Будь здоров, жмурик

– Ну что ж, как грится, придется поверить. Поверить-проверить… Ха-ха-ха. Посторонних-потусторонних. Стихотворение прямо получается. Надо запомнить и записать потом как-нибудь. Впрочем, куда не надо, у нас посторонних и не допустят. Часовые наши – ой-ой-ой: бдят и днем, и ночью. Они, по секрету вам скажу, и меня, как грится, уложат наземь, а то и пристрелят – прямо насмерть, ежели моя старая голова пароль позабудет. Так-то вот оно. Короче, не советую. Погуляйте-ка пока по территории, полюбуйтесь на работы наших художников-оформителей, в казармы зайдите, в клуб. Вот, гляньте, – предложил полковник оценить вид из окна. – Чистота и порядок, спички, как грится, обгорелой не найдете на дорожках. Вон хлопцы к параду готовятся, маршируют-то как.

Действительно вид был безупречен – ровные дорожки симметрично рассекали ухоженную территорию части с газонами, клумбами, кустами и деревьями. Везде, где только можно, торчали или висели расписанные художниками картины и транспаранты с призывами защищать родину, соблюдать дисциплину, повышать свою боевую сноровку, быть бдительным и не болтать. Видны были спортивны площадки с турниками и прочими гимнастическими снарядами, а также полосой препятствия.

– Так, – продолжил полковник, – время раннее, до обеда подождать придется, но советую все-таки дождаться и в столовую непременно наведаться, дежурные там вас накормят. А пока, как грится, чайку – прошу садиться.

В кабинете была и другая мебель, в том числе небольшой столик в уголочке, за который мы уселись. Полковник подошел к пульту, нажал на какую-то кнопку и попросил секретаршу принести чаю. Вошла с подносом в руках перикисьводородная блондфрейтор с весьма пышными формами, в том числе и военной формой на этом самом теле, если таковую можно назвать военной. Я чуть было не присвистнул. У меня много было приятелей по детдому, ставших офицерами. Многое они рассказывали о службе. Своих секретарш командиры частей нередко возят из части в часть, куда их Родина направляет по службе. Иногда эти пышные дамы-секретарши умудряются дружить и ходить под ручку с наивными женами своих начальников-командиров. Юбочка блондинки была, правда, чуть выше середины коленной чашечки, но в остальном – строгость соблюдена, и вообще весь туалет был нормального уставного цвета – картофельной ботвы. Ну, а бюст… Вроде об этом в уставе никаких конкретных нормативов не указано. Да, еще туфли на высоком каблуке – возможно, это легкое отклонение от уставных требований, но, как правило, инспектора с большими звездами на погонах на это смотрят сквозь пальцы и достаточно снисходительно.

Мы уселись за стол, на котором дымился чай в тонких с подстаканниками стаканах. К чаю блондинка принесла нам печенье, а затем, развернувшись на 180 градусов, удалилась, обратив наше внимание на то, что уставные правила, касающиеся формы одежды, требуют доработки, ибо не учитывают всех видов телосложения военнослужащих, в особенности женщин-солдат. Надо ли, к примеру, учитывать право военнослужащих женщин на беременность, и как это должно отразиться на их форме одежды? Впрочем, это проблема того мира.

– Вот вы считаете нас, советских военных, недалекими, грубыми и неотесанными, – начал, отхлебнув из своего стакана, полковник. – Мол, куда им до тех, дореволюционных офицеров, что танцевали мазурку и кадриль на уездных балах, сводя, как грится, с ума провинциальных дам.

– Ни в коем случае, товарищ полковник, – возмутился Толик и от негодования встрепенулись его крылья. – Наши офицерские кадры – это золотой фонд советской интеллигенции. Ни больше, ни меньше.

– Спасибо, спа… Бальзам на душу. А то такое иной раз услышишь про нашего брата военного, что просто, как грится, жить не хочется. Хоть умирай. Золотой фонд советской интеллигенции… Это надо записать в книжечку. Книжечка у меня записная – вот, я все ценное туда и собираю, – достал полковник из внутреннего кармана красную записную книжку и продемонстрировал нам, что в ней много исписанных страниц. – Я ведь даже шутки, анекдоты всякие записываю, не только, как грится, серьезное. Нам, военным, юмор и веселье не чужды. Даже наоборот. Юмор наш офицерский на порядок, как грится, выше глупого гражданского. Запишу-ка я и рифмы те самые. Как это было? Посторонних– потусторонних, поверить-проверить.

– Ой, товарищ полковник, расскажите же нам какой-нибудь анекдот, – обрадовался Толя, и лицо его заранее приняло легкомысленное и комичное выражение. Он заерзал на стуле от предвкушения веселой и остроумной шутки. Я продолжал на всякий случай помалкивать.

Ну, что с вами сделаешь. Я хоть и, как грится, на службе, и форма – вот она на мне, но так уж и быть что-нибудь из своего фонда… Из золотого фонда… Сейчас, сейчас… Вот, слушайте, – чуть снизив тон и на всякий случай оглянувшись по сторонам, принялся рассказывать анекдот полковник, заглядывая в книжечку. – Попал как-то советский офицер в фашистский плен. Ихний фашистский военный, тоже офицер, вызвал нашего на допрос, но, как грится, ничего не добился. И тогда он, тоже, шутник этакий, предложил нашему, мол, я тебя могу расстрелять, но, как грится, дарю один шанс: ежели ты угадаешь, который из моих двух глаз искусственный, то сохраню тебе жизнь и отпущу. Наш презрительно посмотрел в глаза фашисту и, не задумываясь, сказал, мол, этот правый – искусственный. Немец удивился и спросил, как же ты, мол, руссишь швайн, догадался? А наш так гордо и презрительно фашисту: а в нем больше тепла!

Полковник патетически договорил последнюю фразу, на пару секунд застыл с тем самым гордым и презрительным выражением лица, каким пытался изобразить русского офицера, и вдруг надолго закатился веселым смехом. Толя тоже смеялся, но скорее делал вид, что ему весело от шутки. Я тоже старался на всякий случай улыбаться.

– Пришлось отпустить пленного, – со слезами смеха в глазах продолжил полковник свою предположительную и вовсе необязательную версию дальнейших событий. – Он потом к нашим вернулся. Правда, они его все равно того… Но это уже, как грится, другая история. Тсс, это не для протокола. Может и вы что-нибудь новенькое… веселое… А я запишу.

Мы переглянулись с Толей и солидарно отказались, сославшись на то, что плохо запоминаем шутки. Толя даже замахал руками, будто муху перед носом увидел. Не рассказывать же полковнику анекдоты про Брежнева или про какого-нибудь глупого прапорщика.

Попрощавшись с командиром части и поблагодарив его за прием, мы еще немного побродили по территории части, оценили армейскую культуру и убедились в идеальном порядке и организованности территории части. Где-то в стороне солдаты преодолевали препятствия при полном снаряжении и в противогазах. По плацу мимо нас проходили военнослужащие строем, а поодиночке – почти ни одного не встретили, кроме каких-то посыльных и дежурных. Взвод связистов прошел с задорной песней, в которой были такие слова:

Пускай звереют реваншисты, Из-за угла на нас косясь, А мы советские связисты Даем отчизне нашей связь!

Затем мы отправились в столовую. Иного я и не ожидал: в солдатской столовой вкусно пахло щами – эта фраза постоянно повторяется в статьях корреспондентов армейских и иных газет, описывающих быт и будни солдат нашей армии. Поэтому и здесь, в этом потустороннем заведении, иные ароматы тоже не были предусмотрены. Действительно, хорошими щами нас накормили солдаты, а также кашей и компотом. Кстати, в уголке столовой солдатский духовой оркестр играл амурские волны и прощание славянки – видимо для нас, гостей.

Вечером на какой-то попутной военной машине мы добрались до дома. Солдатик-водитель был очень доволен, что получил от Толи початую пачку папирос и мелочи почти на рубль. Нет, Толик со своими крыльями хоть как-то худо-бедно отражал мое представление о том, каким должен быть рай, и что в нем происходит. Но эта пачка Беломора, мелочь и счастливая улыбка солдатика – никак не переваривались в моем фантомном мозгу.

– Да, ничего себе райский уголок, не правда ли? – заметил Толя, махнув крылом только что отъехавшему солдатику-шоферу, что высадил нас в нужном месте. – Ладно, спрячь свои недоуменные глаза. Это пока еще азы райской нашей науки дошкольного уровня – как нужно строить лучший мир. Доберемся еще до более экзотических и менее примитивных мест. Надеюсь, ты центрифуги свои не захватил в гроб?

– Не бойся, я не из тех помешанных на своих профессиях.

– Ну и слава богу. По сему случаю, и вообще для контраста, проведем вечер в более элегантном месте, где строем как раз ходить не обязательно, где можно быть в расстегнутом жилете. Как тебе небоскребы, неоновые рекламы, яркие автомобили и толпы нарядных молодых людей, бары, кафе и рестораны, дансинг? А? И такое у нас тоже найдется.

– А я что? Разве я против? «И говорят в глаза, никто не против – все за», – запел я – вспомнил слова той патриотической песни времен нашего развитого социализма, которую не так давно услышал в коммунистическом раю.

– «Ты только не сверни на полдороги, товарищ ноги, товарищ ноги», – комично подражая какому-то серьезному певцу, в свою очередь пропел Толя, откуда-то зная песни не из своего времени.

Глава 12

Планы наши пришлось, однако, изменить, а вечер отменить. Когда мы вернулись в Толин рай, нас ожидал сюрприз – незваные гости. Это были правильные души, а не куклы, вроде тех солдат, что ходили строем в райской военной части полковника Собакина или сновали по коридорам городского совета коммунистического рая партийного аристократа. На полянке около Толиного дома за белоснежным столиком сидели настоящие жмурики и поджидали нашего возвращения. Скорее всего, дожидались они меня, и были эти двое – дорогие моему сердцу девушки Лидочка и Валечка. Боже, какие красавицы, элегантны, грациозны – глаз не оторвать. Итак, день продолжался. Вместо вечерних сумерек с неоновыми рекламами райского Нью-Йорка или Парижа, солнышко, по вышеупомянутым причинам, не закатилось, а по-прежнему светило ярко в синем небе, приятно грело, но бояться лучей и предохраняться от ожогов, понятное дело, не было надобности. Девицы, однако, обе были в красивых солнцезащитных очках – у каждой на свой вкус, понятно, надетых для красоты, а не защиты глаз. Яркие летние платья и элегантные соломенные шляпки были последними штрихами этой чудной картины. Девушки тянули сложноцветные и мудреные коктейли, кем-то принесенные. На их лицах не было ни капли эмоций ревности или неприятия друг друга.

– Здравствуйте, девочки, – опередил меня Толя с приветствием и сделал комичный реверанс.

– Привет, Толик, – флиртовато поздоровались гостьи и тотчас перевели свое внимание на меня, прятавшегося за крыльями Толи.

– Привет, девчонки, – со вздохом поздоровался я и отрешенно вылез из-за спины Толи. – Ну что, драка будет? Пилу для распиливания душ не забыли прихватить?

– Успокойся, милый, – сказала Лида. – Не будем мы тебя пилить на части. Правда, Валечка?

– Нет, нет, ни в коем случае. Оставим в целостности и сохранности.

– А чего ж вы приперлись вместе? – деликатно поинтересовался Толик, плюхаясь на свободный стул. – Лямур антруа моему подопечному решили предложить?

– Тьфу ты, какой пошляк, – фыркнула наигранно Лида. – А еще и ангел.

– Ладно, ладно, вам не привыкать. Сашок, они пьют, а мы с тобой, чем хуже? Гарсон, сильвупле, – заорал вдруг Толя, щелкнул пальцами, и тотчас нас обслужил человек в черном фартуке, явно француз, будто бы доставленный в рай прямиком из какого-нибудь парижского кафе.

Француз принес нам бутылку холодного розе и часть разлил по бокалам.

– Жамбон и фромаж тащи – на закуску, – потребовал Толя, и гарсон тотчас принес дюжину тончайших, почти полупрозрачных, кусков пармской ветчины и ароматного сыру, а также свежий батон и масло.

Я поблагодарил Толю большим пальцем руки и положительно удивленной гримасой.

– Ну, и что мне теперь делать прикажете? – обратился я к дамам, когда мы отпили немного из своих стаканов и бокалов. – А то я тут не ориентируюсь, как себя вести. Что, действительно втроем?..

– Размечтался… Нет, заинька, – ответила Ли, – это не самый оптимальный вариант, как, впрочем, и раздвоение души. Я лично решила, что ты должен жить, то есть, извиняюсь, пребывать в нашем потустороннем мире, в тесном душевном союзе с Валечкой, твоей первой возлюбленной. Целиком и полностью. Я согласна уступить.

– Ну что ты говоришь, дорогая, – возмутилась Валя, – Это ты должна быть вместе с Сашенькой. Вы ведь были расписаны. А я. Я уж как-нибудь одна… В гости к вам буду приходить.

– Нет, Валюша, я категорически против, – возразила Ли. – Он твой, и все тут. Все-таки первая любовь. А брак наш с Сашенькой земной закончился – смерть развела.

– Меня бы спросили, – встрял я, наконец, в спор девушек, продолжавшийся некоторое время. – Там на грешной нашей, вы бы давно уже передрались…

– Это точно, – согласился со мной Толик и поставил пустой бокал на белую скатерть. – Вот я тоже помню, как в нашей школе бабы в уборной из-за одного смазливого подравши были. А из-за меня никто не дрался, – грустно добавил он. – На рожу был так себе. Кстати, давайте лучше, девки и парни, плохое все вспоминать.

– Плохое? – удивился я. – Это как это и зачем, Толик?

– Как, как? Очень просто. Хорошего здесь хоть… этой самой ешь, а дерьма всякого… Нету. Я вот помню, у меня гнойный нарыв был на заднице, сидеть не мог на правой ягодице… Нет, кажись, это на левой было.

– Толя, мы не за тем пришли. Про нарыв – другой раз, – прервала Лида мечтательные размышления Толика.

– Ладно, разбирайтесь без меня, – сказал Толя и пошел в свой белый домик, на ходу что-то оперное напевая.

– Сашенька, ты что думаешь? – спросила Лида.

– Скажи ей, скажи, что любишь Лиду, дорогой, – то ли посоветовала, то ли приказала Валя.

– Подожди, Валентина, – строго сказала Ли. – Пусть он сам решит.

– А что мне решать? – развел я руками. – Вас ведь могло бы быть за этим столом и десять штук, и двадцать. Что б я тогда делал? К счастью – только двое. Видите, какой я порядочный? Я вас люблю, девчонки, по-разному, но одинаково сильно. Это все. Хотя нет… Ведь есть же еще одна женщина – она там. Пока там. И она… Мне кажется, она… – задумался я и не договорил.

– Ладно, Лида, нам пора, – поднялась вдруг с места Валечка. – Да и вообще все ясно.

– Да, нам нужно срочно… В общем, тут все действительно понятно, – согласилась с Валей Лида и тоже собралась уходить.

– Что понятно? – не понял я. – Вы что, обиделись?

– Здесь не обижаются. А поймешь потом, – почти хором они ответили и поспешили прочь – ушли как лучшие подруги.

Я махнул на них рукой, но с любовью, восхищением и гордостью проводил взглядом стройные станы своих любимых. Чуточку мне было грустно, но как-то не болезненно. Они шли, не торопясь, в сторону леса, что-то напевая, то вдруг, останавливаясь, срывали растущие вдоль тропинки какие-то Толины цветы, необыкновенно яркие и красивые. Откуда-то появился средневековый крестьянин с корзиной на плече, наполненной виноградом. Он снял шляпу, поклонился девушкам и, задержавшись на секунду, дал каждой из них по грозди спелого винограда. За неимением корзинок, девушки приняли дары в свои шляпки, отчего им было весело. Уже совсем рядом был лес, где терялась тропинка – та, по которой совсем недавно мы вернулись с Толиком из ознакомительного посещения райской военной части. Попутку, что ли, будут ловить? – вспомнил я военную дорогу. Не опасно ли? – пронеслось в моих антиматериальных мозгах. А могли бы и на карете взлететь с крылатой белой кобылой, вроде той, на которой мы с Толей осматривали райский ландшафт его сказочной страны. В этот момент из форточки Толиного домика послышалось его пение.

– Смерти нееет, душа бессмееертна! – косил Толя под оперного певца.

Что-то я не припоминал такой арии. Перед тем, как скрыться в лесу, девицы опять остановились. Тут я вдруг заметил, что рядом с ними порхают нызенько-нызенько два хорошеньких амурчика. В их пухленьких ручках не было видно привычных луков со стрелами или музыкальных инструментов. Амурчики помогали девушкам собирать цветы и даже быстренько сплели из них два веночка. Тотчас они подлетели к девицам и надели венки на их очаровательные головки. Девушки были в диком восторге от этих чудных, с любовью сплетенных венков и угостили малышей с крылышками виноградом. Вдруг отворилось окно, и раздался строгий голос Толи:

– Эй, мелочь, это частная территория, а ну кыш отсюда.

Амурчики оглянулись, погримасничали, показали языки Толе и улетели.

– Мудак ты, Толя. Форточку бы закрыл и не смотрел, куда не надо, – ответили на эту выходку правильного ангела мои женщины – без злости, конечно. Слышно их было почему-то хорошо, не смотря на значительное расстояние, отделяющее нас с Толиком от них.

– Ладно, ладно, спокойной ночи. Обидеть захотели, – проворчал Толя (тоже добродушно).

Глава 13

Мы договорились с Толиком отменить культпоход в американский неоновый рай с барами и прочими увеселительными заведениями и провести вечер дома. Успеется еще. Сидели на крылечке и любовались столько, сколько хотелось, на потрясающий закат солнца, которое закатывалось за горы столь долго, сколько нам было необходимо. Пили пиво, а до этого попарились в бане, которая, оказывается, тоже была в Толином раю вопреки средневековому формату. Маленькая банька стояла на краю глубокого и чистого пруда, спрятанная в сказочных дебрях Толиного сада, совсем близко от моего флигелечка. Я все удивлялся, как это я ни пруда, ни этого сооружения не заметил раньше. Толя-ангел в парилке – это надо видеть. Голый, розовый, местами белый, большой, слегка располневший и со складками на туловище, крылатый. Здоровенный такой амурчик – что-то невероятно комичное, как ощипанный цыпленок размером с курицу. Вдобавок дымящийся от горячей воды и пара, облепленный листьями березового веника. Конечно, мы после парилки выходили на воздух и даже прыгали с мостка в пруд. Толя не плавал, а барахтался и фыркал в прозрачной освежающей воде, используя для поднятия брызг и волн вокруг себя не только конечности, но и крылья свои ангельские. После купания он тряс перьями так, что в брызгах появлялась радуга.

– Смотри, какая красотища, – обратил он внимание на этот феномен и тряс крыльями неопределенно долго, будто в перьях было воды тонны две. Была б надобность, Толик мог бы брызгаться и держать эту радугу и три дня, и тридцать. За чаем мы обсудили мою ситуацию.

– А что, быстро отвалили твои дамы, – усмехнулся Толя.

– Да, как-то странно себя повели…

Ну, здесь такое бывает. Мы ведь все, как говорится, не от мира сего. Видишь ли, они и знают, и в то же время не догадываются, что творят. Действительно, согласно логике, могли бы подраться из-за тебя, ан-нет. Что-то заставляет их сказать и сделать как-то этак… В общем, черт тут разберет. А у тебя-то что в обнаженной твоей душе варится?

– Не знаю, Толик. Пока не закипело, но электроплитка уже нагревает эту кастрюлю.

– Ну, подождем, посмотрим. Скоро все прояснится. Представь себе, ведь может оказаться, что ты вообще здесь временный, не смотря на наши старания. Такое возможно, – сказал задумчиво Толя и многозначительно посмотрел на меня.

– Мне и самому порой кажется, что рай свой мне не с чего мастерить. Как-то все не сходится или чего-то не хватает.

Стройматериала не хватает, это точно. Сиротой ты был, детдомовцем. У тебя, брат, детство-то, вспомни, было – тьфу. Детские утренники и хоровод с многократным повторением дебильного заклинания вроде «Жить стало лучше, жить стало веселей! Шея стала тоньше, но зато длинней!». Не познал ласки материнской и всех радостей, с этим связанных. В тебе, Сашок, осталось скрытое желание вернуться и получить-таки материнскую любовь, которой ты был лишен, напичкать себя разнообразными впечатлениями, особенно детскими незабываемыми радостями, научиться мечтать о чем-то необыкновенно хорошем. Да и взрослым ты не познал таких радостей, какими их представлял полковник Собакин и прочие фанатики. Не таким уж ты был энтузиастом своей работы, как эти… Райский уголок с центрифугами… Представь-ка. Ну, да… Вот я и говорю: стройматериала не набрал. А потом… Другим потом вернешься сюда, и у тебя уже не будет сомнений в том, каким должен быть рай. Сейчас ты такой неуверенный, будто случайно забредший к нам клиент реанимации. Поэтому и циник, вроде меня. Возможно, в этом есть и моя вина, и супруга твоя первая Лидка опять же руку приложила – ну, ты помнишь, был разговор… Теперь она вроде как шизонулась – Валюхе вот тебя жертвует. И та – в ту же степь, взаимностью ей отвечает. Боже, какие порядочные и высоконравственные. Тьфу, бабы. Ладно, не буду тебя пока тревожить этой темой. Будем следить за тем, куда ветер дует и куда волна несет. Может и образуется все. А пока давай, Сашок, лучше цыган вызовем – приедут с шумом, попоют, потанцуют тут на лужайке. Как ты? А хочешь, Вертинский придет с аккомпаниатором, споет? В черного Пьеро нарядится. Или круче – Пушкина позовем, стихи почитает. Как?

– Не-е, Толя, не сегодня, – ответил я и зевнул, тотчас удивившись своей зевоте. Откуда она на хрен тут в раю взялась? Пушкину с Вертинским я почему-то не удивился.

Ах, Пушкин, сукин сын кудрявый, люблю я почерк твой корявый. «Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил», – задумчиво вдруг продекламировал Толик свои и знаменитые строки пушкинского стихотворения, а в моем, свободном от материальной оболочки, сознании тотчас всплыло забытое детское видение того, что это значило, то есть, как я эти строчки воспринимал буквально. В том детском возрасте мне представлялась большая черная яма, выкопанная заранее кем-то в сыроватой земле. На дне этого небольшого котлована стоит наготове чистенький гробик мрачного цвета, отделанный внутри белым коленкором. Крышка – в открытом вертикальном положении так, как будто держится на петлях, соединяющих ее с основной нижней частью. Сверху в яму спущена лестница, да не простая или какая-нибудь веревочная, а довольно приличная, с плоскими ступеньками, свежевыкрашенная черной краской. И вот, значит, маячит неподалеку от ямы худой и долговязый старик, весь в черном и в белом парике, похаживает взад-вперед. Фамилия старика, само собой, Державин. И вдруг, он замечает каких-то ребят, а это были лицеисты. Они, толпясь, проходили мимо неподалеку и как-то развязано себя вели, но не шалили особо, в основном спорили и стихи друг-другу читали. Среди этой тусовки один самый крикливый, хорошенький, черноглазый и кудрявый был, естественно, Сашкой Пушкиным. И вот, значит, старикан, следя за этими парнями, говорит себе под нос: «Ага, вот они, сукины дети. Ну, тогда все – что мне еще тут торчать». В общем, взглянул на них, покивал головой и пошел к яме, чтобы спуститься вниз. А когда вступил на первую ступеньку, оглянулся на ребят и помахал им ручкой, вроде даже перекрестил. Ну и они тоже типа кивнули старику. Оченно рады были. Ну, а дальше, что? Спустился дедулька в яму, лег, скрепя суставами, в гроб, тотчас крышка рухнула на ящик, словно была на пружине по типу мышеловки, и все стихло. Кто потом яму зарывал и прочее – я об этом уже как– то не задумывался.

После Пушкина Толик принялся петь Вертинского, подражая его манере, «Где вы теперь, кто вам целует пальцы…», а после лилового негра спел еще одну вещицу, более актуальную – «Ваши пальцы пахнут ладаном».

Я хотел спать под звездами, но не рискнул почивать в стогу, как давеча, а решил пристроиться где-нибудь в другом местечке. Тут ведь можно даже на острых камнях сладко уснуть, и хоть бы что. Не пойму, каким образом, но в том уголке сада, который приглянулся мне неподалеку от флигеля, я, вместо булыжников, обнаружил висящий гамак и тотчас плюхнулся в него. Уж очень кстати он тут оказался. Не по моему ли желанию? О, как прелестно было покачиваться и глядеть на яркие небесные светила и мелькающие кометы. Интересно, бутафорное ли оно – это звездное небо? А, какая разница. Под ним ни комаров тебе, ни излишней прохлады или сырости. Кайф, в общем. Потом я погрузился в райский сон, то есть не тот привычный земной, а иной – этакое путешествие в некий промежуточный мир, где можно что-то необычное увидеть, разузнать, с кем-то пообщаться, как прошлый раз и даже каким-то боком прикоснуться к тому миру, оставленному. Рай, окружающий мою душу, вдруг растворился, пропал вместе с гамаком, заменился густой чернотой. И было непонятно, лечу я, падаю, взлетаю вверх, стою на месте или иду. Но я знал, что это не пустота, а нечто иное, важное – бесконечный темный коридор с вывернутой кем-то или разбитой лампочкой, в котором есть множество дверей. И стоит только нащупать дверную ручку и открыть одну из дверей, как тотчас можно оказаться в освещенном помещении, увидеть обитателей некой квартиры и многое, что их окружает. Я действительно увидел каким-то особым зрением чужую неухоженную квартиру и ее хозяина. Ба, да это же сосед мой Вова Лопухов – тот, что приперся на мои похороны. Судя по всему, он бухал в гордом одиночестве. Вова вообще был странным, но меня при жизни это мало беспокоило. Меня он побаивался, старался обходить стороной. Чувствовал вину, и связано это было с одним эпизодом. Кажется, во время одной моей рабочей командировки он пытался затащить к себе Любу, но она, думаю, не поняла, как-то тактично отказалась от приглашения зайти на чашку чая, а потом наивным тоном рассказала мне об этом. Вова, видимо, обратил внимание на то, что после этого я с ним перестал без надобности разговаривать при встрече, хотя и не намекнул ни разу на причины своего прохладного отношения к нему. Работал сосед где-то на мебельной фабрике, хотя ничего приличного из мебели в своей однокомнатной квартире не имел. Жилище это, он, конечно, сам не приобрел – квартира осталась от матери. У него была жена, но она сбежала. Возможно, Вова пил и в хмелю обижал ее, а может и трезвым колотил. Нынче его, как я сразу усек, снова заинтересовала соседка-вдова, совсем недавно похоронившая мужа, то есть меня. Он уже успел снова приблизиться к Любе, предложив свои услуги профессионального столяра. Экий ведь гад. Ящик, в который меня заколотили – вот в чем дело. Теперь супруга моя с этим кретином должна по гроб быть вежливой. Тьфу ты – опять гроб. А он, гад, руки теперь потирает. Вот почему на похороны притащился, будто родственник. Ведь как удобно – теперь она свободна, тут же рядом, далеко ходить не надо. Он, конечно, не догадывался, что Люба беременна. Впрочем, и она, забыв недавний сон с полетом, пока не ждала такого сюрприза. Я тотчас понял, что жену надо спасать от этих коварных замыслов соседа. Ее вежливость и воспитанность к добру не приведет. Того гляди и на чай этого маньяка пригласит – как тут теперь откажешь. Я чувствовал его похоть и нездоровые фантазии, объектом которых была Люба. Я видел Вову следящим в глазок двери, когда соседка, моя супруга, возвращается с работы или выходит по делам из нашей квартиры. Видел, как он, стараясь изобразить вежливость и даже слабое подобие интеллигентности, останавливается на лестничной площадке, чтобы о том, о сем поговорить с ней, не решаясь пока еще приблизиться, ибо одежды ее и платочек все еще оставались черного цвета. А ей неудобно уже не ответить, не остановиться. Фига с два тебе, мебельщик проклятый, – решил я, не испытывая особой ненависти. Было, правда, некоторое ощущение беспокойства, и усилилась потребность что-то предпринять. Меня беспокоило и другое обстоятельство. Люба родит и будет мучиться матерью-одиночкой. Где найти такого надежного человека (только не этого идиота Вову), который ее полюбит и воспитает ребенка? Сейчас во мне не было ни ревности, ни эгоизма – пусть это человек появится. Или мне надо найти его, выбрать одного – того самого? Но сначала этот озабоченный мечтатель – Вова Лопухов.

Как ни странно, этот эпизод, словно сценарий, я как будто придумал заранее, приготовил, взял с собой, чтобы отправиться в путешествие снимать это странное кино. Или, может быть, всплыло это произведение в один райский момент где-то внутри меня, тотчас стерлось из памяти, а потом уж я как будто бы прочитал его, не помня, что и как писал, и фильм, снятый по сценарию тоже, словно посторонний, смотрел, не ведая, чем закончится. Впрочем, сложно объяснять эти потусторонние заморочки. История эта, что интересно, была уже написана как бы от третьего лица. И вот она.

Глава 14

Вова придумал план и решился приступить к конкретным действиям. А че, может и женюсь… ну, потом, – чуть опережая события, неуверенно мечтал он. Обычно нормальные люди на такой шаг решаются в том случае, если убеждены, что любят, и это взаимно. Насчет любви Вовы – вопрос был непростой. Во всяком случае, чувство это зарождалось не в груди слева, а где-то значительно ниже. А то, что варилось в сердце и в голове – это, скорее всего, было иррадиацией процесса, что изначально происходил внизу живота плюс материальный интерес и думы об этом. Периодически мешала правильным ощущениям водка. Как-то надо себя того – сдерживать, здоровье поправлять, – виновато рассуждал он с утра, чувствуя нежелательную слабость внизу и тошноту в верхней части живота. Вдобавок голова болела, а во рту была холера с чумой. В таком состоянии к порядочной даме лучше не подходить и не показываться даже за километр. Но ничего, не сегодня, так завтра. Кое-как попридержав себя и приведя в порядок внешний вид, Вова, наконец, решил, что вполне готов завладеть сердцем женщины из интеллигентного сословия.

Любовь Тимофеевна после смерти мужа не стала доказывать окружающим величие своей скорби какими-либо обетами вроде пожизненного ношения печальных нарядов известных траурных тонов. Во всяком случае, она не придавала особого значения традиционным внешним атрибутам, а скорбела просто сердцем своим, тихо и незаметно. Несколько преждевременное исчезновение черных тканей в ее туалетах было расценено Вовой как срочный сигнал к действию, ибо, как он подумал, хорошее место не залежится.

Любовь Тимофеевна боялась этого субботнего вечера – пустого и ненужного ей. Она искала работы, любой. В квартире и так было чисто. Трогать же вещи покойного мужа, его одежду, бумаги пока не могла себя заставить. Она принялась что-то печь, зная, что если и притронется к лакомству, то не заметит ни вкуса, ни запаха, ни внешнего кулинарного достоинства своей стряпни.

Пока готовила, руки ее не раз опускались, она садилась на кухонную табуретку и отрешенно смотрела на все то, что находилось в поле ее зрения. Звонку, прозвеневшему в прихожей, она даже обрадовалась, хотя не ждала гостей. Нет, к одиночеству так быстро не привыкнуть. Не снимая фартука, она бросилась открывать двери. Увидев на лестничной площадке соседа Володю, она удивилась и насторожилась. Как глупо быть такой вот деликатной и гостеприимной, хотя что-то подсказывало: поставь сразу на место этого ухажера, не давай ему приблизиться к себе ни на шаг, что бы он ни сказал и не предложил. Но, увы, не так давно она уже успела принять его услугу, когда он представился не только мебельщиком, но и гробовых дел мастером, и теперь как-то неудобно захлопывать дверь перед носом этого человека. Но тогда это было так кстати. Да, стояли времена дефицита услуг и товаров. Вроде бы теперь в долгу перед человеком.

– Извините, Любовь Тимофеевна, – с робкой застенчивостью начал Вова объяснять свое вторжение, скосил глаза на фартук соседки и зашевелил ноздрями, почуяв кухонные запахи, – у меня это… соль кончилась. Яишню хочу себе пожарить. Может у вас найдется?

– Ой, Володя, да вы наверно голодный? А у меня ведь как раз… Зайдите, я вас накормлю. Не стесняйтесь, – выдала Люба как-то автоматически, не думая, что творит – будто вот голодный студент пришел за конспектами, а она – добрая, гостеприимная преподавательница и не может отпустить его без угощения.

Володя чуть не обалдел от этих первых признаков своего успеха. Ну, теперь все, держись интеллигенция. Мигом забудешь своего инженеришку, – пронеслась по его скромным извилинам торжествующая победоносная мысль. Он смело шагнул вперед. Однако, вместо коврика соседской прихожей нога наступила на грабли, которые тотчас звезданули его по лбу. И звезды не замедлили появиться в его потемневшем поле зрения, закружились красиво и причудливо, словно цветные стекляшки в детском калейдоскопе. Володя вскрикнул матерно и остановился на месте, ища шишку на лбу.

– Что с вами, Володя? – испугалась Люба, не добежав до кухни.

– Да я на эти… на грабли наступил.

– Какие грабли? Откуда здесь?.. Володя, вы точно в порядке? – заволновалась Люба и тотчас поняла, какую оплошность совершила, впустив к себе этого ненормального. Скорее всего, это я на грабли наступила, – мрачно подумала она.

Неожиданно в комнате зазвонил телефон.

– Да вы проходите на кухню и садитесь за стол, я сейчас, еще не готово, – сказала поспешно Люба и бросилась на звонок в комнату, закрыв за собой двери.

Вова вошел в кухню, потирая лоб, и сел за стол. По понятным причинам внимание его сразу привлекла электроплита «Лысьва», вернее то, что было внутри. Небольшое, похожее на экран телевизора, застекленное оконце в дверце духовки позволяло следить за тем, что готовилось. Володя присмотрелся и вдруг увидел черно-белую телевизионную картинку с привычными помехами. Кажется, что и звук он тоже услышал. Начиналась программа «Время». Торжественно и оптимистично звучало музыкальное вступление. Чего так рано? – удивился Вова вовсе не тому, чему надо было бы удивиться – видно здорово его граблями огрело. Вел программу диктор Виктор Иванович Балашов. Он начал сообщать что-то о предстоящем заседании политбюро, как вдруг все понеслось – и картинка, и звук. Затем неожиданно опять замедлилась, и Виктор Балашов, покончив, наконец, с серьезными темами, в привычной манере – чуточку небрежно и с легкой, почти ироничной улыбкой – произнес свое знаменитое: «И о погоде». Вова настроился на прогноз погоды – дело важное, но тут вдруг понял, что Балашов уже не Балашов, а покойный муж хозяйки. Володя испугался изображения, ибо ни капли доброжелательности на лице покойника он не заметил. Как раз наоборот. О погоде пришлось забыть. Покойник в духовке хотел видимо что-то сказать Володе, которому тотчас стало не по себе, но тут вошла в кухню Люба, и изображение исчезло. Зато в духовке появилось то, что должно было быть – какое-то румяное блюдо, чуть окруженное ароматными парами. Физиологические потребности, еще несколько минут назад ощущаемые в ноздрях, исчезли у Володи напрочь и заменились другими, тоже, впрочем, физиологическими. Он вскочил и, к глубокому облегчению Любы, заторопился уходить, отказался от угощения, что-то еще мыча на ходу.

– Возьмите хоть соль, вы же просили, – предложила напоследок Люба.

– Не, я это… Я ее… Я яишню с песочком лучше буду…

– Как это? Сладкую, что ли? – удивилась Люба, но дверь уже закрылась, и Вова, не успев толком захлопнуть свою собственную входную дверь, уже влетал в родной туалет.

Через несколько минут на всю парадную эхом пронесся водопад рухнувшей из бачка в унитаз воды. И только после этого захлопнулась наружная дверь квартиры странного соседа. Люба глубоко вздохнула от облегчения и даже рассмеялась – первый раз за много дней. Она решила, что может у нее, наконец, появится аппетит.

Вова, слегка оклемавшись от пережитого, кое-как дотянул до вечера – помогли остатки Солнцедара из темной бутылки, что украшала телевизор за неимением слоников или других статуэток – прилег на диванчик и заснул перед экраном, где что-то мелькало. Проснулся он, а скорее подскочил на диване, когда зазвучала знакомая музыкальная заставка композитора Георгия Свиридова «Время, вперед» – теперь уж вовремя по программе. Вова сел и стал напряженно вглядываться в экран своего убогого ящика, пока не появился диктор – само собой, Виктор Балашов. Когда речь зашла о предстоящем заседании политбюро, Вова резко подпрыгнул и бросился на телевизор, как Александр Матросов на амбразуру. Выключив аппарат, Володя еще некоторое время не мог спокойно дышать, а сердце его сильно колотилось. Некоторое время он ходил по комнате и размышлял о том, что мир не так просто устроен, как казалось раньше. Может вообще стоит пойти в церковь и свечку поставить?

Больше мистических кошмаров, вроде удара по лбу невидимыми граблями, не было, но ночью ему приснилось, что рядом с ним в кровати лежит плачущий Буратино. Деревянный человечек лежал на спине, и длинный, умело выстроганный нос его смотрел в полумраке прямо в потолок.

– Почему ты плачешь, дружище, – спросил осторожно Вова куклу, и во сне ему было жалко по-детски любимого когда-то героя сказки.

– Папа Карло умер – как же мне не плакать, – ответил Буратино и всхлипнул.

– О, Господи! Да что же случилось с ним, Буратино? – заволновался Вова, который почему-то почувствовал себя близким и родным деревянной кукле.

– Папа Карло наступил на грабли, получил удар по лбу и умер. Эх, уж лучше бы я наступил на них. Мне ведь хоть в лоб, хоть по лбу. Мозгов-то в моей голове совсем нет, и она такая крепкая.

– Печально. Мои соболезнования…