерых", захватило его и сравняло с землей; в основе сказания лежит, вероятно, исторический факт из последнего столетия так называемой критомикенской эпохи (XVII-XII вв.), завершившейся Троянской войной, в которой приняли участие некоторые из эпигонов.

Когда каждый камешек в такой стране окружен преданием, как не обратиться к художественному слову, чтобы оставить у потомков память о великих событиях с участием знаменитых героев? И такие поэмы появились, а три из них сложились в трилогию: "Эдиподия", "Фиваида", "Эпигоны". Дошли от них жалкие обрывки, кем они были написаны, толком неизвестно, но датируют первые две восьмым веком, последнюю — седьмым, так что были они предшественницами или современницами Гесиода. То же самое надо сказать о поэме, прямо подводящей нас к тематике Гесиода — некоей "Титаномахии" — "Войне с титанами", эпизоду, составляющему кульминационный пункт гесиодовский "Теогонии". Нет необходимости говорить об известной в материковой Греции во всяком случае к началу VII в. гомеровской "Илиаде", чтобы понять, какая атмосфера окружала с юношеских лет Гесиода и заставила его, наряду с земледельческим трудом, избрать для себя ремесло рапсода, способного к тому же и к собственному творчеству.

Правда, его произведения относятся не к героическому эпосу, какими были гомеровские и вышеназванные поэмы из фиванского круга сказаний, а к дидактическому (назидательному или наставительному), для которого отнюдь не обязателен стройный сюжет и последовательность развития действия, но их стихотворный размер (гексаметр), язык, лексические приемы в значительной степени остаются теми же. Остается и проблема, отчасти напоминающая знаменитый "гомеровский вопрос": какие части из его поэм следует считать подлинными, а какие — подложными, т.е. присочиненными к основному составу поэм каким-нибудь другим рапсодом в том же VII в. или, может быть, немного позже.

Не будет преувеличением сказать, что на протяжение всего минувшего века филологи бились над этим вопросом, но так и не добились согласия: в то время как одни исключают из "Теогонии" в общей сумме около 270 стихов (т.е. немногим больше одной четверти текста), другие, исходя из довольно надежно установленных законов архаического художественного мышления, признают поэму, за двумя исключениями (о чем будет сказано ниже), за органическое поэтическое создание. Мудрец, которой бы разрешил этот конфликт, еще не родился, и поэтому автору этих строк надо взять за основу какую-то одну позицию, без чего невозможна оценка творчества Гесиода. Я предпочитаю вторую точку зрения, поскольку сторонники первой подходят к поэмам Гесиода, хотят они того или нет, с меркой рационалистической литературной критики. Так, в "Теогонии" находятся под подозрением ст. 602-612 — размышления об участи человека, не захотевшего обременять себя браком. Конечно, к происхождению богов этот кусок не имеет отношения, но так же не имеют к нему отношения и предшествующие ст. 591-601 — рассуждение о губительности женского пола, являющиеся отражением традиционного для фольклора женоненавистничества. Появление же их в "Теогонии" объясняется чисто ассоциативным мышлением поэта, еще очень близкого к устному творчеству: поскольку он только что сообщил о том, как Зевс, в наказание за похищение Прометеем огня, наслал на людей Пандору (хотя имя ее там не названо), от которой произошел весь женский род, надо сказать и о нем, а там — и о возможности избавиться от общения с этим злом, — только теперь, как бы спохватившись, автор возвращается к выводу из истории Прометея: никому не обойти многомудрого Зевса! (613-616).

Из этого примера не следует, что надо с благоговением относиться к каждой строчке дошедшего до нас текста "Теогонии", в котором в течение столетий его устного исполнения, а затем в ходе переписки из рукописи в рукопись в Средние века могли накопиться и повторения и просто лишние стихи, чужеродность которых нельзя не признать, как, впрочем, и двух, сравнительно больших отрывков.

Это — (1) описание Тартара (736-819), выходящее за пределы ее темы, и (2) завершающий ее перечень "смешанных браков" (от 965 до конца), т.е. либо смертных женщин, сочетавшихся с богами, либо смертных мужчин, привлекших внимание богинь. Результат в обоих случаях один и тот же — рождение знаменитых героев: Ахилла, Мемнона, Энея. Этот кусок "Теогонии" дописан, вероятно, чтобы образовался переход к так называемому "Каталогу женщин" — поэме, автором которой тоже считался Гесиод. Сейчас, однако, датой ее создания почти единогласно признается середина VI в. Судя по количеству уже найденных папирусных отрывков и цитат в позднеантичных источниках, это было тоже достаточно обширное произведение, прослеживавшее, от кого из жен пошли потомки легендарных родоначальников: Эола, Инаха, Пеласга, Атланта. Нашлось там немалое место и для перечисления женихов Елены. Но вернемся к "Теогонии".

2

Если исключить из поэмы два больших, обозначенных выше отрывка (на одиночных подозрительных стихах, которые легко могли проникнуть в произведение, гораздо чаще исполняемое рапсодами, чем читаемое, мы здесь останавливаться не будем), то содержание ее представится в следующем виде:

I. 1-115. Вступление: гимн Музам и обращение к ним за помощью. Если призывать Муз входило в обязанность каждого поэта, то у Гесиода были для этого еще особые основания: как он повествует, они однажды явились ему, когда он пас стада у подножья горы Геликона, вручили посох из лаврового дерева — символ поэтического вдохновения и научили песням, напомнив, что они могут выдать и ложь за правду и вещать истинную правду (22-34). Гесиод явно претендует на то, что его рассказ о богах — чистая правда, и в этом уверении он преуспел на много столетий вперед: если в последующие времена и возникали сомнения о правдивости историй, передаваемых Гесиодом, то его роли в систематизации примерно трех сотен мифов и в передаче их потомству никто не отрицал. Недаром Геродот писал, что Гесиод и Гомер (Гесиод — на первом месте) "установили для эллинов родословную богов, дали имена и прозвища, разделили между ними почести и круг деятельности и описали их образы" (II.53), — Геродот, наверное, преувеличивает роль обоих поэтов, поскольку имена главных богов были известны и до них, но, называя по имени 50 Нереид (Теог. 243-262) или 40 Океанид (там же, 349-362), Гесиод дал, конечно волю своей фантазии. Что же касается "почестей и круга деятельности" (τιμή), то здесь Геродот совершенно прав[2]. В остальном, и современная филология, прослеживая формирование того или иного мифа, начинает с Гомера и Гесиода.

II. 116-210. Первые существа (Хаос, Гея, Тартар, Эрос, Ночь) и их потомство, составляющее первое поколение богов, среди которого особое место занимает рожденное Геей (Землей) Небо — Уран (по-гречески "небо" — мужского рода). Обращает на себя внимание, что мифология Гесиода начинается с космогонии, не имеющей религиозного характера (сами собой родились Хаос, Земля, Эрос), и только постепенно изначальные стихии становятся подобными человеку, приобретая способность производить потомство. Пример здесь, как видно, подала Земля: родит же она злаки и деревья, почему же не допустить возможности, что от нее родилось Небо и еще множество персонажей, о которых позже узнает читатель. Что касается гесиодовской космогонии в целом, то она оказала очевидное влияние на представления о мире и богах у так называемых орфиков — религиозного течения, возникшего в Северной Греции и в VI в. распространившегося на всю ее остальную часть и Южную Италию. Комическое переосмысление космогонии Гесиода встретим мы в парабасе аристофановских "Птиц", не говоря уже о том, что и в серьезной философской поэзии трудно было совсем отказаться от ее влияния.

III. 211-239. Поколение второе — титаны; в нем существенное место занимают дети, рожденные Геей от Урана, в том числе захвативший верховную власть Крон и его сестра и жена Рея. Современного читателя инцестуозные браки Геи с Ураном, Крона с Реей и другие, с которыми он еще встретится, не должны шокировать: первобытная мифология складывалась во времена неупорядоченных половых отношений, когда, говоря словами Энгельса (между прочим, знавшего античность не хуже многих современных критиков марксизма), "жена была сестрой, и это было нравственно".

IV. 240-962. Поколение третье. Этот огромный раздел нуждается, конечно, в новом членении, которое мы скоро предложим; сейчас же остановимся на самом представлении о трех поколениях богов, поскольку оно достаточно явственно перекликается с известными в отрывках или пересказах ближневосточными мифами о смене поколений богов. Особенно наглядной эта "перекличка" становится при сравнении с опубликованными в середине прошедшего века хетто-хурритскими космогоническими мифами, так что ряд исследователей склонен увидеть в последних прямой прообраз мифологических представлений греков. В самом деле, сходство иногда настолько очевидно, что надо допустить проникновение этих ближневосточных представлений в Грецию на протяжение микенской эпохи, когда оформился основной массив греческой мифологии. Но не следует при этом забывать и о типологической близости первобытных сказаний о богах, возникающих у самых различных и достаточно отдаленных друг от друга народов земного шара.

Итак, первая часть повествования о третьем поколении богов начинается с рассказа о морских богинях Нереидах (дается их полный перечень) и разных чудовищах: горгоне Медузе, трехголовом великане Герионее, Ехидне, Лернейской гидре, Немейском льве, которым суждено со временем пасть от рук героев, нередко сыновей Зевса: Персея, Геракла, Беллерофонта; так попутно вводятся персонажи из человеческого рода (240-336). Затем следует описание внуков Урана (337-410) и его правнучки Гекаты, многоликой богини, от которой нередко зависит людское благосостояние (411-452), — так в повествование о богах проникает повседневная действительность.

Только теперь, на самой середине поэмы, заходит речь о потомках Крона и Реи, составивших, собственно, третье (олимпийское) поколение богов, о пожирании Кроном своих детей, о спасении Зевса и о свержении им Крона (453-506). С этого момента и начинается осуществление главного замысла "Теогонии" — прославление власти Зевса. Он одолевает многознанием Прометея, который, передав людям огонь, только разбудил этим гнев всемогущего бога (507-616); он побеждает в войне титанов, представителей предыдущего поколения богов (617-725). Последний эпизод вызывает у ряда исследователей сомнение в его подлинности, на что известный немецкий филолог Виламовиц-Мёллендорф справедливо возразил, что с изъятием этого куска "Теогонию" лишают всякого смысла, а Гесиода — всякой веры. В самом деле, победа олимпийцев над титанами означает торжество упорядоченности в мироздании над хаотической необузданностью титанов, т.е. отвечает главной идее поэмы. Поэтому олимпийское поколение берет себе на службу и тех из титанов или из их потомков, без которых не может обойтись мировое устройство: нельзя же, в самом деле, упрятать в Тартар каждодневно восходящие на небе Гелиоса (Солнце) и Селену (Луну), нельзя отменить Эос (Зарю); величайшим почетом пользуется при Зевсе уже упомянутая Геката, которой Гесиод придает множество организующих общественных функций; от союзов Зевса с титанидами Мнемосиной, Лето и Фемидой родятся соответственно девять Муз, Аполлон и Артемида, Оры — регулярно сменяющие друг друга времена года.

Окончательному утверждению власти Зевса над остальными богами служит его сражение с огнедышащим великаном Тифоеем и победа над ним (820-885).

Последний отрезок в рассказе о третьем поколении богов повествует уже о браках победивших олимпийцев (главным образом, опять же Зевса) и родившихся от них детях (886-962). Таким образом, получается, что в поэму вводится и четвертое поколение богов, но поскольку власть остается в руках Зевса и молодые боги (Афина, Аполлон, Артемида, Гермес) органично входят в олимпийский пантеон, их не противопоставляют их родителям.

Выдвижение в "Теогонии" на первый план Зевса обозначает начало того процесса, который займет, по меньшей мере, два с половиной столетия и завершится на земле Афин в трагедии Эсхила. Гомеровский Зевс для этого не годился, так как слишком легко поддавался чисто человеческим эмоциям. Не чужды они и гневливому Зевсу в "Теогонии" (554 дважды, 568, 615; в оригинале прибавляется еще 561): всеми своими победами над противниками он обязан не своим высоким моральным свойствам, а исключительно превосходству в силе или хитрости. Как и у Гомера, Зевс в "Теогонии" является самым могучим и отважным из богов (49, 73, 687 сл.). Силой он одолел уже известных нам титанов и Тифоея, равно как и других своих супостатов — Менетия и Атланта (514-520); хитростью — Прометея, обоими этими качествами — Крона, который и сам был хитрецом (18, 138, 168, 494-496). Причина заточения в Эреб (самую глубинную часть подземного царства) первого из них, — "безмерная сила" (516), которой Зевс испугался. Никакие нравственные мотивы в его поведении не просматриваются. В отношениях с людьми боги по-прежнему остаются "подателями благ" (46, 111, 633, 664), нисколько не сообразуясь с моральным обликом одариваемого. Древние олицетворения человеческой доли Мойры, по генеалогии Гесиода ставшие теперь дочерьми Зевса, даруют смертным добро и зло, невзирая на их нравственность (905 сл.). Превращение, хоть и ограниченное, верховного Олимпийца в стража общественной морали произойдет во второй поэме Гесиода.

Единственный диссонанс в картину, возникающую из "Теогонии", вносят божества смерти Керы, преследующие людей и богов (!) за "преступление", "превышение меры", пока не воздадут им грозной кары (217, 220-222). Речь идет не о посмертном воздаянии, — как могут подвергнуться ему боги? — так что в трех стихах мы можем видеть впервые высказанное в греческой литературе представление о божественной каре, постигающей смертных за совершенные ими проступки. То обстоятельство, что Зевс взял себе в жены Фемиду, которая родила ему Евномию, Дику и Ирену (901-903), мало о чем говорит: Фемида здесь это еще не более поздняя персонификация беспристрастного правосудия, а олицетворение понятия θέμις как "установленного", "положенного", равно как в именах ее дочерей только предугадывается их будущее общественно-нравственное значение благозакония (Благозаконием как олицетворением Евномия она станет лишь у спартанского поэта Тиртея, а затем у афинского поэта и законодателя Солона), справедливости и мира; пока что они только Оры — божества сменяющихся времен года, чья последовательность не может быть ничем нарушена. Свое значение Справедливости как основы нормального человеческого существования Дика получит только во второй поэме Гесиода — в "Трудах и Днях".

3

Стилистические элементы, из которых складывалась "Теогония", не отличаются разнообразием. Либо это несколько стихов, начинающихся с имени такого-то бога или богини, родивших такое же божественное потомство (ср. 127, 211, 233 и т.д.), либо более обширное изложение мифа, как, например, в уже известных нам разделах о борьбе Зевса с титанами и Тифоеем. Стилистический состав "Трудов и Дней" более разнообразен: здесь и неоднократные призывы к Персу, и миф, и басня, и притча, и наставления. В первой половине поэмы еще нет разговора ни о "трудах", ни о "днях", — она начинается с очень краткого воззвания к Музам (1-9), а затем поэт обращается к брату, отклонившемуся от честного жизненного пути (10-41), и в назидание ему напоминает об обмане Зевса Прометеем и рассказывает (гораздо подробнее, чем в "Теогонии") о Пандоре (42-105), причем похититель божественного огня не пользуется у Гесиода тем почетом, который мы привыкли воздавать этому богоборцу и благодетелю человечества. Скорее, напротив: украв огонь, Прометей навлек на весь человеческий род гнев Зевса, который скрыл от людей источники пищи (45-48).

Чтобы сделать более наглядной деградацию человеческого рода, Гесиод присоединяет к только что рассказанному мифу новый — о смене веков: золотого, серебряного, медного, века героев и нынешнего, железного (106-201). Сходные представления о циклах в истории народов, о смене веков, соответствующей падению ценности металла, которым их обозначают, находят и в древнейшей индийской и иранской мифологии, с той лишь разницей, что между медным и железным веком Гесиод поместил век героев, без которого в греческой мифологии образовалась бы заметная пустота. Что касается последней, самой обширной части этого раздела, то ее нельзя уже назвать мифом: это — вопль души Гесиода, горестная картина современности, к которой принадлежит он сам: лучше бы ему умереть раньше или родиться позже (175), потому что скоро дети перестанут почитать родителей, брат — брата, правду заменит кулак, и, хотя они здесь прямо не названы, виновниками такого положения вещей станут "цари", т.е. бывшие родовые старейшины, в руках которых оказалось судопроизводство. Это для них Гесиод рассказывает басню о слабом и сильном, соловье и ястребе (203-212), хотя вывод из нее разумнее сделать не царям, а тем, кто слабее их. Поэтому тут же звучит новое обращение к Персу: слушайся голоса правды, ибо рано или поздно праведный человек посрамит неправедного (213-224).

Впрочем, слова убеждения для людей железного века мало что значат; их надо подтвердить притчей о двух городах: в одном правду почитают, в другом попирают, и, соответственно, первый город процветает, а второй хиреет (225-247). Словом "правда" мы в двух последних отрывках перевели уже знакомую нам δίκη, но здесь она является не обозначением одной из Ор, как в «Теогонии», а именно Правдой как моральной категорией, хотя сфера ее деятельности еще ограниченна: часто δίκη употребляется во множественном числе и тогда она означает "судебный приговор", который без ее участия может оказаться и "прямым", и "кривым", несправедливым. Вот и в первом городе творят правый суд, а во втором преобладают надменность и нечестивые дела — его-то жителей Зевс по справедливости карает голодом, чумой, бесплодием женщин и еще всеми возможными бедствиями.

Эту притчу Гесиод адресует напрямую царям и сопровождает ее своего рода откровением: боги следят за поведением людей, живут ли они по правде или мучают друг друга кривым судом, и есть дева Дика, которую опасно оскорбить неправым деянием, так как она немедленно садится у престола Зевса и жалуется на причиненную ей обиду. Тогда весь город страдает за нечестивость царей (248-273). Нетрудно догадаться, что дева Дика является не более, чем персонификацией отвлеченного понятия справедливости, поскольку Гесиод, как и его окружение, мыслит конкретно, а наиболее важные стороны деятельности человека нуждаются в прикреплении к определенным антропоморфным божествам (ср. персонификации в Теог. 224-232 и 384 сл., где Обман, Сладострастье, Труд, Тяжбы и т.д. являются потомством Ночи, а Победа, Сила и Мощь — отпрысками океаниды Стикс). Для Гесиода такой областью общественного поведения является судопроизводство, и именно через олицетворение судебного решения достигается превращение абстрактной правды в Справедливость, восседающую на троне рядом с Зевсом.

Не случайно Дика находит себе место рядом с престолом верховного Олимпийца: в "Трудах и Днях" происходит наделение высшими нравственными функциями самого Зевса. Процесс этот не носит прямолинейного характера: мы уже знаем, что в гневе на Прометея Зевс обрек людей на тяжкий труд и сообщество женщин. Людей серебряного века он истребил в гневе за то, что они не воздавали почестей олимпийским богам, — во всем этом не чувствуется заботы о человеческой нравственности, но больше о гневе Зевса в "Трудах и Днях" Гесиод не вспоминает.

Зато, как выясняется уже в самом начале поэмы, лучшими судебными решениями представляются Зевсу такие, которые осуществляются по справедливости (36); Зевс, как мы уже знаем, дарует все блага городу, где чтут справедливость, и карает за неправедность; от его взора не скроется, как блюдут справедливость, - за этим приставлены следить три мириады стражей, и Гесиод не теряет надежды, что Зевс не вечно будет терпеть произвол неправедных (252-255, 267-273); он даровал людям правду (279); кару Зевса вызовет тот, кто обидит сирот или старика-отца (330-335; в переводе ст. 333 не вполне соответствует оригиналу, где вернее говорить о негодовании, а не о гневе; это, как известно, разные чувства). При дальнейших хозяйственных советах проблематика, связанная с именами Зевса и Дики, больше не затрагивается, но она оказала огромное воздействие на позднейшую поэзию в Афинах. Так, для уже упоминавшегося Солона Дика становится требованием всего общественного устройства, а не только судопроизводства. Проблема справедливого возмездия, исходящего от Зевса, будет волновать "отца трагедии" Эсхила, искавшего обоснование разумности миропорядка.

Гесиод едва ли заглядывал так далеко. Изложив миф, басню и притчу, он вполне закономерно обращается снова к Персу: его он призывает слушаться голоса правды и дает наставления, как честно трудиться и достигнуть справедливого обогащения. Здесь Гесиод переходит к тому, что в античности называлось гномами, т.е. к разработке в нескольких стихах нравственных наставлений: задумав дело, предусматривай его результат; трудись, если не хочешь голодать; позорен не труд, а безделье; лучше богатство, нажитое честным трудом, чем посягательство на чужое добро, и т.д. (274-341). Наставления эти продолжаются и в следующем разделе, затрагивая отношения с родными и друзьями, вопросы семьи и брака (342-380), при том что переходы между ними отличаются достаточной свободой: так, 342-351 можно поменять местами с 354-360, а 352, 353, 364 перенести вперед или назад. В конечном счете, эти сто с небольшим стихов, вместе взятые, в наибольшей степени оправдывают причисление "Трудов и Дней" к назидательному эпосу и вместе с тем показывают вторжение в поэму нового стилистического элемента.

При исследовании поэмы в последние десятилетия обращалось внимание на сходство содержащихся в ней назиданий с произведениями ближневосточной литературы, в первую очередь, древнеегипетским "Наставлением Ахикара", поучениями библейских пророков. Представляется, однако, что сходство это, еще больше, чем в "Теогонии", носит типологический характер, нежели является результатом заимствования: нужны ли чужеземные источники, чтобы сформулировать такие рекомендации, как: "Тех, кто любит, — люби; если кто нападет, — защищайся" или "Брать хорошо из того, что имеешь" и им подобные.

Итак, миновала едва ли не половина поэмы, и только теперь Гесиод переходит к реальным советам, как надо трудиться, чтобы достигнуть достатка (381-694). Здесь будут затронуты, наверное, все виды сельскохозяйственного труда (вспашка и сев, жатва и сбор винограда), к которым присоединятся наставления по мореплаванию, если найдутся любители предаваться этому рискованному делу. Не обойдет наш поэт и такого важного вопроса, как выбор жены (695-705), и к нему добавит еще множество всяких советов (706-764). Эта часть, еще более "гномическая" по самому своему характеру и потому допускавшая всякого рода вставки, вызывает наибольшие подозрения у филологов, равно как и следующий за ней перечень дней, удобных и нежелательных для исполнения разных дел (765-828), где наряду с народными приметами встречается, как и в предыдущем разделе, много суеверий.

Для нас сейчас достоверность текста заключительных частей существенного значения не имеет: характер их в целом ясен, а имеет больше смысла внимательнее присмотреться к тому, какими художественными средствами реализует поэт свой замысел.

4

Произведения Гесиода принадлежат к тому периоду греческой культуры, который принято называть архаическим, в отличие от последующего классического. Границами его служат середина VIII -начало V в., в литературе — от поэм Гомера до ранних трагедий Эсхила и творчества Пиндара. Последнее, хотя оно хронологически и вторгается в V век вплоть до его середины, по сумме мыслей и художественных приемов все еще остается достоянием архаики.

Самым важным признаком литературы этого времени является устный характер ее восприятия, идет ли речь о больших поэмах, исполняемых по частям в течение нескольких праздничных дней, или о коротком стихотворении, которое декламируется в сопровождении лиры или флейты в кругу друзей, перед строем воинов, при брачном обряде. Отсюда — целый ряд специфических художественных приемов, восходящих к фольклору; в той или иной мере они присущи и Гесиоду, хотя его поэмы, лишенные сюжета, представляют меньше возможностей для использования этих приемов, чем героический эпос.

Первый из них — употребление застывших фразеологизмов, большей частью прикрепленных к определенному месту гексаметра. Так, например, всегда во второй половине стиха встречаются формулы: "боги, податели благ" (Теог. 46, 111, 633, 664), Зевс — "отец бессмертных и смертных" (Теог. 542, 643, 838; Труды. 59), "Земля-великанша" (Теог. 159, 173; 479). Напротив, сочетание "Зевс Кронид" почти всегда помещается в начале стиха (Теог. 412; Труды. 18, 138, 158, 168). Имя беспутного брата Гесиода нельзя отнести к фразеологизмам, но показательно, что из десяти обращений к нему 4 начинают стих (обычно с сопровождающим "ты же это обдумай" или "выслушай"), а 3 — заканчивают.

Другой прием — повторение нескольких стихов (Теог. 151-153 = 670-672, чтобы напомнить слушателю характеристику Сторуких; 166=172, где Крон повторяет слова Реи, заменив определение "вашего" на "нашего"; 722 сл. = 724 сл. с заменой "от неба" на "от земли").

Очень часто пользуется Гесиод лейтмотивами, когда одно и тоже слово либо без конца повторяется на протяжение всей поэмы, либо скапливается в нескольких стихах подряд: поэт буквально вдалбливает в голову слушателей особенно важную для него мысль. Первый случай представлен в "Теогонии", где всего лишь три глагола (τίκτω, γίγνομαι, μίγνυμι) и одно существительное φιλότης обозначают сочетание полов и рождение потомства, встречаясь в общей сложности свыше 100 раз, т.е. примерно один раз на каждые 11 стихов. Другой случай наблюдаем в "Трудах и Днях": капитальное для поэта понятие δίκη и его производные концентрируются в законченных по смыслу отрезках текста, 213-228 и 274-285, таким образом, что в первом отрезке они повторяются восемь раз, во втором — пять. Путь к справедливости — труд, и в 308-316 мы встретим слово ἔργον и его производные семь раз в девяти стихах. Не брезгует Гесиод этим приемом и там, где речь заходит о более частных предметах, например, как важно находиться в хороших отношениях с соседом: в 344-350 слово γείτων повторяется пять раз; как важно вовремя дать взаймы и получить поддержку: глагол "давать" и производные повторяется 12 раз в пяти стихах (354-358). Два раза трехстишия начинаются с анафоры весьма значащих понятий: стыд сопутствует бездельнику (317-319); заря — лучшее время для начала всякого дела (578-580; в переводе анафора не передана).

В сущности, к той же технике повторений надо отнести и возвращение к однажды названным лицам или мотивам. О рождении Муз от Мнемосины сообщается в Теог. 52-57, затем все девять перечисляются по именам, 75-79, и снова об их происхождении — 915-917. Музы славят Ночь уже в прологе (20), затем рожденные ею Эфир и День упоминаются в 123-125 и, наконец, почти сотню стихов спустя, дается полное описание ее потомства, 211-232. Трижды сообщается о победе Зевса над Кроном (71-73, 178-181, 494-496); дважды братья признают его первенство и вручают ему власть: 501-506 и 883-885. Можно привести еще много подобных примеров, где современный редактор посоветовал бы свести разбросанные в трех-четырех местах сведения воедино, но у архаического поэта была своя логика…

Так, в повествовании о Прометее Гесиод сначала рассказывает о его наказании, а потом о причине кары (Теог. 521-525, 535-560). Не логичнее было бы поступить наоборот? Но первые пять стихов примыкают к перечню других супостатов, и, назвав имя Менетия, брата Прометея, нельзя оставить без ответа вопрос, а как же Прометей? Удовлетворившись тем, что с ним "все в порядке", аудитория может и подождать с объяснениями, которые отодвигаются еще на десяток стихов, потому что в них умещается рассказ о его освобождении Гераклом, — разумеется, Зевс дал на это свое молчаливое согласие. Так достигаются сразу три цели: прославляется милосердие Зевса, успокаивается волнение по адресу Прометея (хоть он и виноват, но, шутка сказать, каждый день терпеть такие мученья!), и лишний раз (ср. 289-295, 312-318) возвеличивается Геракл — свой, беотийский герой (ср. снова о нем — 950-955), и всё это благодаря тому, что следствие поставлено впереди причины.

Последний пример подводит нас уже к организации текста в целом, и здесь у поэтов архаической эпохи были тоже свои средства.

Первое из них — количественная симметрия либо рядом стоящих отрезков текста, либо расположенных вокруг некоего центра. Примером первого в "Теогонии" могут служить два почти равновеликих рассказа о детях Геи (127-138 и 139-153) или каталоги потомков Ночи и Нерея (211-232, 240-264), за каждым из которых следует менее обширный отрезок, так что в сумме выходит разница всего в один стих. Из "Трудов и Дней" можно в качестве примера привести притчу о веках: здесь описание железного века занимает почти столько же места, сколько каждая пара предыдущих.

Пример симметричной композиции дает Теог. 453-506. Расположенный почти посередине поэмы, этот эпизод и повествует о самом важном событии в генеалогии богов: утверждении власти Зевса. Соответственно, сначала перечисляются дети Крона, которых он проглатывал (453-467); потом рассказывается о рождении единственного из сыновей, избежавшего этой доли (468-491), и, наконец о свержении Крона и признании верховной власти Зевса (492-506). Схема аБа возникает без всякой натяжки, если даже отдельные стихи и вызывают подозрение.

Другой прием — рамочная (кольцевая) композиция, когда какой-нибудь отрезок текста с законченным содержанием обрамляется лексически сходными стихами. Список Нереид в "Теогонии" начинается словами: "Многожеланные дети богинь родились у Нерея" (240), заканчивается: "Вот эти девы…, что рождены беспорочным Нереем" (263 сл.). Еще более яркий пример — там же, 550-561, о том, как Зевс спровоцировал Прометея обмануть его (на самом деле, это так называемый этиологический миф, призванный объяснить, почему богам отдают несъедобные части жертвы). В начальном и последнем стихе всю вторую половину заполняет фразеологизм: "Зевс, многосведущий в знаниях вечных" (в переводе в первом случае имя Зевса заменено на его патронимик Кронид).

Наконец, обратим внимание, что обе поэмы состоят как бы из двух половин. В "Теогонии" первая ее половина (до 450), вполне соответствует названию, поскольку речь идет о рождении многочисленных богов; вторая же половина безраздельно посвящена Зевсу — его победам и его потомству (последним стихом поэмы мы считаем 964). В "Трудах и Днях" обратная картина: собственно "труды" начинаются со ст. 381 и заканчиваются, вместе с поэмой, ст. 764 (следующие затем "дни" — более позднее добавление), всего выходит 384 стиха; первую же половину занимают миф, басня, притча, моральные наставления, всего 380 стихов. Отдельные подозрительные стихи (и здесь, и в ранее использованных примерах) общей картины не меняют: сочиняя, Гесиод не носил с собой калькулятора, и нам важны не точные числа, а общая тенденция.

Приведенные выше наблюдения показывают, что обе поэмы складывались в уме Гесиода с самого начала как двухсоставные, со своей поэтической задачей в каждой половине. В то же время обе половины внутренне связаны между собой: нельзя было говорить в "Теогонии" о вручении верховной власти Зевсу, пока перед нами не прошли его предшественники, а их перечень в первой половине без повествования о подвигах Зевса имел бы только значение справочника в стихах, для которого не требовалось дарования Гесиода. Точно так же — в "Трудах и Днях", только с большей заинтересованностью автора в описании земледельческого труда. Но и при этих условиях пафос второй половине придает содержание первой: во имя чего стоит трудиться? Чтобы жить по справедливости, чтобы не наступил железный век со всеми его прелестями.

Конечно, несмотря на владение секретами поэтического мастерства, Гесиоду далеко до художественного размаха его предшественника Гомера или автора более "домашней" "Одиссеи", — и тема не та, и задача другая. Битва Зевса с титанами и Тифоеем, а также два сравнения в "Теогонии" (594-599, 862-866), запоминающееся описание зимней стужи в "Трудах и Днях" (504-518, 529-533) едва ли противоречат этой оценке. Вместе с тем имя и творчество Гесиода пользовались в древности широкой известностью, о чем говорит число приписанных ему произведений дидактического характера и папирусов от I в. до н.э. вплоть до VI в. н.э., и количество цитат и ссылок на него в позднеантичной литературе.

О влиянии Гесиода на творчество Солона и Эсхила, равно как на творцов различных космогонии мы уже упоминали. Если же говорить о пафосе поэм Гесиода в целом, то не обойтись без упоминания "Феноменов" Арата (III в. до н.э.) и его восхищением величием космоса, одухотворенного присутствием Зевса, не обойтись без "Георгик" Вергилия, посвященных прославлению крестьянского труда, не говоря уж о гораздо менее известных Никандре (II в. до н.э.) с его двумя поэмами о средствах от укусов и отравлениях и Оппиане (2-я пол. II в. н.э.), писавшем о рыбной ловле и псовой охоте.

На рубеже III-IV в. н.э., в период достаточно оживленного интереса к эпосу в эллинизированном Египте некий любитель этого жанра в его классической форме написал стихотворение на тему: "Что сказал бы Гесиод, вдохновленный Музами?" Там в уста Гесиода влагалась прямая речь, в которой он рассказывал и о посещении Муз, и о расставании с родной деревней, и об открывшейся перед ним дорогой. Кончался монолог следующими стихами:

Ныне по Зевсовой воле, по воле Муз мне отверзлись Сводов небесных врата, и богов я вижу чертоги, - Их воспевать я хочу, чтоб славой навек увенчаться.

Немного напыщенно для поэта из бедной Аскры, но вполне искренно.

Теогония

Гимн к Музам и обращение к ним за помощью.

С Муз, геликонских богинь[3], мы песню свою начинаем. На Геликоне они обитают высоком, священном. Нежной ногою ступая, обходят они в хороводе Жертвенник Зевса-царя и фиалково-темный источник[4].

* * *

5 Нежное тело свое искупавши в теченьях Пермесса[5], Иль в роднике Иппокрене, иль в водах священных Ольмея, На геликонской вершине они хоровод заводили, Дивный для глаза, прелестный, и ноги их в пляске мелькали. Снявшись оттуда, туманом одевшись густым, непроглядным, 10 Ночью они приходили и пели чудесные песни, Славя эгидодержавца Кронида с владычицей Герой, Города Аргоса[6] мощной царицею златообутой, Зевса великую дочь, синеокую деву Афину, И Аполлона-царя с Артемидою стрелолюбивой, 15 И Земледержца, земных колебателя недр Посейдона, И Афродиту с ресницами гнутыми, также Фемиду[7], Златовенчанную Гебу-богиню[8] с прекрасной Дионой, С ними — Лето́[9], Иапета и хитроразумного Крона, Эос-Зарю и великого Гелия с светлой Селеной[10], 20 Гею-мать с Океаном[11] великим и черною Ночью, Также и все остальное священное племя бессмертных. Песням прекрасным своим обучили они Гесиода В те времена, как овец под священным он пас Геликоном. Прежде всего обратились ко мне со словами такими 25 Дщери великого Зевса-царя, олимпийские Музы: «Эй, пастухи полевые, — несчастные, брюхо сплошное! Много умеем мы лжи рассказать за чистейшую правду. Если, однако, хотим, то и правду рассказывать можем!» Так мне сказали в рассказах искусные дочери Зевса. 30 Вырезав посох чудесный из пышнозеленого лавра, Мне его дали и дар мне божественных песен вдохнули, Чтоб воспевал я в тех песнях, что было и что еще будет. Племя блаженных богов величать мне они приказали, Прежде ж и после всего — их самих воспевать непрестанно… 35 Впрочем, ну, как я могу говорить о скале или дубе?[12] С Муз песнопенье свое начинаем, которые пеньем Радуют разум великий отцу своему на Олимпе, Все излагая подробно, что было, что есть и что будет, Хором согласно звучащим. Без устали сладкие звуки 40 Льют их уста. И смеются палаты родителя — Зевса Тяжкогремящего, лишь зазвучат в них лилейные песни Славных богинь. И ответно звучат им жилища блаженных И олимпийские главы. Богини же гласом бессмертным Прежде всего воспевают достойное почестей племя 45 Тех из богов, что Землей рождены от широкого Неба, И благодавцев-богов, что от этих богов народились. Зевса вторым после них, отца и бессмертных и смертных, [В самом начале и в самом конце воспевают богини, —][13] Сколь превосходнее всех он богов и могучее силой. 50 Племя затем воспевая людей и могучих Гигантов[14], Радуют разум великий отцу своему на Олимпе Дщери великого Зевса-царя, олимпийские Музы. Семя во чрево приняв от Кронида-отца, в Пиерии[15] Их родила Мнемосина[16], царица высот Елевфера, 55 Чтоб улетали заботы и беды душа забывала. Девять ночей сопрягался с богинею Зевс-промыслитель, К ней вдалеке от богов восходя на священное ложе. После ж того как исполнился год, времена обернулись, Месяцы круг совершили и дней унеслося немало, 60 Единомысленных девять она дочерей народила, С рвущейся к песням душой, с беззаботным и радостным духом, Близ высочайшей вершины одетого снегом Олимпа. Светлые там хороводы у них и прекрасные домы. Рядом жилища имеют Хариты[17] и Гимер-Желанье, 65 В празднествах жизнь проводя. Голосами прелестными Музы Песни поют о законах, которые всем управляют, Добрые нравы богов голосами прелестными славят. Песней бессмертной своею и голосом тешась прекрасным, Музы к Олимпу пошли. И далеко звучали их гимны, 70 Милый их топот по черной земле раздавался в то время, Как возвращались богини к родителю. В небе царит он, Громом владеющий страшным и молнией огненно-жгучей, Силою верх одержавший над Кроном-отцом. Меж богами Все хорошо поделил он и каждому почесть назначил. 75 Это вот пели в дворцах олимпийских живущие Музы, Девять богинь[18], дочерей многославного Зевса-владыки — Девы Клио и Евтерпа, и Талия, и Мельпомена, И Эрато с Терпсихорой, Полимния и Урания, И Каллиопа — меж всеми другими она выдается: 80 Шествует следом она за царями, достойными чести. Если кого отличить пожелают Кронидовы дщери, Если увидят, что родом от Зевсом вскормленных царей он, — То орошают счастливцу язык многосладкой росою. Речи приятные с уст его льются тогда. И народы 85 Все на такого глядят, как в суде он выносит решенья, С строгой согласные правдой[19]. Разумным, решительным словом Даже великую ссору тотчас прекратить он умеет. Ибо затем и разумны цари[20], чтобы всем пострадавшим, Если к суду обратятся они, без труда возмещенье 90 Полное дать, убеждая обидчиков мягкою речью. Благоговейно его, словно бога, приветствуют люди, Как на собранье пойдет он: меж всеми он там выдается. Вот сей божественный дар, что приносится Музами людям. Ибо от Муз и метателя стрел, Аполлона-владыки, 95 Все на земле и певцы происходят, и лирники-мужи. Все же цари — от Кронида. Блажен человек, если Музы Любят его: как приятен из уст его льющийся голос! Если нежданное горе внезапно душой овладеет, Если кто сохнет, печалью терзаясь, то стоит ему лишь 100 Песню услышать служителя Муз, песнопевца, о славных Подвигах древних людей, о блаженных богах олимпийских, И забывает он тотчас о горе своем; о заботах Больше не помнит: совсем он от дара богинь изменился. Радуйтесь, дочери Зевса, даруйте прелестную песню! 105 Славьте священное племя богов, существующих вечно, — Тех, кто на свет родился от Земли и от звездного Неба, Тех, кто от сумрачной Ночи, и тех, кого Море вскормило. Все расскажите: как боги, как наша земля зародилась, Как беспредельное море явилося шумное, реки, 110 Звезды, несущие свет, и широкое небо над нами; [Кто из бессмертных[21] подателей благ от чего зародился,] Как поделили богатства и почести между собою, Как овладели впервые обильноложбинным Олимпом. С самого это начала вы все расскажите мне, Музы, 115 И сообщите при этом, что прежде всего зародилось.

Первые существа: Хаос, Гея, Тартар, Эрос, Ночь.

Прежде всего во вселенной Хаос[22] зародился, а следом Широкогрудая Гея, всеобщий приют безопасный, 118 [Вечных богов — обитателей снежных вершин олимпийских.][23] Сумрачный Тартар[24], в земных залегающий недрах глубоких, 120 И, между вечными всеми богами прекраснейший, — Эрос Сладкоистомный — у всех он богов и людей земнородных Душу в груди покоряет и всех рассужденья лишает. Черная Ночь и угрюмый Эреб[25] родились из Хаоса. Ночь же Эфир[26] родила и сияющий День, иль Гемеру: 125 Их зачала она в чреве, с Эребом в любви сочетавшись.

Поколение первое: потомство Хаоса, Земли и Урана.

Гея же прежде всего родила себе равное ширью 127 Звездное Небо, Урана, чтоб точно покрыл ее всюду 129 И чтобы прочным жилищем служил для богов всеблаженных; 130 Нимф, обитающих в чащах нагорных лесов многотенных; Также еще родила, ни к кому не всходивши на ложе, Шумное море бесплодное, Понт. А потом, разделивши Ложе с Ураном, на свет Океан породила глубокий, Коя и Крия, еще — Гипериона и Иапета[27], 135 Фею и Рею[28], Фемиду великую и Мнемосину, Златовенчанную Фебу и милую видом Тефию[29]. После их всех родился, меж детей наиболе ужасный, Крон хитроумный. Отца многомощного он ненавидел. Также Киклопов с душою надменною Гея родила — 140 Счетом троих, а по имени — Бронта, Стеропа и Арга. Молнию сделали Зевсу-Крониду и гром они дали. Были во всем остальном на богов они прочих похожи, Но лишь единственный глаз в середине лица находился: Вот потому-то они и звались «Круглоглазы», «Киклопы», 145 Что на лице по единому круглому глазу имели. А для работы была у них сила, и мощь, и сноровка. Также другие еще родилися у Геи с Ураном Трое огромных и мощных сынов, несказанно ужасных, — Котт, Бриарей крепкодушный и Гиес[30] — надменные чада. 150 Целою сотней чудовищных рук размахивал каждый Около плеч многомощных, меж плеч же у тех великанов По пятьдесят поднималось голов из туловищ крепких. Силой они неподступной и ростом большим обладали.

Оскопление Урана, рождение Афродиты.

Дети, рожденные Геей-Землею и Небом-Ураном, 155 Были ужасны и стали отцу своему ненавистны С первого взгляда. Едва лишь на свет кто из них появился, Каждого в недрах Земли немедлительно прятал родитель, Не выпуская на свет, и злодейством своим наслаждался. С полной утробою тяжко стонала Земля-великанша. 160 Злое пришло ей на ум и коварно-искусное дело. Тотчас породу создавши седого железа, огромный Сделала серп и его показала возлюбленным детям, И, возбуждая в них смелость, сказала с печальной душою: «Дети мои и отца нечестивого! Если хотите 165 Быть мне послушными, сможем отцу мы воздать за злодейство Вашему: ибо он первый ужасные вещи замыслил». Так говорила. Но, страхом объятые, дети молчали. И ни один не ответил. Великий же Крон хитроумный, Смелости полный, немедля ответствовал матери милой: 170 «Мать! С величайшей охотой за дело такое возьмусь я. Мало меня огорчает отца злоимянного жребий Нашего. Ибо он первый ужасные вещи замыслил». Так он сказал. Взвеселилась душой исполинская Гея. В место укромное сына запрятав, дала ему в руки 175 Серп острозубый и всяким коварствам его обучила. Ночь за собою ведя, появился Уран и возлег он Около Геи, пылая любовным желаньем, и всюду Распространился кругом. Неожиданно левую руку Сын протянул из засады, а правой, схвативши огромный 180 Серп острозубый, отсек у родителя милого быстро Член детородный и бросил назад его сильным размахом. И не бесплодно из Кроновых рук полетел он могучих: Сколько на землю из члена ни вылилось капель кровавых, Все их Земля приняла. А когда обернулися годы, 185 Мощных Эриний[31] она родила и великих Гигантов С длинными копьями в дланях могучих, в доспехах блестящих, Также и нимф, что Мелиями[32] мы на земле называем. 188 Член же отца детородный, отсеченный острым железом, 190 По морю долгое время носился, и белая пена Взбилась вокруг от нетленного члена. И девушка в пене В той зародилась. Сначала подплыла к Киферам[33] священным, После же этого к Кипру пристала, омытому морем. На берег вышла богиня прекрасная. Ступит ногою — 195 Травы под стройной ногой вырастают. Ее Афродитой[34], [«Пенорожденной», еще «Кифереей» прекрасновенчанной][35] Боги и люди зовут, потому что родилась из пены. А Кифереей зовут потому, что к Киферам пристала, «Кипророжденной», — что в Кипре, омытом волнами, родилась. 200 [Также любезной мужам, раз от члена мужского родилась.][36] К племени вечных блаженных отправилась тотчас богиня. Эрос[37] сопутствовал деве, и следовал Гимер прекрасный. С самого было начала дано ей в удел и владенье Между земными людьми и богами бессмертными вот что: 205 Девичий шепот любовный, улыбки, и смех, и обманы, Сладкая нега любви и пьянящая радость объятий. Детям, на свет порожденным Землею, названье Титанов Дал в поношенье отец их, великий Уран-повелитель. Руку, сказал он, простерли они[38] к нечестивому делу 210 И совершили злодейство, и будет им кара за это.

Поколение второе: потомство Ночи и дети Понта.

Ночь родила еще Мора ужасного с черною Керой[39]. Смерть родила она также, и Сон, и толпу Сновидений. 213 [Мрачная Ночь, ни к кому из богов не всходивши на ложе,][40] Мома[41] потом родила и Печаль, источник страданий, 215 И Гесперид[42], — золотые, прекрасные яблоки холят За океаном они на деревьях, плоды приносящих. Мойр родила она также и Кер[43], беспощадно казнящих. [Мойры — Клофо именуются, Лахесис, Атропос. Людям Определяют они при рожденье несчастье и счастье.][44] 220 Тяжко карают они и мужей и богов за проступки, И никогда не бывает, чтоб тяжкий их гнев прекратился Раньше, чем полностью всякий виновный отплату получит. Также еще Немесиду[45], грозу для людей земнородных, Страшная Ночь родила, а за нею — Обман, Сладострастье, 225 Старость, несущую беды, Эриду[46] с могучей душою. Грозной Эридою Труд порожден утомительный, также Голод, Забвенье и Скорби, точащие слезы у смертных, Схватки жестокие, Битвы, Убийства, мужей Избиенья, Полные ложью слова, Словопренья, Судебные Тяжбы, 230 И Ослепленье души с Беззаконьем, родные друг другу, И, наиболее горя несущий мужам земнородным, Орк, наказующий тех, кто солжет добровольно при клятве. Понт же Нерея родил, ненавистника лжи, правдолюбца, Старшего между детьми. Повсеместно зовется он старцем, 235 Ибо душою всегда откровенен, беззлобен, о правде Не забывает, но сведущ в благих, справедливых советах. Вслед же за этим Фавманта[47] великого с Форкием храбрым Понту Земля родила, и прекрасноланитную Кето, И Еврибию[48], имевшую в сердце железную душу.

Поколение третье: внуки Понта: дети Нерея, потомство Фавманта, дети Форкия и Кето, среди них Горгоны, Ехидна с ее потомством.

240 Многожеланные дети богинь родились у Нерея В темной морской глубине от Дориды прекрасноволосой, Дочери милой отца-Океана, реки совершенной. Дети, рожденные ею: Плото, Сао и Евкранта, И Амфитрита[49] с Евдорой, Фетида, Галена и Главка, 245 Дальше — Спейо, Кимофоя, и Фоя с прелестной Галией[50], И Эрато с Пасифеей и розоворукой Евникой, Дева Мелита, приятная всем, Евлимена, Агава, Также Дото и Прото, и Фе́руса, и Динамина, Дальше — Несея с Актеей и Протомедея с Доридой, 250 Также Пано́пейя и Галатея, прелестная видом, И Гиппофоя, и розоворукая с ней Гиппоноя, И Кимодока, которая волны на море туманном И дуновения ветров губительных с Киматолегой И с Амфитритой прекраснолодыжной легко укрощает. 255 Дальше — Кимо, Эиона, в прекрасном венке Галимеда, И Главконома улыбколюбивая, Понтопорея, И Леагора, еще Евагора и Лаомедея, И Пулиноя, а с ней Автоноя и Лиспанасса, Ликом прелестная и безупречная видом Еварна, 260 Милая телом Псамафа с божественной девой Мениппой, Также Несо и Евпомпа, еще Фемисто и Проноя, И, наконец, Немертея с правдивой отцовской душою. Вот эти девы, числом пятьдесят, в беспорочных работах Многоискусные, что рождены беспорочным Нереем. 265 Дочь Океана глубокотекущего деву Электру Взял себе в жены Фавмант. Родила она мужу Ириду[51] Быструю и Аэлло с Окипетою, Гарпий[52] кудрявых. Как дуновение ветра, как птицы, на крыльях проворных Носятся Гарпии эти, паря высоко над землею. 270 Граий прекрасноланитных от Форкия Кето родила. Прямо седыми они родились. Потому и зовут их Граями[53] боги и люди. Их двое: одета в изящный Пеплос одна, Пемфредо, Энио же, другая, — в шафранный. Также Горгон родила, что за славным живут Океаном 275 Рядом с жилищем певиц Гесперид, близ конечных пределов Ночи: Сфенно, Евриалу, знакомую с горем Медузу. Смертной Медуза была. Но бессмертны, бесстаростны были Обе другие. Сопрягся с Медузою той Черновласый[54] На многотравном лугу, средь весенних цветов благовонных. 280 После того как Медузу могучий Персей обезглавил, Конь появился Пегас из нее и Хрисаор великий. Имя Пегас — оттого, что рожден у ключей[55] океанских, Имя Хрисаор — затем, что с мечом золотым[56] он родился. Землю, кормилицу стад, покинул Пегас и вознесся 285 К вечным богам. Обитает теперь он в палатах у Зевса И Громовержцу всемудрому молнию с громом приносит. Этот Хрисаор родил трехголового Герионея, Соединившись в любви с Каллироею Океанидой. Герионея[57] того умертвила Гераклова сила 290 Возле ленивых коров на омытой водой Ерифее[58]. В тот же направился день к Тиринфу священному с этим Стадом коровьим Геракл, через броды пройдя Океана, Орфа убивши и стража коровьего Евритиона За Океаном великим и славным, в обители мрачной. 295 Кето ж в пещере большой разрешилась чудовищем новым, Ни на людей, ни на вечноживущих богов не похожим, — Неодолимой Ехидной, божественной, с духом могучим, Наполовину — прекрасной с лица, быстроглазою нимфой, Наполовину — чудовищным змеем, большим, кровожадным, 300 В недрах священной земли залегающим, пестрым и страшным. Есть у нее там пещера внизу глубоко под скалою, И от бессмертных богов, и от смертных людей в отдаленье: В славном жилище ей там обитать предназначили боги. Так-то, не зная ни смерти, ни старости, нимфа Ехидна, 305 Гибель несущая, жизнь под землей проводила в Аримах[59]. Как говорят, с быстроглазою девою той сочетался В жарких объятиях гордый и страшный Тифон беззаконный. И зачала от него, и детей родила крепкодушных. Для Гериона сперва родила она Орфа-собаку; 310 Вслед же за ней — несказанного Кербера, страшного видом, Медноголосого адова пса, кровожадного зверя, Нагло-бесстыдного, злого, с пятьюдесятью головами. Третьей потом родила она злую Лернейскую Гидру[60]. Эту вскормила сама белорукая Гера-богиня, 315 Неукротимою злобой пылавшая к силе Геракла. Гибельной медью, однако, ту Гидру сразил сын Кронида, Амфитрионова отрасль Геракл, с Иолаем могучим, Руководимый советом добычницы мудрой Афины. Также еще разрешилась она изрыгающей пламя, 320 Мощной, большой, быстроногой Химерой с тремя головами: Первою — огненноокого льва, ужасного видом, Козьей — другою, а третьей — могучего змея-дракона. [Спереди лев, позади же дракон, а коза в середине; Яркое, жгучее пламя все пасти ее извергали.][61] 325 Беллерофонт[62] благородный с Пегасом ее умертвили. Грозного Сфинкса еще родила она в гибель кадмейцам[63], Также Немейского льва, в любви сочетавшися с Орфом. Лев этот, Ге́рой вскормленный, супругою славною Зевса, Людям на го́ре в Немейских полях поселен был богиней. 330 Там обитал он и племя людей пожирал земнородных, Царствуя в области всей Апесанта, Немеи[64] и Трета. Но укротила его многомощная сила Геракла. Форкию младшего сына родила владычица Кето — Страшного змея: глубоко в земле залегая и свившись 335 В кольца огромные, яблоки он сторожит золотые. Это — потомство, рожденное на свет от Форкия с Кето.

Внуки Урана.

От Океана ж с Тефией пошли быстротечные дети[65], Реки Нил и Алфей с Эриданом глубокопучинным, Также Стримон и Меандр с прекрасноструящимся Истром, 340 Фасис и Рес, Ахелой серебристопучинный и быстрый, Несс, Галиакмон, а следом за ними Гептапор и Родий, Граник-река с Симоентом, потоком божественным, Эсеп, Реки Герм и Пеней, и прекрасноструящийся Каик, И Сангарийский великий поток, и Парфений, и Ладон, 345 Быстрый Евен и Ардеск с рекою священной Скамандром. Также и племя священное дев народила Тефия[66]. Вместе с царем Аполлоном и с Реками мальчиков юных Пестуют девы — такой от Кронида им жребий достался. Те Океановы дщери: Адмета, Пейфо и Электра, 350 Янфа, Дорида, Примно и Урания с видом богини, Также Гиппо и Климена, Родеия и Каллироя, Дальше — Зейксо и Клития, Идийя и с ней Пасифоя, И Галаксавра с Плексаврой, и милая сердцу Диона, Фоя, Мелобосис и Полидора, прекрасная видом, 355 И Керкеида с прелестным лицом, волоокая Плуто, Также еще Персеида, Янира, Акаста и Ксанфа, Милая дева Петрея, за ней — Менесфо и Европа, Полная чар Калипсо, Телесто в одеянии желтом, Асия, с ней Хрисеида, потом Евринома и Метис. 360 Тиха, Евдора и с ними еще — Амфиро, Окироя, Стикс, наконец: выдается она между всеми другими. Это — лишь самые старшие дочери, что народились От Океана с Тефией. Но есть и других еще много. Ибо всего их три тысячи, Океанид стройноногих. 365 Всюду рассеявшись, землю они обегают, а также Бездны глубокие моря, богинь знаменитые дети. Столько же есть на земле и бурливо текущих потоков, Также рожденных Тефией, — шумливых сынов Океана. Всех имена их назвать никому из людей не под силу. 370 Знает названье потока лишь тот, кто вблизи обитает. Фейя — великого Гелия с яркой Селеной и с Эос, Льющею сладостный свет равно для людей земнородных И для бессмертных богов, обитающих в небе широком, С Гиперионом в любви сочетавшись, на свет породила. 375 С Крием в любви сочетавшись, богиня богинь Еврибия На свет родила Астрея[67] великого, также Палланта И между всеми другими отличного хитростью Перса[68]. Эос-богиня к Астрею взошла на любовное ложе, И родились у нее крепкодушные ветры от бога — 380 Быстролетящий Борей[69], и Нот, и Зефир белопенный. Также звезду Зареносца и сонмы венчающих небо Ярких звезд родила спозаранку рожденная Эос. Стикс, Океанова дочерь, в любви сочетавшись с Паллантом, Зависть в дворце родила и прекраснолодыжную Нике[70]. 385 Силу и Мощь родила она также, детей знаменитых. Нет у них дома отдельно от Зевса, пристанища нету, Нет и пути, по которому шли бы не следом за богом; Но неотступно при Зевсе живут они тяжкогремящем. Так это сделала Стикс, нерушимая Океанида[71], 390 В день тот, когда на великий Олимп небожителей вечных Созвал к себе молневержец Кронид, олимпийский владыка, И объявил им, что тот, кто пойдет вместе с ним на Титанов, Почестей прежних не будет лишен и удел сохранит свой, Коим дотоле владел меж богов, бесконечно живущих. 395 Если же кто не имел ни удела, ни чести при Кроне, Тот и удел и почет подобающий ныне получит. Первой тогда нерушимая Стикс на Олимп поспешила Вместе с двумя сыновьями, совету отца повинуясь. Щедро за это ее одарил и почтил Громовержец: 400 Ей предназначил он быть величайшею клятвой бессмертных, А сыновьям приказал навсегда у него поселиться. Также и данные всем остальным обещанья сдержал он, Сам же с великою властью и силой царит над вселенной. Феба же к Кою вступила на многожеланное ложе 405 И, восприявши во чрево, — богиня в объятиях бога, — Черноодежной Лето разрешилася, милою вечно, Милою искони, самою кроткой на целом Олимпе, Благостной к вечноживущим богам и благостной к людям. Благоименную также она родила Астерию, — 410 Ввел ее некогда Перс во дворец свой, назвавши супругой.

Внучка Коя — Геката. Ее прославление.

Эта, зачавши, родила Гекату[72], — ее перед всеми Зевс отличил Громовержец и славный удел даровал ей: Править судьбою земли и бесплодно-пустынного моря. Был ей и звездным Ураном почетный удел предоставлен, 415 Более всех почитают ее и бессмертные боги. Ибо и ныне, когда кто-нибудь из людей земнородных, Жертвы свои принося по закону, о милости молит, То призывает Гекату: большую он честь получает Очень легко, раз молитва его принята благосклонно. 420 Шлет и богатство богиня ему: велика ее сила. Долю имеет Геката во всяком почетном уделе Тех, кто от Геи-Земли родился и от Неба-Урана, Не причинил ей насилья Кронид и не отнял обратно, Что от Титанов, от прежних богов, получила богиня. 425 Все сохранилось за ней, что при первом разделе на долю Выпало ей из даров на земле, и на небе, и в море. Чести не меньше она, как единая дочь, получает, — Даже и больше еще: глубоко она чтима Кронидом. Пользу богиня большую, кому пожелает, приносит. 430 Хочет — в народном собранье любого меж всех возвеличит. Если на мужегубительный бой снаряжаются люди, Рядом становится с теми Геката, кому пожелает Дать благосклонно победу и славою имя украсить. Возле достойных царей на суде восседает богиня. 435 Очень полезна она, и когда состязаются люди: Рядом становится с ними богиня и помощь дает им. Мощью и силою кто победит — получает награду, Радуясь в сердце своем, и родителям славу приносит. Конникам также дает она помощь, когда пожелает, 440 Также и тем, кто, средь синих, губительных волн промышляя, Станет молиться Гекате и шумному Энносигею[73]. Очень легко на охоте дает она много добычи, Очень легко, коль захочет, покажет ее — и отнимет. Вместе с Гермесом на скотных дворах она множит скотину; 445 Стадо ль вразброску пасущихся коз иль коров круторогих, Стадо ль овец густорунных, душой пожелав, она может Самое малое сделать великим, великое ж — малым. Так-то, — хотя и единая дочерь у матери, — все же Между бессмертных богов почтена она всяческой честью. 450 Вверил ей Зевс попеченье о детях, которые узрят После богини Гекаты восход многовидящей Эос[74]. Искони юность хранит она. Вот все уделы богини.

Потомство Крона и Реи (будущие олимпийские боги). Крон пожирает своих детей.

Рея, поятая Кроном, детей родила ему светлых — Деву-Гестию, Деметру[75] и златообутую Геру, 455 Славного мощью Аида, который живет под землею, Жалости в сердце не зная, и шумного Энносигея, И промыслителя Зевса, отца и бессмертных и смертных, Громы которого в трепет приводят широкую землю. Каждого Крон пожирал, лишь к нему попадал на колени 460 Новорожденный младенец из матери чрева святого: Сильно боялся он, как бы из славных потомков Урана Царская власть над богами другому кому не досталась. Знал он от Геи-Земли и от звездного Неба-Урана, Что суждено ему свергнутым быть его собственным сыном, 465 Как он сам ни могуч — умышленьем великого Зевса. Вечно на страже, ребенка, едва только на свет являлся, Тотчас глотал он. А Рею брало неизбывное горе.

Рождение Зевса, обман и свержение Крона.

Но наконец, как родить собралась она Зевса-владыку, Смертных отца и бессмертных, взмолилась к родителям Рея, 470 К Гее великой, Земле, и к звездному Небу-Урану — Пусть подадут ей совет рассудительный, как бы, родивши, Спрятать ей милого сына, чтоб мог он отмстить за злодейство Крону-владыке, детей поглотившему, ею рожденных. Вняли молениям дщери возлюбленной Гея с Ураном 475 И сообщили ей точно, какая судьба ожидает Мощного Крона-царя и его крепкодушного сына. В Ликтос[76] послали ее, плодородную критскую область, Только лишь время родить наступило ей младшего сына, Зевса-царя. И его восприяла Земля-великанша, 480 Чтобы на Крите широком владыку вскормить и взлелеять. Быстрою, черною ночью сначала отправилась в Дикту[77] С новорожденным богиня и, на руки взявши младенца, Скрыла в божественных недрах земли, в недоступной пещере, На многолесной Эгейской горе[78], середь чащи тенистой. 485 Камень в пеленки большой завернув, подала его Рея Мощному сыну Урана. И прежний богов повелитель В руки завернутый камень схватил и в желудок отправил. Злой нечестивец! Не ведал он в мыслях своих, что остался Сын невредимым его, в безопасности полной, что скоро 490 Верх над отцом ему взять предстояло, руками и силой С трона низвергнуть и стать самому над богами владыкой. Начали быстро расти и блестящие члены, и сила Мощного Зевса-владыки. Промчались года за годами. Перехитрил он отца, предписаний послушавшись Геи: 495 Крон хитроумный обратно, великий, извергнул потомков, Хитростью сына родного и силой его побежденный. Первым извергнул он камень, который последним пожрал он. Зевс на широкодорожной земле этот камень поставил В многосвященном Пифоне[79], в долине под самым Парнасом, 500 Чтобы всегда там стоял он как памятник, смертным на диво. Братьев своих и сестер Уранидов[80], которых безумно Вверг в заключенье отец, на свободу он вывел обратно. Благодеянья его не забыли душой благодарной Братья и сестры и отдали гром ему вместе с палящей 505 Молнией: прежде в себе их скрывала Земля-великанша. Твердо на них полагаясь, людьми и богами он правит.

Потомство титана Иапета: Прометей и его хитрости; создание женщины и осуждение женского рода.

Океаниду прекраснолодыжную, деву Климену, В дом свой увел Иапет и всходил с ней на общее ложе. Та же ему родила крепкодушного сына Атланта, 510 Также Менетия, славой затмившего всех, Прометея С хитрым, искусным умом и недальнего Эпиметея[81]. С самого этот начала несчастьем явился для смертных: Первый от Зевса он девушку, им сотворенную, принял[82] В жены. Менетия ж наглого Зевс протяженногремящий 515 В мрачный отправил Эреб, ниспровергнувши молнией дымной За нечестивость его и чрезмерную, страшную силу. Держит Атлант, принужденный к тому неизбежностью мощной, На голове и руках неустанных широкое небо Там, где граница земли, где певицы живут Геспериды, 520 Ибо такую судьбу ниспослал ему Зевс-промыслитель. А Прометея, на выдумки хитрого, к средней колонне В тяжких и крепких оковах Кронид привязал Громовержец И длиннокрылого выслал орла: бессмертную печень Он пожирал у титана, но за ночь она вырастала 525 Ровно настолько же, сколько орел пожирал ее за день. Сыном могучим Алкмены[83] прекраснолодыжной, Гераклом, Был тот орел умерщвлен, а сын Иапета избавлен От жесточайших страданий и тяжко-мучительной скорби — Не против воли высокоцарящего Зевса-Кронида: 530 Ибо желалось Крониду, чтоб сделалась слава Геракла Фиворожденного[84] больше еще на земле, чем дотоле; Честью великой решив отличить знаменитого сына, Гнев прекратил он, который дотоле питал к Прометею Из-за того, что тягался он в мудрости с Зевсом могучим. 535 Ибо в то время, как боги с людьми препирались в Меконе[85], Тушу большого быка Прометей многохитрый разрезал И разложил на земле, обмануть домогаясь Кронида. Жирные в кучу одну потроха отложил он и мясо, Шкурою все обернув и покрывши бычачьим желудком, 540 Белые ж кости собрал он злокозненно в кучу другую И, разместивши искусно, покрыл ослепительным жиром. Тут обратился к титану родитель бессмертных и смертных: «Сын Иапета, меж всеми владыками самый отличный! Очень неровно, мой милый, на части быка поделил ты!» 545 Так насмехался Кронид, многосведущий в знаниях вечных. И, возражая, ответил ему Прометей хитроумный, Мягко смеясь, но коварных повадок своих не забывши: «Зевс, величайший из вечноживущих богов и славнейший! Выбери то для себя, что в груди тебе дух твой укажет!» 550 Так он сказал. Но Кронид, многосведущий в знаниях вечных, Сразу узнал, догадался о хитрости. Злое замыслил Против людей он и замысел этот исполнить решился. Правой и левой рукою блистающий жир приподнял он — И рассердился душою, и гнев ворвался ему в сердце, 555 Как увидал он искусно прикрытые кости бычачьи. С этой поры поколенья людские во славу бессмертных На алтарях благовонных лишь белые кости сжигают[86]. В гневе сказал Прометею Кронид, облаков собиратель: «Сын Иапета, меж всех наиболе на выдумки хитрый! 560 Козней коварных своих, мой любезный, еще не забыл ты!» Так говорил ему Зевс, многосведущий в знаниях вечных. В сердце великом навеки обман совершённый запомнив, Силы огня неустанной решил ни за что не давать он Людям ничтожным, которые здесь на земле обитают. 565 Но обманул его вновь благороднейший сын Иапета: Неутомимый огонь он украл, издалека заметный, Спрятавши в нарфексе полом. И Зевсу, гремящему в высях, Дух уязвил тем глубоко. Разгневался милым он сердцем, Как увидал у людей свой огонь, издалека заметный. 570 Чтоб отплатить за него, изобрел для людей он несчастье: Тотчас слепил из земли знаменитый Хромец обеногий[87], Зевсов приказ исполняя, подобие девы стыдливой; Пояс на ней застегнула Афина[88], в сребристое платье Деву облекши; руками держала она покрывало 575 Ткани тончайшей, с главы ниспадавшее — диво для взоров: 576 [Голову ей увенчала богиня Паллада-Афина[89] 577 Чудным венком из цветов луговых, только-только расцветших.][90] Голову девы венцом золотым увенчала богиня. Сделал венец этот сам знаменитый Хромец обеногий 580 Ловкой рукою своей, угождая родителю Зевсу. Много на нем украшений он вырезал, — диво для взоров, — Всяких чудовищ, обильно питаемых сушей и морем. Много их тут поместил он, сияющих прелестью многой, Дивных: казалось, что живы они и что голос их слышен. 585 После того как создал он прекрасное зло вместо блага, Деву привел он, где боги другие с людьми находились, — Гордую блеском нарядов Афины могучеотцовной. Диву бессмертные боги далися и смертные люди, Как увидали приманку искусную, гибель для смертных. 590 [Вот от нее и пошла слабосильная женщин порода.][91] 591 Женщин губительный род от нее на земле происходит. Нам на великое горе они меж мужчин обитают, В бедности горькой не спутницы — спутницы только в богатстве. Так же вот точно в покрытых ульях хлопотливые пчелы 595 Трутней усердно питают, хоть пользы от них и не видят; Пчелы с утра и до ночи, покуда не скроется солнце, Изо дня в день суетятся и белые соты выводят; Те же все время внутри остаются под крышею улья И пожинают чужие труды в ненасытный желудок. 600 Так же высокогремящим Кронидом, на горе мужчинам, Посланы женщины в мир, причастницы дел нехороших. Но и другую еще он беду сотворил вместо блага: Кто-нибудь брака и женских вредительных дел избегает И не желает жениться: приходит печальная старость — 605 И остается старик без ухода! А если богат он, То получает наследство какой-нибудь родственник дальний! Если же в браке кому и счастливый достанется жребий, Если жена попадется ему сообразно желаньям, Все же немедленно зло начинает с добром состязаться 610 Без передышки. А если жену из породы зловредной Он от судьбы получил, то в груди его душу и сердце Тяжкая скорбь наполняет. И нет от беды избавленья![92] Не обойдет, не обманет никто многомудрого Зевса! Сам Иапетионид[93] Прометей, благодетель великий, 615 Тяжкого гнева его не избег. Как разумен он ни был, Все же хотел не хотел — а попал в неразрывные узы.

Война богов с титанами.

Ко Бриарею[94], и Котту, и Гиесу с первого взгляда В сердце родитель почуял вражду[95] и в оковы их ввергнул, Мужеству гордому, виду и росту сынов удивляясь. 620 В недрах широкодорожной земли поселил их родитель. Горестно жизнь проводили они глубоко под землею, Возле границы пространной земли, у предельного края, С долгой и тяжкою скорбью в душе, в жесточайших страданьях. Всех их, однако, Кронид и другие бессмертные боги, 625 Реей прекрасноволосой рожденные на свет от Крона, Вывели снова на землю, совета послушавшись Геи: Точно она предсказала, что с помощью тех великанов Полную боги победу получат и громкую славу. Ибо уж долгое время сражалися друг против друга 630 В ярых, могучих боях, с напряжением, ранящим душу, Боги-Титаны и боги, рожденные на свет от Крона: Славные боги-Титаны — с Офрийской горы[96] высочайшей, Боги, рожденные Реей прекрасноволосой от Крона, Всяких податели благ, — с вершин многоснежных Олимпа. 635 Гневом, душе причиняющим боль, пламенея друг к другу, Десять уж лет непрерывно они меж собою сражались, А разрешенья тяжелой вражды иль ее окончанья Не приходило, и не было видно конца межусобью. Вызволив тех великанов могучих, подали им боги 640 Нектар с амвросией — пищу, которой питаются сами. И преисполнилось сердце у каждого смелостью мощной. [После того как[97] амвросией с нектаром те напитались,] Слово родитель мужей и богов обратил к великанам: «Слушайте, славные чада, рожденные Геей с Ураном! 645 Слово скажу я, какое душа мне в груди приказала. Очень уж долгое время, сражаясь друг против друга, Бьемся мы все эти дни непрерывно за власть и победу, — Боги-Титаны и мы, рожденные на свет от Крона. Встаньте навстречу Титанам, в жестоком бою покажите 650 Страшную силу свою и свои необорные руки. Вспомните нашу любовь к вам, припомните, сколько страданий Вы претерпели, пока мы вам тягостных уз не расторгли И из подземного мрака сырого не вывели на свет». Так он сказал. И ответил тотчас ему Котт безупречный: 655 «Мало, божественный, нового нам говоришь ты: и сами Ведаем мы, что и духом и мыслью ты всех превосходишь, Злое проклятие разве не ты отвратил от бессмертных? И не твоим ли советом из тьмы преисподней обратно Возвращены мы сюда из оков беспощадных и тяжких, 660 Вынесши столько великих мучений, владыка, сын Крона! Ныне разумною мыслью, с внимательным духом тотчас же Выступим мы на защиту владычества вашего в мире И беспощадной, ужасной войною пойдем на Титанов». Так он сказал. И одобрили, слово его услыхавши, 665 Боги, податели благ. И войны возжелали их души Пламенней даже, чем раньше. Убийственный бой возбудили Все они в этот же день — мужчины, равно как и жены, — Боги-Титаны и те, что от Крона родились, а также Те, что на свет из Эреба при помощи Зевсовой вышли, — 670 Мощные, ужас на всех наводящие, силы чрезмерной. Целою сотней чудовищных рук размахивал каждый Около плеч многомощных, меж плеч же у тех великанов По пятьдесят поднималось голов из туловищ крепких. Вышли навстречу Титанам они для жестокого боя, 675 В каждой из рук многомощных держа по скале крутобокой. Также Титаны с своей стороны укрепили фаланги С бодрой душою. И подвиги силы и рук проявили Оба врага. Заревело ужасно безбрежное море, Глухо земля застонала, широкое ахнуло небо 680 И содрогнулось; великий Олимп задрожал до подножья От ужасающей схватки. Тяжелое почвы дрожанье, Ног топотанье глухое и свист от могучих метаний Недр глубочайших достигли окутанной тьмой преисподней. Так они друг против друга метали стенящие стрелы. 685 Тех и других голоса доносились до звездного неба. Криком себя ободряя, сходилися боги на битву. Сдерживать мощного духа не стал уже Зевс, но тотчас же Мужеством сердце его преисполнилось, всю свою силу Он проявил. И немедленно, с неба, а также с Олимпа 690 Молнии сыпля, пошел Громовержец-владыка. Перуны, Полные блеска и грома, из мощной руки полетели Часто один за другим; и священное взвихрилось пламя. Жаром палимая, глухо и скорбно земля загудела, И затрещал под огнем пожирающим лес неиссчетный. 695 Почва кипела кругом. Океана кипели теченья И многошумное море. Титанов подземных жестокий Жар охватил, и дошло до эфира священного пламя Жгучее. Как бы кто ни был силен, но глаза ослепляли Каждому яркие взблески перунов летящих и молний. 700 Жаром ужасным объят был Хаос. И когда бы увидел Все это кто-нибудь глазом иль ухом бы шум тот услышал, Всякий, наверно, сказал бы, что небо широкое сверху Наземь обрушилось, — ибо с подобным же грохотом страшным Небо упало б на землю, ее на куски разбивая, — 705 Столь оглушительный шум поднялся от божественной схватки. С ревом от ветра крутилася пыль, и земля содрогалась; Полные грома и блеска, летели на землю перуны, Стрелы великого Зевса. Из гущи бойцов разъяренных Клики неслись боевые. И шум поднялся несказанный 710 От ужасающей битвы, и мощь проявилась деяний. Жребий сраженья склонился. Но раньше, сошедшись друг с другом, Долго они и упорно сражалися в схватках могучих. В первых рядах сокрушающе-яростный бой возбудили Котт, Бриарей и душой ненасытный в сражениях Гиес. 715 Триста камней из могучих их рук полетело в Титанов Быстро один за другим, и в полете своем затенили Яркое солнце они. И Титанов отправили братья В недра широкодорожной земли и на них наложили Тяжкие узы, могучестью рук победивши надменных. 720 Подземь их сбросили столь глубоко, сколь далеко до неба, Ибо настолько от нас отстоит многосумрачный Тартар: Если бы, медную взяв наковальню, метнуть ее с неба, В девять дней и ночей до земли бы она долетела; Если бы, медную взяв наковальню, с земли ее бросить, 725 В девять же дней и ночей долетела б до Тартара тяжесть.

Описание Тартара и его обитателей.

Медной оградою Тартар кругом огорожен. В три ряда Ночь непроглядная шею ему окружает, а сверху Корни земли залегают и горько-соленого моря. Там-то под сумрачной тьмою подземною боги Титаны 730 Были сокрыты решеньем владыки бессмертных и смертных В месте угрюмом и затхлом, у края земли необъятной. Выхода нет им оттуда — его преградил Посидаон[98] Медною дверью; стена же все место вокруг обегает. [Там обитают и Котт, Бриарей большедушный и Гиес, 735 Верные стражи владыки, эгидодержавного Зевса. Там и от темной земли, и от Тартара, скрытого в мраке, И от бесплодной пучины морской, и от звездного неба Все залегают один за другим и концы и начала, Страшные, мрачные. Даже и боги пред ними трепещут. 740 Бездна великая. Тот, кто вошел бы туда чрез ворота, Дна не достиг бы той бездны в течение целого года: Ярые вихри своим дуновеньем его подхватили б, Стали б швырять и туда и сюда. Даже боги боятся Этого дива. Жилища ужасные сумрачной Ночи 745 Там расположены, густо одетые черным туманом.][99] Сын Иапета[100] пред ними бескрайне широкое небо На голове и на дланях, не зная усталости, держит В месте, где с Ночью встречается День: чрез высокий ступая Медный порог, меж собою они перебросятся словом — 750 И разойдутся; один поспешает наружу, другой же Внутрь в это время нисходит: совместно обоих не видит Дом никогда их под кровлей своею, но вечно вне дома Землю обходит один, а другой остается в жилище И ожидает прихода его, чтоб в дорогу пуститься. 755 К людям на землю приходит один с многовидящим светом, С братом Смерти, со Сном на руках, приходит другая — Гибель несущая Ночь, туманом одетая мрачным. Там же имеют дома сыновья многосумрачной Ночи, Сон со Смертью — ужасные боги. Лучами своими 760 Ярко сияющий Гелий на них никогда не взирает, Всходит ли на небо он иль обратно спускается с неба. Первый из них по земле и широкой поверхности моря Ходит спокойно и тихо и к людям весьма благосклонен. Но у другой из железа душа и в груди беспощадной — 765 Истинно медное сердце. Кого из людей она схватит, Тех не отпустит назад. И богам она всем ненавистна. Там же стоят невдали многозвонкие гулкие домы Мощного бога Аида и Персефонеи[101] ужасной. Сторожем пес беспощадный[102] и страшный сидит перед входом. 770 С злою, коварной повадкой: встречает он всех приходящих, Мягко виляя хвостом, шевеля добродушно ушами. Выйти ж назад никому не дает, но, наметясь, хватает И пожирает, кто только попробует царство покинуть Мощного бога Аида и Персефонеи ужасной. 775 Там обитает богиня, будящая ужас в бессмертных, Страшная Стикс — Океана, текущего кругообразно, Старшая дочь. Вдалеке от бессмертных живет она в доме, Скалы нависли над домом. Вокруг же повсюду колонны Из серебра, и на них высоко он вздымается к небу. 780 Быстрая на ноги дочерь Фавманта Ирида лишь редко С вестью примчится сюда по хребту широчайшему моря. Если раздоры и спор начинаются между бессмертных, Если солжет кто-нибудь из богов, на Олимпе живущих, С кружкою шлет золотою отец-молневержец Ириду, 785 Чтобы для клятвы великой богов принесла издалека Многоименную[103] воду холодную, что из высокой И недоступной струится скалы. Под землею пространной Долго она из священной реки протекает средь ночи, Как океанский рукав. Десятая часть ей досталась: 790 Девять частей всей воды вкруг земли и широкого моря В водоворотах серебряных вьется и в море впадает[104]. Эта ж одна из скалы вытекает, на горе бессмертным. Если, свершив той водой возлияние, ложною клятвой Кто из богов поклянется, живущих на снежном Олимпе, 795 Тот бездыханным лежит в продолжение целого года. Не приближается к пище — к амвросии с нектаром сладким, Но без дыханья и речи лежит на разостланном ложе. Сон непробудный, тяжелый и злой, его душу объемлет. Медленный год протечет — и болезнь прекращается эта. 800 Но за одною бедою другая является следом: Девять он лет вдалеке от бессмертных богов обитает, Ни на собрания, ни на пиры никогда к ним не ходит. Девять лет напролет. На десятый же год начинает Вновь посещать он собранья богов, на Олимпе живущих. 805 Так-то вот клясться богами положено ненарушимой Стиксовой древней водою, текущей меж скал каменистых. Там и от темной земли, и от Тартара, скрытого в мраке, И от бесплодной пучины морской, и от звездного неба Все залегают один за другим и концы и начала — 810 Страшные, мрачные; даже и боги пред ними трепещут. Там же — ворота из мрамора, медный порог самородный, Неколебимый, в земле широко утвержденный корнями. Перед воротами теми снаружи, вдали от бессмертных, Боги-Титаны живут, за Хаосом, угрюмым и темным. 815 Там же, от них невдали, в глубочайших местах Океана, В крепких жилищах помощники славные Зевса-владыки, Котт и Гиес живут. Бриарея ж могучего сделал Зятем своим Колебатель земли протяженногремящий. Кимополею отдав ему в жены, любезную дочерь.

Сражение Зевса с Тифоеем; потомство Тифоея.

820 После того как Титанов прогнал уже с неба Кронион, Младшего между детьми, Тифоея, Земля-великанша На свет родила, отдавшись объятиям Тартара страстным. Силою были и жаждой деяний исполнены руки Мощного бога, не знал он усталости ног; над плечами 825 Сотня голов поднималась ужасного змея-дракона. В воздухе темные жала мелькали. Глаза под бровями Пламенем ярким горели на главах змеиных огромных. [Взглянет любой головою — и пламя из глаз ее брызнет.][105] Глотки же всех этих страшных голов голоса испускали 830 Невыразимые, самые разные: то раздавался Голос, понятный бессмертным богам, а за этим как будто Яростный бык многомощный ревел оглушительным ревом; То вдруг рыканье льва доносилось, бесстрашного духом, То, к удивлению, стая собак заливалася лаем, 835 Или же свист вырывался, в горах отдаваяся эхом. И совершилось бы в этот же день невозвратное дело, Стал бы владыкою он над людьми и богами Олимпа, Если б остро не удумал отец и бессмертных и смертных. Загрохотал он могуче и глухо, повсюду ответно 840 Страшно земля зазвучала, и небо широкое сверху, И Океана теченья, и море, и Тартар подземный. Тяжко великий Олимп под ногами бессмертными вздрогнул, Только лишь с места Кронид поднялся. И земля застонала. Жаром сплошным отовсюду и молния с громом, и пламя 845 Чудища злого объяли фиалково-темное море. 846 [И ураганные ветры, и полные молний перуны.][106] Все вкруг бойцов закипело — и почва, и море, и небо. С ревом огромные волны от яростной схватки бессмертных Бились вокруг берегов, и тряслася земля непрерывно. 850 В страхе Аид задрожал, повелитель ушедших из жизни, Затрепетали Титаны под Тартаром около Крона От непрерывного шума и страшного грохота битвы. Зевс же владыка, свой гнев распалив, за оружье схватился — За грозовые перуны свои, за молнию с громом. 855 На ноги быстро вскочивши, ударил он громом с Олимпа, Страшные головы сразу спалил у чудовища злого. И укротил его Зевс, полосуя ударами молний. Тот ослабел и упал. Застонала Земля-великанша. После того как низвергнул перуном его Громовержец, 860 Пламя владыки того из лесистых забило расселин Этны, скалистой горы[107]. Загорелась Земля-великанша От несказанной жары и, как олово, плавиться стала — В тигле широком — умело нагретое юношей ловким. Так же совсем и железо — крепчайшее между металлов, — 865 В горных долинах лесистых огнем укрощенное жарким, Плавится в почве священной под ловкой рукою Гефеста. Так-то вот плавиться стала Земля от ужасного жара. Пасмурно в Тартар широкий Кронид Тифоея забросил. Влагу несущие ветры пошли от того Тифоея, 870 Все, кроме Нота, Борея и белого ветра Зефира: Эти — из рода богов и для смертных великая польза, Ветры же прочие все — пустовеи, и без толку дуют. Сверху они упадают на мглисто-туманное море, Вихрями злыми крутясь, на великую пагубу людям; 875 Дуют туда и сюда, корабли во все стороны гонят И мореходчиков губят. И нет от несчастья защиты Людям, которых те ветры ужасные в море застигнут. Дуют другие из них на цветущей земле беспредельной И разоряют прелестные нивы людей земнородных, 880 Пылью обильною их заполняя и тяжким смятеньем.

Утверждение власти Зевса.

После того как окончили труд свой блаженные боги И в состязанье за власть и почет одолели Титанов, Громогремящему Зевсу, совету Земли повинуясь, Стать предложили они над богами царем и владыкой. 885 Он же уделы им роздал, какой для кого полагался[108].

Браки Зевса с богинями и их потомство.

Сделалась первою Зевса супругой Метида-Премудрость; Больше всего она знает меж всеми людьми и богами. Но лишь пора ей пришла синеокую деву-Афину На свет родить, как хитро и искусно ей ум затуманил 890 Льстивою речью Кронид и себе ее в чрево отправил[109], Следуя хитрым Земли уговорам и Неба-Урана. Так они сделать его научили, чтоб между бессмертных Царская власть не досталась другому кому вместо Зевса. Ибо премудрых детей предназначено было родить ей — 895 Деву-Афину сперва, синеокую Тритогенею[110], Равную силой и мудрым советом отцу Громовержцу; После ж Афины еще предстояло родить ей и сына — С сердцем сверхмощным, владыку богов и мужей земнородных. Раньше, однако, себе ее в чрево Кронион отправил, 900 Дабы ему сообщала она, что зло и что благо. Зевс же второю Фемиду блестящую взял себе в жены. И родила она Ор[111] — Евномию, Дику, Ирену (Пышные нивы людей земнородных они охраняют), Также и Мойр, наиболе почтенных всемудрым Кронидом. 905 Трое всего их: Клофо[112] и Лахесис с Атропос. Смертным Людям они посылают и доброе все и плохое. Трех ему розовощеких Харит родила Евринома[113], Славная дочь Океана с прелестным лицом. Имена их: Первой — Аглая, второй — Евфросина и третьей — Фалия. 910 Взглянут — и сладко-истомная страсть из-под век их прелестных Льется на всех, и блестят под бровями прекрасные очи. После того он на ложе взошел к многокормной Деметре, И Персефоной его белолокотной та подарила: Деву похитил Аид у нее с дозволения Зевса[114]. 915 Тотчас затем с Мнемосиной сошелся он пышноволосой. Муз родила ему та, в золотых диадемах ходящих, Девять счетом. Пиры они любят и радости песни. С Зевсом эгидодержавным в любви и Лето сочеталась. Феба[115] она родила с Артемидою стрелолюбивой; 920 Всех эти двое прелестней меж славных потомков Урана. Самой последнею Геру он сделал своею супругой. Гебой, Ареем его и Илифией[116] та подарила, Совокупившись в любви с владыкой бессмертных и смертных, Сам он родил[117] из главы синеокую Тритогенею, 925 Неодолимую, страшную, в битвы ведущую рати, Чести достойную, — милы ей войны и грохот сражений. В гневе великом на это поссорилась Гера с супругом И, не познавши любовных объятий, родила Гефеста. Между потомков Урана в художествах всех он искусней.

Потомство Посейдона, дети Ареса и Афродиты.

930 От Амфитриты и тяжкогремящего Энносигея Широкомощный, великий Тритон[118] родился, что владеет Глубью морской. Близ отца он владыки и матери милой В доме живет золотом — ужаснейший бог. Киферея Щитодробителю Аресу Страх родила и Смятенье, 935 Ужас вносящих в густые фаланги мужей-ратоборцев В битвах кровавых, совместно с Ареем, рушителем градов. Дочь родила она также Гармонию, Кадма[119] супругу.

Другие браки богов.

Майя[120], Атлантова дочерь, взошла на священное ложе К Зевсу и вестником вечных богов разрешилась, Гермесом. 940 Кадмова дочерь, Семела, в любви сочетавшись с Кронидом, Сына ему родила Диониса, несущего радость, Смертная — бога. Теперь они оба бессмертные боги. Мощную силу Геракла на свет породила Алкмена, В жаркой любви сочетавшись с Кронидом, сбирающим тучи. 945 Сделал Аглаю Гефест, знаменитый хромец обеногий, Младшую между Харит, своею супругой цветущей. А Дионис златовласый Миносову[121] дочь Ариадну Русоволосую сделал своею супругой цветущей. Зевс для него даровал ей бессмертье и вечную юность. 950 Сын необорно-могучий Алкмены прекраснолодыжной, Сила Геракла, приведши к концу многостонные битвы, Сделал супругой почтенной своею на снежном Олимпе Златообутою Герой от Зевса рожденную Гебу. Дело великое между богов совершил он, блаженный, 955 Ныне ж, бесстаростным ставши навеки, живет без страданий. Кирку[122] на свет родила Океанова дочь Персеида Неутомимому Гелию, также Ээта-владыку. Царь же Ээт, лучезарного Гелия сын знаменитый, Взял себе в жены Идию, прекрасноланитную деву, 960 Дочь Океана, реки совершенной, богам повинуясь. Та же его подарила Медеей прекраснолодыжной, Силою чар Афродиты любви его страстной отдавшись. Всем вам великая слава, живущие в домах Олимпа,

* * *

Материкам, островам и соленому морю меж ними.

Новое вступление.