Помоги проекту - поделись книгой:
«Литгазета» Полякова, конечно, другая. Это издание с государственным взглядом, с широким представительством – здесь не только московская, но и провинциальная жизнь в её социальном и культурном многообразии. На страницах находится место для весьма пёстрого спектра мнений, но у газеты есть своё направление, лицо. Разумеется, издание делает команда – коллектив редакции и авторов. Но любой журналист знает: главный редактор – «водитель» газетной «машины». От его воли, способностей, подготовки, самочувствия зависит то, в какую сторону движется «автомобиль» по медийным ухабам и новостным колдобинам.
В общем, «Литгазета» Полякова отличается от предыдущего периода своей истории примерно так же, как правление Путина от «лихих» 90-х.
Конечно, к Путину есть претензии. К Полякову – тоже. Причём и «справа», и «слева». Иногда – обоснованные. Поскольку – «и на солнце есть пятна».
Тиражная газета в руках – это «мягкая сила», требующая аккуратного обращения. Именно этим можно объяснить дипломатичность, политкорректность и компромиссность некоторых редакционных тезисов. Свободный художник может себе позволить резкость и определённость высказываний, главный редактор ограничен множеством обязательств и условностей. Политика без дипломатии невозможна.
Литературный фестиваль «Библиобраз», осень 2009 года, Калининград. В большом выставочном павильоне встреча Юрия Полякова со студентами-филологами госуниверситета, старшеклассниками, преподавателями. Писатель отвечает на вопросы, говорит о том, что успешный литератор – это не обязательно продукт «массовой культуры». Приводит примеры качественной беллетристики из прошлого века. Но, конечно, не обходит вниманием и «пипы» – персонифицированные издательские проекты. Для молодых людей тезисы из нашумевшей статьи Полякова «Писатели и пипы» звучат как откровение. Оказывается, нет никакой «стихии рынка» по вытеснению серьёзной литературы из общественного сознания. А что есть? Продуманная акция, исполненная по всем правилам манипуляции общественным сознанием.
Почему же «неандертальцы вытеснили кроманьонцев»? Почему пипы одержали верх над писателями? Перечитайте Полякова – его статья совершенно актуальна, хотя много воды утекло со времени её опубликования! Автор попал в яблочко. И, вскрыв причины, взялся за планомерную борьбу по санации литпространства. Помогая писателям из провинции, последовательно критикуя наш «жёлтый» (а временами и «жовто-бла-китный») телеэкран, поддерживая талантливую молодёжь.
Многие деятели «чистого искусства» брезгуют публицистикой, надеясь обессмертить себя художественными творениями. Что ж, в добрый путь! Но кто-то должен делать и грязную работу, выгребая завалы и мусорные кучи из общественного сознания. Публицист – чернорабочий культуры. Статьи Юрия Полякова на злобу дня – дневник борьбы за национальное достоинство, государственность, внятную идеологию. Особенно показательны в этом смысле 90-е годы, время, когда в медийном пространстве доминирование либеральной идеологии было почти абсолютным. Такие работы Полякова, как «Россия накануне патриотического бума» (1993), «Почему я вдруг затосковал по советской литературе» (1993), «Грешно плевать в
Чудское озеро» (1995), «Не чуя страны» (1997), «Фабрика гроз» (1998), «Импичмент, который всегда со мной» (1999), «Россия в откате» (2003), «Ярмарка тщедушия» (2003), и многие другие – это не только подробная, весьма детализированная летопись страны, но и горячая, страстная публицистика сопротивления.
Читаем Полякова:
«Именно Б. Ельцин привёл во власть таких политических недотыкомок, как Гайдар, Бурбулис, Козырев, Немцов, Чубайс, и многих других. По их вине давно назревшие реформы были превращены в обираловку, а приватизация в грабёж».
«Вы посмотрите, допустим, на Чубайса! Человек, которому всю оставшуюся жизнь надо бы грехи замаливать и сиротам помогать, каждый раз выкатывается на экран телевизора, точно победитель какого-нибудь пивного состязания».
«А чем телевизионные разоблачения козней оппозиции сегодня отличаются от разоблачения козней мирового империализма в застойные годы? Одним: в передачах того же Н. Сванидзе ненависти к внутреннему супостату, к “красно-коричне-вым” (попросту говоря, голодным) гораздо больше, чем у достопамятного В. Зорина к врагу внешнему…»
Публицистика Полякова – наглядный урок юношеству: не надо бояться начальства и сильных мира сего. Если ты прав, если твой голос неподкупен и действительно «эхо русского народа», а не отзвук зарубежных грантов, тебя поймут и услышат на родине. Жизнь меняется только потому, что мы её меняем. Сами. Будучи хозяевами судьбы и страны.
И ещё одна встреча. 2010 год, Дальневосточный международный форум журналистов, остров Русский. В том, что известность главного редактора «Литературки» простирается от Москвы до самых до окраин, нет ничего удивительного. Другое дело – непоказное уважение со стороны читателей. В том числе и самых взыскательных из них – писателей.
Дальневосточники – народ нравный, суровый. На остров Русский (мост тогда ещё не построили, и мы шли на пароме) меня сопровождал морской офицер, поэт Владимир Тыцких. Эта романтичная переправа не только дала мне редкую возможность полюбоваться видами горячо любимого мной Владивостока, но и прислушаться к дружеской беседе двух писателей на самом краю России…
Владимир Тыцких – многолетний организатор Дней славянской письменности и культуры на Дальнем Востоке, Юрий Поляков в 2009 году возглавил оргкомитет фестиваля «Славянские традиции» в Крыму и вообще поддержал это важное начинание, ну а я с 2009 года веду сайт «Славянство. Форум славянских культур»… Ещё одно доказательство неслучайности случайных встреч! И, конечно, в «русской весне», в воссоединении Крыма с Россией, в том, что оно произошло столь просто и естественно, есть частица усилий всех, кто трудился на славянское единение. Юрий Поляков – заслуженный работник культуры автономной республики Крым…
Успешный драматург, популярный писатель, влиятельный журналист, общественный деятель, медийная фигура – думаю, никто не будет спорить, что Поляков – «литературный тяжеловес», лицо, во многом определяющее современную культурную политику в стране. Но народ любит писателя не за его влиятельность, а за книги. Из многих дарований Полякова, мне кажется, самое любимое читателем – дарование сатирическое. Ирония без глумления – редкий талант в отечественных пенатах. (Вспомним многолетнее телевизионное облучалово страны пошлыми «юмористами». Может ли народ после таких экспериментов над общественным сознанием сохранить самообладание?!)
В жизни Поляков – человек серьёзный, в книгах – хулиган. Перечитайте его роман «Козлёнок в молоке» о надувании мыльных литературных пузырей – эту энциклопедию «смутного времени» с множеством узнаваемых деталей и социальных типов. Дело Салтыкова-Щедрина живёт и побеждает!
Известно, что у настоящего писателя можно найти ответы практически на все вопросы бытия. Жизненно-литературная программа Полякова определена давно, и, надо отдать должное, он её последовательно выполняет. Что ж, не будем ему мешать! (Сам Поляков, между прочим, многим помог, в том числе и автору этих строк.) Лучше не скажем, поэтому просто повторим вслед за автором: «По большому счёту, писатель – всего лишь карандаш, которым эпоха выводит необходимые ей слова. Ты можешь ощущать себя охренительным демиургом, замыкаться в замок из слоновой и даже мамонтовой кости, но именно эпоха “затачивает” тебя, условно говоря, с красного или синего конца и, помусолив, утыкает в чистый лист бумаги. Твоя задача – не сломаться под её нажимом».
Анатолий Пшеничный
Юрий Поляков
…А где нормальные фамилии –
Как будто ужасов кино:
Кругом чубайсы в изобилии
И черномырдиных полно!
Всё сосковцы перед шахраями –
Перекрестись и будь таков!..
Но есть пока что и по правилам:
Вот друг мой – Юра Поляков…
Юра Поляков – мой давний товарищ и собрат по «молодёжной поэтической сборной» – рано и заслуженно стал «большим известным писателем». Уже тогда – в далёкие 80-е годы, на самых разных «совещаниях молодых» – и всесоюзных, и московских – этот парень был заметнее всех нас не только своей статной фигурой, но и врождённым умением спокойно и обстоятельно отстаивать свои позиции. Почему-то у меня, сына фронтовика, начинавшего свою поэтическую стезю с военной тематики, образ Юры Полякова после его участия в наших литературных баталиях ассоциировался со спокойным и уверенным в себе пулемётчиком в окопе: такого с наскока не пройдёшь и танком не переедешь. И главное – Поляков мало говорил о себе, но всегда готов был поддержать тех своих литературных собратьев, в чьих стихах и прозе он точно и зорко видел настоящую литературу. Потому что сам был настоящим. Потому что только настоящие не завидуют своим литературным сверстникам, читают не только «себя любимого», но и книги своих сотоварищей, искренне радуясь их творческим удачам. Это сейчас, в русский «ледниковый писательский период», когда наши творческие союзы затоплены толпами людей, которые «не писать не могут и писать не могут», сериями выпускающими свои «произведения» толщиной в соответствии с собственными кошельками – не найти среди этих «писателей» читателей себе подобных и почитателей настоящей литературы, пусть не так «сладко» изданной, но всё же не раздавленной тоннами «блестящей обложками» макулатуры. А Юра, издавший тогда замечательные поэтические сборники («Время прибытия», «История любви»), будучи редактором славного и выжившего во многом благодаря ему «Московского литератора», публиковал и пропагандировал стихи тех своих сверстников, в которых видел продолжение большой русской поэзии: Николая Дмитриева, Татьяну Реброву, Геннадия Красникова, Лидию Григорьеву и многих других, в разной степени оправдавших его прогнозы…
Мне кажется, Юрий Поляков никогда не делил настоящую литературу на жанры. Поэзия, проза, драматургия, критика воспринимаются им как единый творческий взаимосвязанный процесс, различающийся только способом выражения писательского замысла, глубиной выдоха творческой энергии и размерами изображаемого полотна. Его переход к созданию прозаических произведений был естественен и логичен. Жизненный опыт, как постоянно работающий компрессор, давил на душу и сердце – поэтических размеров не хватало для полного выдоха. А сказать хотелось о многом. И сказать по формуле из одного замечательного советского фильма: «Я тебе правду скажу, только ты не обижайся…». Тебе – это Родине, стране, где правда воспринималась тогда как «несогласие с генеральной линией…».
Появились «ЧП районного масштаба» и «Сто дней до приказа» – дерзкие своим правдивым спокойствием повести, выверенные собственным опытом армейской и комсомольской жизни. И это была не просто литература, это были неудобные для власти вопросы, поставленные ребром и требующие ответа. Написанные не крикливым диссидентствующим «городским сумасшедшим», а патриотом своей страны, талантливым писателем нового поколения. Тогда многие из нас, дружившие с Юрой, слегка вздрогнули за его будущее. Но образ спокойного бойца с пулемётом в окопе оказался вполне реалистичным. Танки не прошли, атаки захлебнулись (а было их немерено). Юра Поляков выстоял и навсегда вышел из окопа. Одна за другой выходили книги, которые сразу же становились жизненно необходимыми даже тем, кто читать отвык, но думать не разучился. Начались съёмки фильмов, постановки спектаклей. Русская литература не остановила своё необходимое Отечеству и народу движение.
Писатель Юрий Поляков никогда не подстраивался под потребности власти, общества, истории. Ни одной конъюнктурной книги в его библиографии! И это при том, что все его повести – о самом насущном, сегодняшнем, близком и понятном всем, живущим с ним в одном времени и пространстве. Он просто жил и живёт среди своего народа, будучи его кровной частичкой. Но не всякому человеку Господом нашим дано сказать за всех о том, о чём думает каждый, но не может выразить это так, как может сделать это талантливый и одновременно смелый писатель: образно, ярко, доступно – так, «чтобы даже генерал понял». Талант и душевные человеческие качества Юрия Михайловича Полякова востребованы сегодня и во власти, и в обществе, и в литературе. «Врождённый порок» человеческой справедливости и писательской ответственности и сегодня не даёт ему – главному редактору главной российской писательской газеты, члену самых серьёзных общественных организаций нашей страны – права на сытое и равнодушное «пребывание в должностях». «Шестьдесят не девяносто – время есть ещё для роста!» У него и у нас – его читателей и друзей – всё впереди!
2014 г.
Сергей Шаргунов
Поле Полякова
Вспоминаю, как летали с Поляковым в Киев, к Табачнику, тогда министру образования, защитнику русского языка. Обстоятельная дискуссия, неторопливые чаепития. Жёлто-осен-ний свет над красивым городом. Мягкость разговоров. Украина, казалось, отдышалась после площадных страстей. Ужин в ресторанчике, стилизованном под мазанку. Поляков, своим спокойствием органично вписанный в антураж, компанию, даже время года. Прошло немного времени – пламя, стрельба, кровь, ярость…
Можно ли это было предсказать? Наверняка. Вот и Поляков тогда говорил о глубине раскола между странами, коварстве исторического времени и о том, как мало убеждённых весомых сил, настроенных на союз с Россией. Но дело не в предсказаниях. Дело просто в том, что, едва я собрался написать о Полякове, почему-то вспомнилась та осенняя поездка и та белостенная хата с грубым деревянным столом, заставленным закусками. А почему?
Может, потому что обманчивое благодушие золотистого Киева, через несколько шагов подхваченного и унесённого чёрнокрасной стихией, в моем подсознании слилось именно с ним, с Ю.М. Поляковым, чья консервативная основательность – лишь первая часть его литературы и публичного образа, степенный пролог к чему-то совсем другому – всё опрокидывающему вихрю. Поляковский ироничный прищур, закатные ироничные лучи ещё мирного Киева, точная земная ирония поляковской прозы – всё это щели, за которыми мечется пожар.
В жизни Поляков чуть лукавый, чуть смущённый, чуть надменный. Он часто выглядит закрытым, обычно спокоен, даже вальяжен, но ощущается его взрывчатость.
Так и в его книгах – за мастерски отделанным текстом вынашивается взрыв, и вот – случается, превращая будничных людей в безумцев, а скучные житейские реалии в полнейший абсурд.
И вот ещё. О чём бы Поляков ни писал – и сколь бы ни был в прозе жизнелюбив, – всякая страница пропитана горечью по поводу человеческого несовершенства. Фирменная ирония всякий раз маскирует потрясение драмой человеческого существования. Тайная горечь не сводится к ущербности социума и даже к понятным первопричинам (любой грешен, смертен и так далее), здесь есть что-то иррациональное, связанное с загадкой искусства. Поляков избывает горечь через безжалостную насмешку, в которой фатализм природного поэта, настойчиво провоцирующего дуэль со всем родом людским и отдельными его представителями всех поколений и станов.
Однако тут не ледяная поза гордеца-одиночки: герой Полякова непрестанно «ищет человека», очаровываясь и разочаровываясь, язвительный прежде всего к самому себе. Поэтому-то род людской отвечает автору симпатией – читателей много, книги издаются крутыми тиражами и постоянно допечатываются. И больше того, странно, но в книгах Полякова яд нигилизма в конечном итоге оказывается жизнеутверждающим.
Видимо, так получается потому, что у Полякова есть и кое-что другое, пожалуй ставшее приёмом, превращающим книгу в удачу. Вслед за смутой наступает очищение. То и дело «проза жизни», густая, подробно и точно прописанная, порой совсем неприглядная, достигнув гротескного предела, сменяется тонким, «светлей лазури», лиризмом.
Лиризм, в котором так много недосказанности и застенчивости…
Между прочим, Юрий Поляков начинал как поэт, и поэт хороший. Его первая книга стихов «Время прибытия» 1979 года у меня на книжной полке.
Если упростить и попытаться назвать главное, что привлекает в Полякове, я бы перечислил так: смелая и точная сатира; бодрый яркий язык, остроумные метафоры; умение высказывать просто и изящно серьёзные суждения; эротизм, любовные коллизии, живописание близких каждому историй легкокрылой страсти и жестоких разочарований. И, наконец, Поляков читается на одном дыхании. Как будто смотришь увлекательный фильм.
«Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба» вышли с задержкой в несколько лет, только с перестройкой, стали знаковыми для эпохи, но если перечитать, остаются актуальными и сегодня, правда, нынешние реалии во многом бедовее и бредовее.
Всё-таки корни имеют значение (Поляков, как известно, родился в рабочей семье и испытал немало). Знание и понимание «народной среды», её забот, страданий и праздников не подделаешь, подлинность материала в литературе всегда чувствуется, и это тоже причина симпатии к Полякову широкого читателя.
А особенно я люблю повесть «Работа над ошибками», кстати во многом предвосхитившую «Географ глобус пропил» Алексея Иванова. Здесь и всегдашняя поляковская откровенность в изображении внутренних движений людей и их поступков, и социальный слепок школьных нравов, но главное – именно в этой повести так много свежего растерянного лиризма.
Роман «Козлёнок в молоке», дико смешной и увлекательный, оказался убийственно точен. Фантасмагория «приключений самозванца» находит ежедневное подтверждение в литературных и общественных реалиях. «Симулякры» стали массовым явлением. С распространением интернета возможность из пустоты надувать авторитет превратилась прямо-таки в необходимость.
Мне нравятся «Небо падших», «Замыслил я побег…», «Грибной царь», пьесы. Но отдельно хотелось бы сказать о трилогии «Гипсовый трубач».
Роман не просто кинематографичен – закручен вокруг сочинения киносценария режиссёром Жарыниным и литератором Кокотовым. В книге все подряд рассказывают притчи и травят байки. Многослойность составляет именно многоголосица: говорят женщины, мужчины, древние старики, бизнесмены, киллеры, неудачники и олигархи, бывшие одноклассники и брошенные жёны, второстепенные и пятистепенные персонажи. У каждого своя занимательная история, которая становится очередной главой. Автор умело проводит читателя вслед за собой через этот пёстрый поток имён и фабул.
Кроме того, что сюжеты головокружительны, это, как всегда у Полякова, сборник афористичных и острых фраз. Нет пустот, лишних слов и предложений, зато множество неожиданных образов. «Жена свинцовым шагом подошла к мужу, взяла его под руку, и они пошли, напоминая двух конвоиров, ведущих друг друга на расстрел…»
Поляков пишет о мерзости действительности, о подлости человеческой натуры, но всё перетекает в очевидный плюс, солнечное приятие жизни, здоровое обаяние. Эта проза подчас напоминает Рабле с его похотливыми и чудесными гигантами. Вакхическое упоение дарами природы…
Показывая, как кругом совсем плохо, он странным образом вселяет оптимизм, даёт выход. Сложно сказать, за счет чёго. Вероятно, за счёт правдивости и витальности. Мнимые цитаты из французского поэта Сен-Жон Перса позволяют, быть может, найти ключ к самому автору. «Жизнь, как заметил неутомимый Сен-Жон Перс, – трагедия, сочинённая комедиографом. Только большим художникам удаётся передать эту глумливую странность бытия. Обычно или зубоскалят, или рыдают. Настоящее искусство – плачущая улыбка».
Юрия Полякова – безусловно, самобытное явление современной отечественной словесности – на протяжении многих лет пытались игнорировать премии, финансируемые крупным бизнесом. Впрочем, он находится на том уровне читательского признания, когда над премиями может посмеиваться, а его отсутствие в том или ином шорт-листе – это лишь повод усомниться в адекватности той или иной «культурной инстанции».
Очевидно, что замалчивание или принижение Полякова – как правило, месть за талант, помноженный на прямоту, за консерватизм его «Литературной газеты», за здоровое сочетание вольномыслия и государственничества, всегда отличавшее большого русского писателя.
Поляков сам по себе. Он и один воин на просторном разнотравном поле литературы.
Творчество
Владимир Куницын
Феномен Юрия Полякова
В 1978 году в гостиной Центрального дома литераторов происходило знакомство с творчеством трёх молодых поэтов – Елены Матусовской, Лидии Григорьевой и Юрия Полякова. Помню экспрессивные, страстные, напористые строчки Григорьевой, изысканные, мудро-печальные и тонко сплетённые стихи Лены Матусовской (к огромному сожалению, так рано ушедшей из жизни).
Было любопытно, что сможет в этом своеобразном поэтическом турнире только что вернувшийся из армии, совсем ещё молодой паренёк. Глядя на его по-солдатски подтянутую фигуру, простую причёску и застенчивый вид, как-то мало верилось, что ему удастся противостоять уже искушённым в эстетических вопросах поэтессам.
И что же? Поляков и в самом деле прочитал очень простые, какие-то беспомощно открытые по форме стихи, но в них была неожиданность – они были отнюдь не банальны по мысли, и в них ясно чувствовался не умозрительный, а реально освоенный духовный опыт.
Когда мы, несколько человек, собравшихся «на Елену Матусовскую», вышли на улицу и, заметив, что она притихла, стали несколько фальшиво уверять её в победе, она остановилась и задумчиво сказала: «Нет, в этом мальчике есть что-то настоящее, и стихи его лучше».
А потом началось уверенное и всё ускоряющееся восхождение Юрия Полякова на литературный Олимп. Казалось, что кто-то подсадил его на счастливый эскалатор. То тут, то там я слышал его имя, он становился известным, и, наконец, к концу восьмидесятых его обняла настоящая слава. Названия его повестей стали нарицательными, от «ЧП» до «Апофегея». Прокатились по кинотеатрам экранизации, пошли дискуссии и обсуждения. Читатель признал Юрия Полякова. Признал и, кажется, полюбил.
Но не тут-то было с профессионалами, а особенно с профессиональной, маститой, престижной критикой. Она молчала и, более того, молчала с какой-то полупренебрежительной улыбкой. Даже и не разбираясь в предмете, она скептически не доверяла всеобщему успеху поляковских повестей, подозревая в самой очевидности этого успеха некий каверзный подвох со стороны удачливого автора. Невнятно, но поползло по критическим кулуарам прилипчивое словечко – «конъюнктурщик». Полякова заподозрили в ловком подыгрывании толпе и не менее ловком умении чувствовать «жареную» тему. Наша элитарная критика не приняла его всерьёз.
Каюсь, что и меня как критика долгое время смущал шумный успех его прозаических вещей. Мне казалось – ну что же писать о человеке, у которого и так всё великолепно складывается, когда столько талантливой, но трудно пробивающейся к читателю молодёжи? С другой стороны, эта некая чванливость нашей литературной элиты, думается, проистекает из недоверия к эстетическим вкусам широкого читателя, почти кастовой привычки узурпировать право окончательной оценки, и если эта оценка расходится с мнением читателей, как бы много их ни было, то, по мнению касты, тем хуже для самого читателя.
Хорошо ли, плохо, но я не придерживаюсь этого кастового принципа, и для меня всегда было важно, как читают писателей. И если читают много и взахлёб, то почему? И кто виноват в этом «безобразии» – автор или публика?
Не так давно я попал на творческий вечер Юрия Полякова. Шёл я на него с долей скепсиса – кто сегодня ходит на встречи с современными писателями? Даже самые громкие имена собирают полузалы. Но меня ждал сюрприз. Большой зал в ЦДЛ
был набит битком. С живейшим интересом внимали люди тому, что говорил со сцены писатель Поляков, а поскольку я заглянул в этот зал перед окончанием встречи, обмануться в настроении публики было невозможно. Более тысячи экземпляров книжки Юрия Полякова были буквально расхватаны в считаные минуты перед самим вечером. Ничего не скажешь, это впечатляло. А если учесть, что книжный голод фактически кончился, если вспомнить, какое великолепное созвездие писательских имён стало за последние шесть лет доступно практически любому, если вспомнить, как затоварен нынче книжный рынок… Короче говоря, окончательно вызрело желание понять причину столь явного читательского успеха Юрия Полякова, понять, за что любит и ценит публика этого автора, в тридцать семь лет выпустившего двухтомник своих избранных произведений – кстати, тоже своеобразный феномен в нашей литературе. Итак, в путь…
Юрий Поляков – интеллигент в первом поколении, хотя, зная его сегодняшнего, в это трудно поверить. Кажется, этот человек стремительно сделал сам себя, не в первый раз подтверждая ту истину, что талантливый русский, если он не лежит на печке, а имеет вкус к работе, способен на огромные рывки в своём развитии.
Юрий Михайлович родился в 1954 году в Москве в семье рабочих и до шестнадцати лет имел возможность вникать во все многообразные радости заводского общежития. Думаю, этот факт в его биографии оказал мощное влияние на последующую творческую жизнь. Кто прошёл через коммунальный рай, тот по себе знает, что уж чему-чему, а умению постоять за себя он учит. Жизнестойкость и врождённая наблюдательность, напитанная богатыми впечатлениями бытового коммунизма, – это уже кое-какая оснастка для предстоящих литературных заплывов.
Писательство, как известно, дело одинокое. Пока сидишь за письменным столом. Но когда готовая рукопись уже в руках… Я не знаю, с чем можно сравнить энергию, которая подчас требуется автору для того, чтобы удачно пристроить своё новорождённое дитя. Кстати сказать, энергия эта требовалась и Пушкину, и Гоголю, и Некрасову, но беда, если, кроме такой энергии, у автора почти ничего за душой и нет. Тогда вместо писателя на литературном небосклоне появляется пуленепробиваемый штурмовик. Иногда целые эскадрильи «штурмовиков» поднимаются из провинции и летят бомбить столицу с ее многочисленными журналами и издательствами. А если серьёзно, то даже и у талантливых провинциалов, непременно решивших завоевать столицу, вырабатываются некие психологические комплексы, не самым благотворным образом влияющие на их непосредственное творчество. Отрываясь от корней, питавших их талант, они, даже и добившись поначалу известного успеха, зачастую теряют себя, без остатка перевариваясь в стальном желудке беспощадного мегаполиса.
У Юрия Полякова вышло иначе. Юный отпрыск из среды гегемонов в стране гегемонии не штурмовал столицу и не вступал ни внутренне, ни внешне в противоречие с породившей его классовой структурой. Искренне впитывая всё лучшее в этой среде и аккумулируя нарастающее поэтическое волнение, он естественно прорастал через неё в среду иную, явно и тайно вожделенную всегда, при любых социальных укладах. Духовный рост так же необходим и нормален, как и физический.
Ну давайте переберём цепочку фактов из его биографии. Школа, филологический факультет педагогического института им. Крупской, работа учителем литературы в школе, армия, райком комсомола, журналистика – от корреспондента до главного редактора в газете «Московский литератор» (с 1979 по 1986 гг.). И дальше – так называемые «вольные хлеба».
А параллельно? Общественная работа в институте, первые публикации в прессе, ещё в студенчестве, комсомольская работа – секретарь комсомола Московской писательской организации. Первые книги – в 1980-м выходит сборник стихов «Время прибытия», и сразу – премия им. М. Горького за лучшую первую книгу. В 1981 году вторая книга стихов «Разговор с другом» и членство в Союзе писателей СССР. В этом же знаменательном году, без отрыва от работы в газете, защитил кандидатскую диссертацию о фронтовой поэзии (напомню – кандидату наук двадцать семь лет). Ещё книги – в 1983 году литературоведческая «Между двумя морями» и в 1985 году – сборник стихов «История любви». И ещё литературные премии – им. В. Маяковского, премия Московского комсомола, всесоюзная премия Ленинского комсомола. Избирается секретарём Союза писателей РСФСР, кандидатом в члены ЦК ВЛКСМ. И наконец – знаменитые повести: «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками», «Апофегей», вошедшие, между прочим, в школьные программы по литературе, а также «Парижская любовь Кости Гуманкова».
Успех громкий и ошеломительный. Но есть и ещё один ряд, самый важный, как мне кажется, многое объясняющий в этом феномене Юрия Полякова.
Теперь, внимательно прочитав его, я уже не нахожу его успех неожиданным. Более того, я уверен, что он логичен и закономерен. Почему?
Как уже говорилось, он не вступал в противоречие и конфликт с системой, его породившей. Наоборот, Поляков искренне искал в ней своё сыновье место. Как и большинство из нас в своё время, он простодушно поверил в святость и незыблемость идейно-нравственных координат, так активно и торжественно внедрявшихся в наше сознание всеми доступными государству средствами. Зачем сегодня отрекаться от светлой и чистой, романтической веры нашей юности! Да, мы верили в особую миссию нашей страны, мы верили, что строим подлинно справедливое общество. И сегодня, зная историческую подкладку этой веры, у меня всё равно не повернётся язык назвать эту веру слепым идиотизмом тёмных фанатов!
Наверное, из этой веры источался и комсомольский пыл Юрия Полякова, и ясный, естественный патриотизм его первых стихов, и взволнованная, сыновья благодарность к фронтовому поколению, к которому он, не знавший войны солдат, относился, судя по его стихам (а позже по диссертации о фронтовом поэте Георгии Суворове, погибшем в 1944 году), – с глубочайшим почтением. Поляков абсолютно и искренне вписывался в систему, и система не преминула приласкать своего «хорошего парнишку».
Но вот ведь парадокс – чем теснее и крепче она его обнимала, осыпая премиями, лауреатствами, публикациями, должностями, тем вернее подводила к отрезвлению. Вспомним – этот молодой человек, пробивавший себе жизненную тропу от порога рабочего общежития, входил в неё не со стороны, не с мясистой руки могущественного папаши, он прорастал, продирался через неё в её тесном чреве, барахтаясь в главных её артериях. От рождения наделённый талантом острой и умной наблюдательности, он весьма быстро – к чести его – понял, что тот огонь романтического доверия, который связывал с парадным обликом этой системы, и подлинная, нутряная жизнь системы – страшно далеки друг от друга. И, как водится, чем искреннее и сильнее первое чувство, тем стремительнее разочарование.
Да, не случайно система испокон века подозрительно косится на писателей. Сколько волка ни корми, он всё в лес смотрит. Осыпь ты его наградами или спрячь под нары, а он, глядишь, высмеет тебя же за свои лавры или подаст голос из-под нар, да на весь мир! Куда спрячешь талант и чем его купишь, если этот талант – глаза, зрение, видящее и проникающее всюду духовное око. Достоевский вернулся с каторги с «Записками из мёртвого дома», Солженицын – с романом «В круге первом». Система и боится писателя, и не может без него. Но даже и прикормленные, верно ей служившие, мстили ей правдой в посмертно оставленных, покаянно-искупающих дневниках и воспоминаниях.
Кажется, слово «диссидент» выходит сегодня из моды. И внешние, и внутренние диссиденты утратили былое различие. Кстати, есть неплохое русское слово, точно выражающее суть этого явления, – сопротивленец.
Так вот, эти бывшие диссиденты-сопротивленцы, и писатели в том числе, ставили себя как бы вне системы или над ней. Порывая или отрекаясь от этой системы, они и в творчестве своём невольно занимали как бы отстранённую позицию по отношению к той жизни, в которой, как в болезни, маялось большинство из нас. В такой отстранённости есть свои плюсы, но и большие минусы. И самый большой минус – в том, что подпольный, а затем и легальный читатель не мог не чувствовать в авторе «человека со стороны», даже если этот человек говорил о твоей жизни некую правду. Возникал невольно психологический барьер, на котором было как бы написано: «Да, ты, может быть, и прав, но ты уже не со мной, ты не рядом со мной, а потому, браток, чувствовать, что чувствую я, ты уже не можешь». И, возможно, не случайно из всей диссидентской литературы, ставшей сегодня доступной широкому читателю, не выпал в бестселлеры ни один роман. Не стал всенародно признанным ни один писатель. Задержанные книги таких прозаиков, как, скажем, М. Булгаков или А. Платонов, я к диссидентской литературе, разумеется, не отношу. Интересно и то, что когда разрешили печатать «из столов», то и тут диссидентский лагерь ничего существенного читателю предложить не смог.
Я завёл этот разговор к тому, что как раз у нашего-то бывшего комсомольского вожака и романтика, никогда диссидентом не бывшего и никогда не пытавшегося встать над системой, заначки в столе оказались. Как смекалистая игла, пройдя сквозь основные полотнища нашей социальной жизни – педагогику, армию и аппарат (пусть и комсомольский), Поляков обрёл бесценные и реальные знания о подлинном лице господствующей системы. И он разглядел её не извне, а, что очень важно, – изнутри, ещё соединяясь с нею собственными кровеносными сосудами. И потом, когда опыт осядет в первых повестях, – читатель поймёт и оценит именно это. И поверит автору как с в о е м у, а не стороннему разоблачителю.
Я бы не решился назвать то, что показал Юрий Поляков в своих произведениях об армии, комсомоле и педагогике, – инакомыслием. Скорее это взгляд нормального человека на ненормальные обстоятельства. И надо сказать, что именно в этой нормальности авторского взгляда я и прослеживаю ту мужественную эволюцию автора от удобного винтика системы до самостоятельности зрелой личности, способной отречься от навязчивого диктата социальной мифологии. И в том, что эта эволюция также была искренна, меня убеждает тот факт, что повесть Ю. Полякова «Сто дней до приказа» была написана им в 1980 году, когда автору исполнилось лишь двадцать шесть лет. Не знаю, у кого хватит смелости обвинить его в конъюнктурщине. Повесть «ЧП районного масштаба», так славно раздевшая комсомол, – в 1981 году. «Сто дней» пролежали в столе семь лет, «ЧП» – четыре года.
Насколько мне известно, у Ю. Полякова были возможности издать эти вещи за рубежом, как это делали многие в ту пору. Но он этого не сделал, и это тоже логично и тоже укладывается в русло его эволюционного пути, о котором сказано выше.
И что же? Даже с таким опозданием опубликованные, они всё равно пришлись ко времени и были первыми произведениями современной художественной литературы, возвестившими широкому читателю о неуставных отношениях в армии, дедовщине и о смертельной болезни, поразившей младшего товарища нашей славной руководящей партии. Смешно, но поначалу комсомол принялся за бока своего бывшего товарища, а затем уже вручил ему за «ЧП» премию Ленинского комсомола. И так бывает.
Журнал «Юность», кстати сказать, опубликовавший все повести Ю. Полякова, напечатал «Сто дней до приказа» в 1987 году, вскоре после того как приземлился на Красной площади небезызвестный Руст, а следом за приземлением полетели головы высшего военного командования СССР.
В этот-то смутный момент ГлавПУР ослабил свою легендарную бдительность, больше, по-видимому, приглядываясь к новому министру обороны Язову, нежели к литературным сюрпризам. Однако, как свидетельствует автор повести, министр Язов долго не мог успокоиться по поводу её, наотрез отвергая обвинения Советской армии в язвах дедовщины, которые бросала ему возмущённая открытием многоголосая читательская аудитория. Министр оказался менее убедителен, чем писатель.
Вникая в стихи Юрия Полякова, я ловлю себя на мысли, что это стихи не поэта, а прозаика Полякова. Стихи его, как я уже говорил, очень простые по форме, безыскусны, напоминают рифмованное изложение впечатлений, бытовых зарисовок, какой-то дорогой автору мысли. Это развёрнутые в поэтической форме вехи «личного опыта», как точно назвал сам поэт свой последний сборник. Но при всём том эти стихи настолько открыты по лирическому чувству, так обезоруживающе искренни, что поднимаются до поэтического факта. В конце концов, у нас так много поднаторевших в эстетических хитростях поэтов, но зачастую пробиться к душе и сердцу этих поэтов, к их истинным, человеческим ощущениям, замаскированным сложными метафорами и ритмами, столь бывает трудно, что такая распахнутая, как у Полякова, душа лирического героя иной раз кажется просто благодатью.
Ну вот, наудачу стихотворение «Что случилось, братцы?!»:
Стихотворение небольшое, но вдумайтесь, сколько в него вмещается смысла и чувства. Здесь как бы спрессована судьба тысяч и тысяч наших молодых соотечественников, безвинно погибших, даже не поняв, что они уже погибли, и никогда не узнавших, какая война началась с их гибелью. И всё же они, первые, погибли уже на войне. Душу действительно сводит судорогой боли от этого неизживаемого несчастья, от этого невинно детского вопроса – что случилось, братцы?
Я уже упоминал, как привержен был Ю. Поляков в начале своей поэтической работы к фронтовой и солдатской темам. Кстати, на этих темах, как на самом надежном тесте, можно проверять любого поэта на искренность и нравственное право вообще писать стихи. Тем более если о войне пишет молодой человек, её не знавший. Этот принцип очень точно срабатывает и в прозе. Есть уже целая литература, написанная молодыми прозаиками о Великой Отечественной, о людях, прошедших войну. Я помню блестящие рассказы В. Крупина, написанные им в конце семидесятых годов, прозу Я. Шилова,
П. Краснова и многих других. Здесь требуется особый талант человеческой и патриотической сопричастности к судьбам отцов и дедов.
Совсем в иной тональности пишет поэт о своём солдатском опыте. Но и здесь, в явной самоироничности по отношению к службе, а вернее, как бы к игре в солдаты, в войну, в которую, конечно же, не верится, автор словно бы помнит о той войне, настоящей, и с ней соизмеряет свою нынешнюю солдатскую службу.
По стихам Полякова, как по клавиатуре, можно пробежать всю его биографию и приметить все основные вехи духовного мужания. По ним, пусть и задним числом, можно догадаться об истоках его прозы, увидеть знакомые по этой прозе ситуации и бытовые сюжеты.
Поэт Ю. Поляков ещё раз убедил меня в том, как велико, как огромно значение в поэзии открытого лирического чувства. Как много искупает искренность и как она заразительна. В конце концов, я не знаю, что важнее – эстетическое наслаждение от поэзии или способность её делать читателя добрее. Разумеется, в идеале эти две ипостаси поэзии сливаются воедино.
Поделиться книгой: