Помоги проекту - поделись книгой:
Таня Каша
ДОМ НА ОДНОЙ НОГЕ
Очаг занимал почти всю стену целиком в небольшой, тесноватой кухне. Сложенный из продолговатых серых речных камней, с округлыми шершавыми боками и упирающимся в потолок дымоходом, заслонкой, напоминающей единственно уязвимый участок тела среди мощной чешуйчатой брони, в который в решающий момент битвы непременно попадает стрела героя, он был похож на забравшегося в комнату длинношеего дракона. Сказочный зверь сидел на полу, пождав под себя лапы. Длинная серая труба с кирпичной окантовкой в навершии казалась ни чем иным, как его головой. Чудовище выглядывало из зарослей вьюна, которыми, как и сам дом, была сплошь порабощена крыша, и высматривало себе обед.
Внезапно в драконьем брюхе что-то задвигалось, завозилось, и оттуда послышалось яростное сопенье. Енька испуганно поднял на маму глаза и на всякий случай сунул свой кулачок в ее теплую ладонь. Наверняка, если задаться целью, на свете можно отыскать крохотную горстку людей, которые сочли бы голодное урчание в животе у монстра добрым предзнаменованием, но этот мальчуган явно был не из их числа…
Еще вчера с кем угодно и на что угодно можно было бы спорить, что Енька — самый обыкновенный человек, живущий в самом обыкновенном месте. Недавно ему исполнилось семь, и этой осенью он, как все его сверстники, собирался отправиться в школу. Парнишка возлагал большие надежды на эту значительную перемену в своей жизни, так как хотел как можно скорее научиться разбираться в таких чрезвычайно запутанных вещах как окружающий мир и человеческие поступки. Потому что пока не всегда находил между этими явлениями легко объяснимую связь.
Сегодняшним ранним утром, например, его до глубины души потряс тот факт, что человек может на минутку выбежать во двор собственного дома, а вернуться обратно уже в дотла сгоревшую, черную от копоти квартиру. Еще более удивительным показалось, что такое ужасное событие, как пожар, в первую очередь производит на свет не команду супер-героев, готовых в первую очередь вынести из огня самое необходимое — телевизор, игровую приставку, холодильник, робота-трансформера, а бестолковую толпу соседей с открытыми ртами, бессмысленно тыкающих пальцами в полыхающий огонь.
Оказывается, это настоящее бедствие — потерять дом. Как ужасно вместе с остальными смотреть, задрав голову до боли в шее, на пылающее пламя, и при этом знать, что на самом деле это горит твоя любимая книжка, видавшие виды кубики, недоеденная шоколадка, нарисованная разноцветными мелками накануне картина, теплое одеяло, в которое так приятно завернуть замерзшие пятки, новенький школьный рюкзак, горит старая и в общем-то не такая уж и плохая, твоя собственная жизнь.
Енька не пошел вместе с мамой наверх, чтобы посмотреть, что и как, когда пожар закончился, и все разошлись. Он сидел на скамейке напротив подъезда и ковырял носком кеда землю, лихорадочно соображая, что теперь скажет пацану из соседнего дома, когда тот потребует назад свою видеокассету с фильмом про привидения. Мама плюхнулась рядом и, обняв саму себя за плечи, стала нервно раскачиваться.
— Там жить нельзя, — пробурчала она, шмыгнув носом. — По крайней мере, пока.
Енька в ответ тяжело вздохнул.
— Если только не прилетит фея и не сделает нам гипер-супер-мега-блиц-ремонт. Зато посмотри, что я нашла в почтовом ящике.
Она порылась в кармане и достала оттуда сложенный вдвое листок. На обрывке бумаги черными неровными каракулями довольно небрежно было выведено: «МОЖИТИ ПАСИЛИТИСЯ В ДОМИ СЕМЬСЕМЬСЕМЬ». Создавалось такое впечатление, что писавший был либо сильно навеселе, либо страдал тяжким врожденным недугом, принципиально не позволяющим ему ровно удерживать в руках средство письма.
— Скорее всего, это кто-то из твоих приятелей. Добрая душа, решил нас приютить, — мама горестно хмыкнула и потерла грязную щеку, — Не мешало бы парню для начала познакомиться с букварем, а, как считаешь?
Мама всегда говорила, что даже в самые трудные минуты на лице нужно сохранять улыбку. Тогда и душа быстрее оттаивает. Поэтому Енька в ответ вымученно растянул уголки рта, пытаясь изобразить присутствие духа. Она взъерошила белобрысую макушку сына и сунула письмо в наколенный карман его джинсов. А мальчик подумал, что уж кто-кто, а он уж точно написал бы все слова правильно, без ошибок, и вовсе не так коряво, но теперь нипочем не сможет этого сделать, потому что от огня не удалось спасти даже карандашный огрызок.
Так уж получилось, что обратиться в тот момент за помощью погорельцам было совершенно не к кому, и они побрели на автобусную остановку, чтобы переждать ночь. Спать не хотелось, Енька честно попробовал поуютнее устроиться на жесткой холодной деревянной лавке, он ерзал на скамейке, безуспешно пытаясь хоть как-нибудь примоститься, но ничего не выходило. Кроме того, стоило мальчику закрыть глаза, как перед его мысленным взором тут же начинали плясать языки пламени, и делалось жутко. Прохожие, удивленно оглядываясь на двух перепачканных сажей, усталых людей: молодую женщину и худого светловолосого парнишку, шли по своим делам, спеша поскорее завершить еще один прожитый день. И только этим двоим совсем некуда и незачем было торопиться.
— Вообрази, что будет, если я в таком виде завтра заявлюсь на работу! — усмехнулась мама, поджимая под себя ноги, и Енька улыбнулся в ответ, представив, как все работники маминой конторы шарахаются при виде такой чумазой сотрудницы с растрепанными волосами, в клетчатой рубашке и грязных джинсах, невозмутимо усаживающейся на свое рабочее место за компьютером.
От нечего делать съежившийся навстречу все сильнее наступающей ночной прохладе Енька болтал ногами и размышлял. Непонятно все-таки, откуда взялся этот дурацкий пожар. Накануне утром мальчика разбудил восторженный мамин возглас. Мама стояла у открытого окна и с удивлением разглядывала что-то на подоконнике. Енька вскочил, наскоро протирая сонные глаза, ринулся к окну и внезапно обнаружил прямо перед своим лицом спокойно сидящую большую белую птицу. Увидев мальчика, птица пронзительно вскрикнула, шумно взмахнула своими белоснежными крыльями и перелетела на лавку во дворе, где принялась деловито чистить свое и без того безупречное оперенье. Енька очень любил смотреть кино о дикой природе и читать книжки про животных, особенно если там были красивые и яркие фотографии, которые не надоедает долго разглядывать. Поэтому можно сказать, что он немного разбирался в птицах. Эта показалась похожей на полярную куропатку. Оставалось только догадываться, что жительнице тундры понадобилось в их большом, шумном городе. Они с мамой переглянулись и помчались во двор, чтобы как следует рассмотреть диковинку, до того обоим стало любопытно. Но когда выбежали на улицу, птица как назло куда-то подевалась. Раздосадованные, они собрались было вернуться домой, но — о, ужас! — не смогли войти в квартиру — в ней вдруг ни с того ни с сего начался пожар. Да такой свирепый, что буйствовал до самого вечера. «Ума не приложу, что там такое могло случиться, пока нас не было, — недоумевала мама, — совершенно точно помню, что я не успела включить ни чайник, ни плиту!»
Когда солнце растеклось по горизонту и стало, зевая и потягиваясь, медленно погружаться в свое ночное убежище, Еньке удалось, наконец, задремать. Перед его глазами закрутились выплевывающие красно-желтые искры, огромные кипящие котлы, которые зловещим шепотом умоляли подойти «чуть-чуть поближе, ну, пожалуйста, ну, еще, еще немного»… Когда до самого большого оставалось от силы два шага, Енька вздрогнул и проснулся. В это самое время прямо над его ухом раздался противный резкий гудок и напротив остановки затормозил неказистый, облезлый, вероятно, когда-то очень давно выкрашенный светлой краской, но теперь весь перепачканный грязью и облепленный сухими травинками и хвоей, маленький, пузатый автобус. Он выглядел таким старым, что казалось, будто все его механизмы однажды вынуждены были заключить между собою пари, что изо всех сил намерены цепляться друг за дружку и держаться до последнего. На боку этого весьма странного транспортного средства красовалась не менее таинственная надпись: «СЕМЬСЕМЬСЕМЬ. Садис и торопис!» Накарябанные как попало, второпях, буквы плясали и корчили рожи, будто их выводил какой-нибудь младенец, делающий первые, робкие шаги в искусстве правописания задолго до того, как овладел основами человеческой речи. Енька вспомнил о странной записке и потрогал свой кармашек на коленке, где, та лежала.
— Хм, — сказала мама. — Опять какие-то Семьсеми…
Автобус сердито загудел, взывая к совести безответственных пассажиров, которые мало того, что опаздывают сами, так еще и задерживают других. Мама и сын недоверчиво переглянулись, на первый взгляд казалось весьма сомнительным, чтобы это дряхлое приспособление вообще обладало способностью куда-либо перемещаться. Однако, оба, не сговариваясь, в этот момент подумали об одном и том же: в любом случае путешествовать, пусть даже медленно и недалеко, ну, скажем, из одного конца города в другой, или, к примеру, вокруг городской площади, лучше, чем мерзнуть на остановке, или, того хуже, впадать в отчаяние и плакать. Мама пересчитала завалявшиеся в кармане монетки и решила, что их вполне хватит на два билета. И парочка с опаской втиснулась в маленький салон, где на удивление приятно пахло мятой и лесными травами. Внутри автобуса друг напротив друга весьма кстати располагались два узеньких мягких диванчика, обитых чудесным белоснежным плюшем. Енька страшно обрадовался, обнаружив, наконец, нечто наподобие нормальной кровати, немедленно сбросил кеды и улегся на сиденье, свернувшись калачиком. Досадно только, что, как ни вытягивай шею, водителя не увидишь — мешает перегородка.
«А вдруг это какая-нибудь наша очень старенькая бабушка, о которой мы не знаем, как нельзя кстати вспомнила, что мы ее единственные наследники, и решила оставить нам свой огромный древний замок с привидениями на высокой-превысокой горе», — думал Енька, проваливаясь в узкую, бездонную, темную сонную яму. Помнится, мама часто на ночь вместо сказки рассказывала об одних своих очень-очень-очень дальних родственниках, которые живут припеваючи где-то на другом конце земли. Вот только странно, что ни о каких Семьсемиях, или как их там, ни он, ни мама никогда не слышали.
Автобус издал еще один резкий нетерпеливый гудок, донесшийся к мальчику уже сквозь сон, и, неожиданно резво взбрыкнув колесами, понесся задом наперед, не разбирая дороги, с подозрительной для такой развалюхи прытью огибая другие машины, столбы и редких испуганных прохожих. Он не просто мчался по асфальту, а скакал галопом, высоко вскидывая при этом то задние, то передние колеса, хотя теперь сказать наверняка, какие из них были задними, а какие передними, оказалось совершенно невозможным.
В жизни простого человека, если только он не пожарный и не ученый, самозабвенно исследующий непредсказуемое поведение вулканов, встречи со свирепой огненной стихией случаются не так уж часто. Енька и мама, усталые и измученные, быстро и крепко уснули, несмотря на невероятную тряску. Когда же мама очнулась, она с крайним удивлением обнаружила за окном, во-первых, яркий солнечный полдень, а во-вторых, тот факт, что эта самая трещащая по швам развалина на колесах, пыхтя, осторожно сползает, передвигаясь, словно ребенок по лестнице, задом наперед, вниз по горному серпантину. В салоне они с сыном по-прежнему были одни. Подперев вымазанную сажей щеку рукой, женщина стала смотреть в окно. Мимо нее чередой проплывали горы, холмы, лес, все, что угодно, кроме того, что можно было бы назвать жильем. «Ничего себе, покатались вокруг площади, — запаниковала она. — Сколько же это мы проспали, что успели забраться в такую даль?» Мама стала нервничать — до чего же глупо с ее стороны было отдать последние деньги ради того, чтобы их увезли неведомо куда, в лесную глушь. Подумать только, видимо, надышавшись дыма, она совсем потеряла голову! Вдруг норовистый автобус резко припустил, при этом несчастных пассажиров подбросило чуть ли не до потолка, а затем ловко вырулил на узкую лесную тропинку и погнал, подпрыгивая, прямо в чащу, цепляясь боками за кусты и ветки деревьев. Петляя, он несся все глубже в лес, затем нырнул в глубокий овраг, так что у мамы сердце упало куда-то в область коленок, а Енька проснулся от удара лбом, и свернул в узкий темный тоннель в горе.
Вдруг автобус неожиданно затормозил, и мальчик едва не свалился на пол, в последний момент успев ухватиться за обтянутый все тем же белым бархатом поручень. Его кеды, похожие на двух растерянных домашних зверьков, у которых отвязались поводки, и они теперь не знают, куда им бежать, болтались в разных концах салона, неуклюже подпрыгивая от тряски. Двери шумно распахнулись, и они с мамой, оставив плату за проезд прямо на сиденье одного из диванчиков, с облегчением разминая ноги, спрыгнули на траву. Автобус снова издал свой фирменный противный громкий гудок, недовольный и резкий, развернулся и по-прежнему, двигаясь исключительно задом наперед, умчался прочь. Енька потер ушибленный лоб и стал оглядываться. Солнечные лучики пробивались сквозь мохнатые зеленые верхушки сосен и падали на его худую веснушчатую физиономию. Воздух был наполнен ароматом земляники и птичьим щебетом. И снова никаких признаков человеческого жилья! «Что же это за Сисеми такие? Если деревня, то, наверняка, самая что ни на есть глухая и заброшенная, значит, и наше наследство такое же захудалое», — вздохнул Енька, завязывая шнурки. Хотя, говоря по совести, сейчас они были бы рады любой крыше над головой, не говоря уж хоть о каком-нибудь обеде! С твердым намерением любой ценой добыть и то, и другое, мама выпрямилась, улыбнулась, решительно взяла сына за руку и двинулась вперед.
Раз
Путешественникам ничего другого не оставалось, как брести по сосновому бору наугад. Вскоре частокол деревьев заметно поредел, потом лес и вовсе кончился, и они оказались на холме. Внизу, в окружении прекрасной зеленой долины красиво извивалась узкая блестящая лента реки. Чтобы передохнуть, мама и сын сели на траву и стали разглядывать окрестности.
— Ни одной хижины нет, даже самой плохонькой, — щурясь от бьющего в глаза солнечного света, сварливо пробурчал Енька. — Ну и где мы теперь будем жить, а? Мам, вдруг мы заблудились?
— Ну что ты, золотко! Ни в коем случае!
Мама устало улыбнулась и поцеловала сына в лоб. Енька почувствовал, что ее губы дрожат. Это означало, что она очень встревожена, хотя изо всех сил пытается не поддаваться панике. На самом же деле в этот момент мама окончательно убедилась в том, что они, словно глупые овечки, из-за чьей-то злой шутки проделали весь этот путь лишь для того, чтобы полюбоваться прекрасным пейзажем.
— Ой, смотри, что это там? — Енька вдруг подскочил как ошпаренный и побежал вниз.
Чуть левее и ближе к реке в окружении деревьев, утопая в зелени, которая делала его почти неразличимым на фоне холма, стоял дом. Очень странный дом, если приглядеться повнимательнее. По обеим сторонам от него росли два невысоких дерева — слева кедр, где на нижней ветке сидел, по-хозяйски обзирая свои бескрайние владения, маленький полосатый бурундук, а справа — роскошная раскидистая яблоня. У реки высилась черешня, облепленная вперемежку красными ягодами и сгрудившимися в серую кишащую кучу-малу птицами. Птицы галдели и все время перелетали с ветки на ветку, поэтому со стороны казалось, будто крона дерева движется. Сам дом тонул в великолепных, пышных зарослях зелени, потому что был со всех сторон не просто увит, а в несколько слоев обмотан вьюном. С крыши тут и там свисали крупные красные цветы. Не удивительно, что поначалу путешественники ничего особенного не заметили — издалека дом был похож на один из тех зеленых холмов, каких полным-полно вокруг.
Енька, запыхавшийся не столько от стремительного бега, сколько от восторга, что он обнаружил нечто важное, подбежал поближе и огляделся. От дома к реке вела извилистая песчаная дорожка, местами сбоку обложенная камнями. По обеим сторонам на нее свешивалась, точно львиная грива, густая высокая трава. Неподалеку, между валунами, поросшими мхом, одиноко торчал корявый куст одичалого крыжовника, под который, завидев людей, юркнула маленькая зеленая ящерка с гладкой полосатой спинкой, а также неизвестно для чего, учитывая близость реки, был сложен из речных камней невысокий круглый колодец. На краю колодца сидела, невозмутимо прочищая свои перья, и мальчик был готов поклясться, что это была именно она, та самая белая куропатка, которую не так давно на свою беду утром мама обнаружила на собственном окне.
Енька с мамой долго кружили вокруг дома, пытаясь найти дверь. В конце концов, с большим трудом продравшись сквозь заросли смородины и высокой травы, они вплотную подобрались к стенам и стали расчищать их от листвы. Со стороны леса обнаружились два полукруглых, невероятно пыльных окна. Из-за них у дома было, если так можно выразиться, довольно глупое выражение лица с печально опущенными вниз уголками глаз. Как будто он рассматривал что-то вдалеке или ожидал известий, пристально вглядываясь в сосновый бор.
— Ну и ну! — восхищенно присвистнул Енька. — Если бы не труба, что торчит сверху из листьев, я бы никогда не понял, что этот зеленый клубок — чей-то дом.
— И мы бы точно прошли мимо! — подхватила мама, ужасно радуясь, что этого не произошло.
Вдруг упомянутая печная труба, словно услышав слова мальчика, разразилась пронзительным мяуканьем, и к ногам мамы из зеленых зарослей, плотным ковром покрывавших крышу, спрыгнул крупный рыжий кот, приветливо виляя пушистым хвостом.
— О! — обрадовалась мама, — если есть кот, значит где-то должны быть и хозяева. Однако… Что-то подсказывает мне, — продолжила она, ведя отчаянную и явно неравную борьбу с вездесущим вьюном, — что сюда уже сто лет как никто не наведовался. По-моему, дом этот заброшенный.
Еще немного повоевав с упрямым растением, со стороны реки они нашли не менее пыльный, чем окна, продолговатый длинный витраж, сложенный из крошечных цветных стеклышек. К нему с земли вела деревянная лестница без перил. Это, по всей вероятности, и была дверь. Сверху над ней мама нащупала старую, побитую ветрами, дождями и снегом деревяшку, где замысловатой вязью было вырезано все то же странное слово: СЕМЬСЕМЬСЕМЬ.
— Ну вот, видишь, — неуверенно хмыкнула она, — значит, все-таки мы на верном пути.
Справа от витража болталась, держась на честном слове, ветхая плетеная корзиночка, откуда в разные стороны в ужасном беспорядке торчали густые поросли диких незабудок. В кустах у дома то и дело шныряли, нисколько не смущаясь присутствием людей, ежи, очевидно, целое семейство.
Самым странным казалось то, что дверь, к которой вела лестница без перил, была расположена довольно высоко от земли. Как следует раздвинув кусты смородины, они дружно ахнули: основанием для дома служил обширный гладкий ствол, очевидно когда-то принадлежащий одному из самых гигантских деревьев на свете. Дом покоился на нем, словно на огромной свае.
— Может быть, во время половодья река здесь сильно разливается? — нерешительно вымолвила мама и тут же покачала головой, — да нет, вроде, не похоже.
И действительно, если дом располагается на возвышении, пусть даже небольшом, никакие проливные дожди ему не страшны. Мама взобралась на лестницу. Стоя на верхней ступеньке, она с сомнением дотронулась до того, что по своему внешнему виду лишь отдаленно напоминало дверь.
— Если только это действительно дверь, — недовольно бормотала мама, потому что никак не могла обнаружить ни петель, ни ручки, ни замочной скважины, ни глазка или щели для писем.
Вдвоем с сыном они ощупали каждый сантиметр цветной стеклянной мозаики, перепачкались еще сильнее, но так ничего путного и не обнаружили.
— Что за ерунда, — рассердилась мама и устало опустила руки.
Еньке страшно не терпелось посмотреть, что там внутри дома, он расчистил себе пальцем два окошечка для глаз и, прищурившись, стал вглядываться. «Ну же, СИМСИМ, открывайся, ну, пожалуйста, мы, знаешь, как намучались и устали! Ну что, тебе жалко, что ли!» — прошептал он, со всех сил наваливаясь на дверь и прикладывая обе ладони к пыльному стеклу. Внезапно витраж издал мелодичный протяжный скрип и слегка приотворился. В эту самую минуту белая куропатка, до сих пор спокойно сидевшая на краю колодца, громко закричала и стала нарезать круги над трубой.
Мама и сын, навалившись, с трудом сдвинули дверь с мертвой точки. Она развернулась строго поперек проема, держась сверху и снизу ровно посередине косяка. С любопытством оглядываясь, они с Енькой осторожно протиснулись внутрь. И сразу очутились в тесной столовой с большим каменным очагом, высоким круглым столом и резными стульями, внушительных размеров древним темным буфетом и лестницей наверх в самом дальнем углу. На полу располагался цветной тканый коврик с кисточками. Все убранство столовой, как и ее пол, стены и потолок, было покрыто толстым слоем серой древней пыли. Было похоже, что кто-то по каким-то причинам покинул это место много лет тому назад, и с тех пор здесь больше никто не живет. Внимание мальчика привлек великолепный очаг. Он выглядел особенно впечатляюще и напоминал огромного морщинистого зверя, которого неведомые обстоятельства вынудили плотно прижаться спиной к стене. Внезапно мальчику показалось, что там, внутри печки, что-то или кто-то прячется. Енька слегка струхнул и потянул маму за руку, чтобы поскорее пойти посмотреть, что еще есть интересного в соседней комнате. Которая эта оказалась совсем маленькой и очень уютной, с небольшим полукруглым окном, выходящим на ту сторону, где рос кедр. Снаружи окно было плотно занавешено темно-зеленой растительной портьерой. У стен покоился мощный, весь седой от пыли сундук и стояла низкая деревянная кровать. Маме эта комнатка сразу же пришлась по душе.
Но самым великолепным из всего, что находилось в доме оказался чердак. Просто здоровским! Какие только сокровища не нашли приют в его недрах! Там пылились древнее, обитое ворсистой полосатой тканью, плетеное кресло-качалка, засохший, весь в дырах, бумажный летучий змей, черный, наполовину сдувшийся кожаный мяч, а также два смешных старомодных велосипеда с большими колесами. С потолка свисала толстая свечка в узорчатом кованом подсвечнике. Если когда-нибудь о чем-то Енька и мечтал в своей жизни, так это о таком вот таинственном логове, набитым разным загадочным хламом, расположенном под самой крышей, где стены подпирает низкий покатый потолок, и по-настоящему выпрямиться в полный рост можно только у одной стены. Именно такие места предназначены специально для того, чтобы хранить всякие секреты. Мальчик восторженно выдохнул и бросился осматривать велосипеды. Руль, педали, цепь, рама, сиденье — все было на месте и держалось довольно крепко. На первый взгляд они казались как будто вполне исправными, только уж черезчур старыми. Как и вообще все в доме — сработано на совесть, но чрезвычайно давно.
Хорошенько осмотрев заветный уголок, Енька стал помогать маме исследовать кухню. А именно — уселся за высокий круглый стол и принялся пальцем выводить на пыльной крышке разнообразные узоры, буквы и цифры, то и дело искоса с опаской поглядывая на дракона с говорящим брюхом. Почему-то ему казалось, что от этой странной печки следует ждать подвоха, и это предчувствие не давало покоя.
— Да, — задумчиво промолвила мама, уставившись на свои грязные руки. — Судя по количеству пыли, в этом доме никто не живет уже много лет. Но тогда кто нас сюда позвал и главное — зачем? И хотелось бы знать, откуда взялась эта странная записка?
По правде говоря, мама искала что-нибудь съедобное, то, чем можно было бы перекусить, ведь прошло уже довольно много времени с тех пор, как им довелось нормально поесть. Лесные ягоды, которые удалось перехватить по дороге, явно не шли в счет, и урчание в животах служило тому подтверждением. Мама сдула пыль с дверок буфета. Вдоволь начихавшись, она принялась изучать его содержимое. Для начала осторожно приоткрыла скрипучий нижний ящик и с восторгом обнаружила в нем маленькую кадушку с медом, банку прекрасно сохранившегося яблочного повидла и берестяной туесок, наполненный смородиновым вареньем. Она весло оглянулась — жизнь, кажется, налаживалась. Воодушевленная первыми победами, мама резво распахнула верхние створки буфета. Однако там ничего не было. Абсолютно ничего, не считая узкой деревянной жердочки во всю длину — от стенки до стенки, на которой располагались пять маленьких, не больше воробья, нахохлившихся птичек. Птички спокойно, как ни в чем ни бывало, восседали в недрах буфета с таким невозмутимым видом, будто все воробьи на свете только и делают, что живут-поживают в кухонной мебели. Мама оторопело попятилась и со всего размаху врезалась в стол. Вытаращив глаза, она ошалело уставилась на сына, который ничего не замечая, продолжал, низко опустив голову, водить пальцем по пыльному столу и время от времени опасливо коситься на очаг. Птички в буфете вели себя очень тихо, казалось, им нет никакого дела до того, что кто-то их там обнаружил.
— Ну в-в-вот, — упавшим голосом сообщила мама, нервно теребя край своей клетчатой рубашки, — сладкое угощенье к чаю у нас вроде бы есть, теперь осталось найти муку, и тогда можно будет подумать про пироги.
Тут уже пришла очередь Еньки удивиться и подпрыгнуть на стуле, потому что, как он и подозревал, серый дракон решил, наконец, обнаружить свое присутствие. В его пузе что-то шумно заворочалось, завозилось, затрещало и заворчало:
— Пивоги, пивоги, ты слыфал, она сказала: пивоги, слыфал, слыфал, пивоги, пивоги, сковее, пововачивайся, сковее, сковее!
Мама с сыном окаменели от испуга. Заслонка рухнула на пол, и из очага, пихаясь и пыхтя, отдуваясь и распространяя во все стороны пыль и сажу, спиной вперед, нащупывая ногами пол, вылезли два толстеньких, совершенно одинаковых человечка с круглыми, словно чем-то набитыми щеками.
— Ч-ч-что это такое, мам? — хриплым от волнения голосом с трудом выдавил из себя Енька, для верности крепко-накрепко вцепившись в сиденье стула обеими руками.
Глаза его стали круглыми как ягоды черешни. Мама открыла было рот, но так ничего и не смогла ответить. Человечки уже успели вылезти из печки и принялись по очереди громко чихать. Пыли и в очаге, как и следовало ожидать, оказалось предостаточно. И, похоже, была она древняя и застоявшаяся, поэтому в комнате немедленно поднялась маленькая буря, и маме с сыном волей-неволей пришлось включиться в процесс чихания.
— Что такое, что такое…Мы это, вот что такое, выбвались наконец-то! Уф! — проворчал один из коротышек, отряхаясь и оглядываясь.
— Кувт. Мавт.
То, чем были набиты их щеки, очевидно, мешало им говорить, как следует. Курт и Март были похожи друг на друга как две капли воды, за исключением того, что кругленький животик Марта был обтянут зеленой жилеткой, а Курта желтой. Оба они едва доставали Еньке до плеча и личики обоих были украшены сильно вздернутыми кверху носами-пуговками, оттопыренными ушами и озорными, казавшимися слишком маленькими, видимо, из-за непомерно раздутых румяных щек, глазками. Один за другим коротышки смешно раскланялись. Зависшие было прямо над ними тяжелые облака пыли снова полетели во все стороны. Мама и сын осоловело хлопали глазами, не зная, что сказать.
— Но откуда…, откуда вы…взялись? — пробормотала, наконец, обретя дар речи, мама.
— Так, — скептически оглядел ее Курт, — здесь я вифу полное недоумение и невефество. Эти люди явно не понимают что и зачем. Ну? — они с братом переглянулись. — Если мы не офибаемся, вечь фла о пивогах?
Мама и сын дружно закивали. Енька судорожно сглотнул. Ему вдруг вспомнилось, что прошла целая вечность с тех пор, как они обедали в последний раз.
— О пивогах с капустой? — высказался Курт.
— Политых маслом? — Март хитро подмигнул остолбеневшему Еньке.
— С подфавистой ковочкой? — чуть подумав, добавил Курт.
— Говячих? — поспешил уточнить Март.
Мама поспешила прикрыть глаза, оттого что у нее закружилась голова. Это становилось невыносимым. Енька по-прежнему сидел, мертвой хваткой вцепившись в стул, но тоже был готов вот-вот расплакаться. Веснушки на его носу потемнели от негодования, мама знала, что так бывало всегда, когда ее сын злился. И в самом деле, разве можно так издеваться над голодными людьми?! В животе у него громко заурчало.
— Гоп-гоп, — радостно завопил Курт, — а вот и сигнал! Ты, — он ткнул своим коротеньким пальчиком в сторону мальчика, — мавф в сад, ввать тваву!
— Ч-ч-чего-чего? — пробормотал Енька, оглядываясь на маму, и ища у нее поддержки.
Курт сердито топнул своей толстенькой ножкой:
— Гововят тебе, иди вви тваву. Всю, какую найдефь.
— Вроде бы он говорит, что нужно нарвать травы, — прошептала мама, на всякий случай осторожно подталкивая сына в спину, заставляя пошевеливаться.
Курт и Март дружно загалдели.
— А ты умная, — подпрыгнул к ней Март и погладил ее по руке.
— Интевесно, а этот такой фе или тут нам повезло меньфе? — прищурившись, добавил Курт, бесцеремонно разглядывая Еньку.
Мальчик медленно, не спуская глаз со странных маленьких человечков, топтавшихся у очага, сполз со стула и поплелся на улицу. Он быстро вернулся с охапкой травы.
— Да что с ней делать-то, простые сорняки, — сообщил он с порога.
Курт и Март сердито на него зашипели. Как два старых дырявых резиновых мячика, если на них надавить посильнее.
— Ты, умник, лучфе иди к колодцу и пвинеси муки!
— А? Что? — он никак не мог привыкнуть к странной речи близнецов. — Муки? Ну да…
И помчался к реке. На каменной круглой стене колодца по-прежнему сидела белая куропатка и невозмутимо чистила перья. Рядом в зарослях травы действительно валялось маленькое деревянное ведерко, которым наверняка можно было что-нибудь черпать. Однако, немного поразмыслив, мальчик понял, что достать что-либо, не говоря уже о муке, из колодца было никак невозможно. Для этих целей он просто-напросто не имел никаких приспособлений. Енька заглянул в черную каменную дыру, но ничего особенного там не обнаружил. Если в ней что-то когда-то и хранилось, то очень глубоко и, скорее всего, слишком давно. И уж никак не мука! Он осторожно примостился на каменный краешек прямо напротив птицы, чтобы ее не потревожить. Та с равнодушным видом чистила перья на крыле. Послать ребенка к колодцу, из которого ничего нельзя достать, да еще и за мукой! Глупость какая-то. Все это просто не укладывалось у мальчика в голове.
— За мукой, за какой мукой, никакой муки и нет, — недовольно пробурчал себе под нос Енька и тут же вздрогнул, потому что белая куропатка пронзительно закричала, сделала круг над головой мальчика и своим сильным крючковатым клювом выхватила ведерко у него из рук.
Потом произошла уж совсем невероятная вещь — она, взмыв вверх и как следует разогнавшись, резко развернулась, вошла в штопор и камнем ринулась в глубь колодца. От неожиданности Енька свалился в траву, быстро вскочил на ноги и по пояс свесился вниз, ожидая увидеть там что-то особенное и с нетерпением прислушиваясь. Но внутри колодца по-прежнему царила темнота и было очень тихо, как будто бы никто и никогда туда не бросался. Он подождал еще немного и поплелся домой. Однако не успел мальчик сделать и двух шагов, куропатка догнала его и, обдав белой пылью, сунула в руки полное ведро муки. Потом она все с тем же невозмутимым видом опустилась на свое прежнее место и принялась отряхиваться, оставив горемычного Еньку стоять как вкопанного.
А тем временем в доме Курт и Март бегали вокруг стола, размахивая руками и отдавая команды. Зрелище это было уморительное — два толстощеких карапуза, едва доходящих взрослому человеку до пояса, деловито суетились около мамы и покрикивали на нее. Издаваемые ими торопливые команды местами напоминали забавное квохтание. Каждую принесенную травинку растения, которую близнецы именовали «Травой Рви Что Попало», следовало связать узелком в нескольких местах и порвать на кусочки. Мама старалась вовсю. Невзирая на все сильнее разыгрывающийся голод, этот новый способ готовить ее очень забавлял. Она решила, что такая удивительная стряпня — одно из самых забавных приключений, которые когда-либо выпадали на ее долю. «Ну и что с того, что мы будем есть пироги с травой, — думала она, — зато это будут самые веселые пироги на всем белом свете!»
— А, мука! Давай сковее сюда! — радостно замахал руками Курт, завидев входящего Еньку, всего обсыпанного белой пылью, с ведром в руках. — И, надеюсь, ты не забыл пво воду!
Одним прыжком он оказался рядом с мальчиком и отобрал у него ведерко. Мама высыпала муку на стол, и Курт снова вытолкал Еньку за дверь, приговаривая «гоп-гоп» и притоптывая от нетерпения своей толстенькой ножкой. Было похоже на то, что не одни они с мамой чувствовали себя страшно голодными.
Енька не мешкая притащил воды из реки, и они все вместе стали готовить тесто. Курт и Март возились внизу, и их макушки едва торчали из-за стола. Покрикивая друг на дружку и пихаясь, они все время пытались подпрыгнуть повыше, потому что им было плохо видно, что происходит. Енька, уже немного привыкнув к их странному внешнему виду и поведению и освоившись, подсобил малышам взобраться на стул, чтобы братцы могли как следует показывать, что надо делать. Коротышки тут же стали пихаться локтями, переглядываться и шептаться.
— Но как фе ей сказать? — мялся Март.
— Нуфно ефе кое-что! — Курт потянул маму за рукав — То, фто обычно добавляют во всю еду подряд …
— Что? А! Соль! — догадалась она.
Внезапно одна из птичек в кухонном буфете, который так и остался открытым, оживилась, встрепенулась, тряхнула крыльями, и с нее на пол полетели белые перья.
— Лови! — завопили близнецы и кубарем покатились на пол.
Они принялись подставлять ладошки и хватать перья, стараясь успеть за всеми. Мама и сын стали делать то же самое. Как только перо касалось ладони, оно сразу же превращалось в крупицу соли.
— Вот это да! — восхищенно выдохнул Енька. — А остальные тогда что же? Сахар! — радостно объявил он.
Тут еще одна белоснежная птичка захлопала крыльями и напустила перьев.
— Ага! Перец! — догадался мальчик, глядя на черную птичку, которая сделала то же самое. — Корица! Имбирь!
Поделиться книгой: