Будь здоров, жмурик

– Коммунист, стало быть? – чуть прищурив глаза и внимательно вглядываясь, спросил хозяин кабинета, и теплый огонек загорелся в его глазах.

– Беспартийный.

– Ах вот как? – чуть разочарованно протянул начальник, и глаза его стали как будто более тусклыми. – Ну что ж, мы ведь здесь для всех открыты, даем советы, помогаем – в том числе и беспартийным. Это наша задача – быть на страже интересов любого гражданина. В любых условиях, в том числе и в нашей нелегкой ситуации, после, так сказать, перемещения с фронта борьбы в спокойный наш тыл. Ну, а мое ФИО широко известно, думаю. Хотя, вижу, новенький вы у нас. Ну, так и быть, назовусь: Антон Петрович Горбунков, скромный продолжатель ленинской идеи. Итак, чем могу?

– Да вот, сами понимаете, – начал Толя, – все тот же женский вопрос висит. Не решаемся, как поступить. Здесь в светлом будущем у товарища две дамочки обнаружились, ну и еще там, – кивнул затылком Толя куда-то назад, – вдова осталась. – В общем, либо на троих надо душу расчленять, либо как-то по-другому. Вот мы и пришли за советом, как можно по-другому.

– Да-с. Бог троицу любит. Хотя о другой троице тут речь идет. Ну, насчет бога, – спохватился Василий Павлович, – не обращайте внимания. Это я так, по старинке. Да и юмор не помешает в нашей работе. Не наше, коммунистов, дело верить в эти темные предрассудки. Старушки неграмотные – это да, это бывает. Что с ними поделаешь? А вот молодежь иной раз увлекается… Особенно беспартийные. Таких надо воспитывать. Правильно я говорю, Михалыч? – бодро запросил поддержки Антон Петрович у Толика, неожиданно сменив тон.

– Чистая правда, – охотно согласился Толя, не задумываясь, только крылья его, висящие по бокам кресла, слегка встрепенулись.

– Так-то вот. Мы, конечно, пытаемся понять старух, не препятствуем их суеверию. А вот вы, беспартийная молодежь, все же должны четко и капитально понимать материалистическую суть законов – природных и исторических, ибо изучали в школе, читали в журналах о том, что наукой и временем давно уже доказано. Нет бога, и не было, и разговоры о какой-то там загробной жизни в раю или в аду – это опиум, дурманящий людям головы, отвлекающий их от строительства коммунизма – самого справедливого общества, к которому все мы должны стремиться.

Неожиданно Василий Павлович прервал свою речь и обратился к графину с водой. В этот момент, показалось, мы как будто перестали существовать. Был Горбунков и графин с водой, а мы – нет. Налив в стакан водички и выпив всю ее залпом до дна, он снова очнулся, и связь с нами восстановилась.

– Так вот, товарищи. Вы ведь газеты читаете и видели последние статьи о наших достижениях в решении тех или иных сложных вопросов, в том числе и проблем амурного свойства. То есть, – спохватился он, – это я опять образно выражаюсь, используя дореволюционный сравнения, что ныне носят юмористическую окраску и не несут религиозной пропаганды.

В ту же секунду в открытую форточку кабинета влетело какое-то маленькое крылатое существо, круглое и розовато-белое. Сразу было трудно понять, что это амурчик, то есть обычный жирноватый, со складками на ручках и туловище карапуз с крылышками. Он порхал под потолком, забавляясь своей дерзкой выходкой. Толя покачал головой и сплюнул вниз, проворчав что-то себе под нос. А Антон Петрович тотчас взял трубку белого телефона:

– Софья Михайловна, зайдите срочно. Опять птица в кабинет залетела.

Амурчик тем временем отлетел в задний угол, уселся на голову Ленина, и в ручонках его волшебным образом вдруг появилась золотая балалайка. Тотчас, корча рожицу, он запел частушку гнусавым голоском, тренькая по струнам:

– Ленин Крупскую приметил и от счастья окосел, а когда на ней женился с перепугу облысел. Долго, долго Ленин жил, а теперь в гробу лежит. Еще долго будет жить, с пионерами дружить.

Вбежала секретарша Софья Михайловна со шваброй и ринулась к хулигану. Амурчик испугался и метнулся в сторону форточки. Перед тем как вылететь вон, он развернулся и направил в сторону тетки стрелу появившегося в его ручках лука, вместо пропавшей куда-то балалайки, однако не выстрелил, а только показал секретарше язык и исчез. Софья Михайловна, вздохнув и покачав головой, забралась на стул, стоящий у окна и захлопнула форточку.

– Спасибо, Софья Михайловна. Что бы я без вас делал. Ну что ж, надо привыкать. Ведь ежели слушать каждого говорящего попугая или другую какую-нибудь птицу, обученную подражать человеческим словам, то может возникнуть иллюзия… Хоть в органы государственной безопасности жалуйся. Впрочем, вы меня, я думаю, поняли. Не будем обращать внимания, вот и все, – как– то устало и рассеянно произнес хозяин кабинета, плавно встал со своего места и направился к сейфу, словно лунатик.

Толя молча и лениво глядел на Антона Петровича. Я, ничего толком не понимая, просто пялился на весь этот спектакль. Между тем в руках начальника вдруг оказалась огромная связка звенящих ключей, одним из которых он шумно открыл дверцу сейфа. Внутри, как я заметил, стоял маленький подносик, а на нем в центре хоровода позолоченных металлических стаканчиков возвышалась, словно юбилярша, бутылка армянского пятизвездочного коньяка. Никаких документов или пачек денег я как будто не заметил внутри ячейки. Антон Петрович достал из сейфа бутылку и три стаканчика-наперстка, сунув в каждый по пальцу и прижав друг к дружке, чтобы не упали. Все это он перенес на письменный стол, торжественно и элегантно разлил початую бутылку по стаканчикам и поднял свой наперсток.

– Прошу, товарищи, не стесняйтесь. Ах, да… Конфеточки… – сделал он многозначительный жест указательным пальцем свободной руки и, подняв его кверху, и тотчас подвинул поближе к выпивке лежащую на столе коробку с конфетами «Мишка на севере», которой вроде бы только что не было. – Видите ли, у меня сегодня знаменательный день. САМ! – произнес он с торжественной интонацией и остановился, чтобы кивком головы и движением глазных яблок куда-то в сторону потолка намекнуть на кого-то вышестоящего, а затем подобным же жестом обратить наше внимание на то, что рядом с белым телефоном соседствует реже используемый красный. – Да-с, сам лично… Звонил, хвалил наши достижения. В общем отметил. Так что по такому случаю необходимо и нам отметить. Мне бы начальников каких пригласить, а я вот вас, товарищи, выбрал, уж коли вы здесь у меня в гостях. Поближе, так сказать, к народу надо быть, почаще общаться. Так что выпьем. С коньячком-то лучше можно понять друг друга. А о делах потом, чуть позже. У нас ведь как раз собрание намечено… Вот-вот буквально через тридцать минут. Надеюсь, товарищи не откажутся обсудить ваш вопрос вне, так сказать, запланированных тем. Хотя, конечно, громадье наших планов требует соблюдения регламента. Но ничего, ничего, со всем справимся.

Через некоторое время (вот, опять «время», которого здесь нет – ну и черт с ним, пусть оно будет, пока у меня крылья не отрастут), после того как мы допили коньяк, Антон Петрович выпроводил нас покурить на улицу. Я хотел было спросить у Толи, как ему весь этот дурдом, но не успел, ибо появилась Софья Михайловна и предложила пройти с ней в зал заседаний. Там уже сидел народец. Куклы, конечно, – видимо те же, что по коридору шастали с бумажками. Только что за что-то проголосовали – никто не против, все за. В зале стояло некоторое приятное оживление, когда мы вошли. Нам указали место с краю на первом ряду. На сцене стоял стол, покрытый красной скатертью. Сидели за столом какие-то партийные начальники во главе с Антоном Петровичем. Естественно, присутствовал графин с водой, словно замполит, а вокруг – взвод граненых стаканчиков. С краю сцены отдельно был установлен маленький столик с пишущей машинкой. Софья Михайловна поднялась на сцену и тотчас заняла свое место. На заднем плане прямо посередине сцены на затылки членов президиума снисходительно смотрел сквозь прищур своих глаз В.И. Ленин, вернее его огромная гипсовая голова – раза в три большая, чем та, на которой сидел хулиган с крыльями. На такую голову нужен как минимум Толик, а не амурчик, – подумал я и представил эту картину – сидящего на голове Ленина Толю.

– Товарищи, – прервал легкий гул Антон Петрович, постучав по графину карандашом. – Тихо, товарищи. Прежде, чем мы продолжим нашу тяжелую ответственную работу, предлагаю в качестве небольшой передышки помочь разобраться в деле одного… новичка, так сказать. Прямиком прибыл товарищ сюда к нам в коммунистическое общество из развитого социализма.

Пришлось встать и повернуться к залу, а Толя даже слегка поклонился, тоже зачем-то встав.

– Итак, кто за то, чтобы включить в повестку собрания дополнительный вопрос? Прошу проголосовать.

Лес рук поднялся, и только секретарша и мы с Толей не проголосовали – нам не положено.

– Единогласно. Как поется в песне: и говорят в глаза, никто не против – все за. Ну-с, – продолжил Антон Петрович, – в чем у нас там дело? Ах да, банальная ситуация. Остановился, образно говоря, усталый красноармеец на распутье трех дорог и не может решить, куда повернуть своего коня. В общественной жизни такой проблемы нет уже давно, ибо линия нашей партии пряма, как стрела молнии. Всяческие ответвления, шараханье из стороны в сторону, так называемые альтернативные тропы заводят в тупик. Преимущество однопартийной общественной системы давно уже доказано окончательно и бесповоротно. Ведь правильной дорогой идем, товарищи?

– Правильной, правильной, – загудел зал.

– Так вот, предстоит выбрать правильный путь и товарищу э-э-э…

– Александр Константинович Маркелов, – подсказал Толя, снова привстав, и шевельнул крылом в мою сторону.

– Помню, помню. А скажите, товарищ Маркелов, к кому вы из трех особ чувствуете наибольшее притяжение?

– В том и проблема, – замялся я, снова встав со своего места, – что на этот вопрос я не умею ответить. И потом законная моя супруга., последняя. Она ведь тоже… Она еще там, и я даже не могу представить, какой она мне явится когда-нибудь… И тогда…

– Ах вот как? А чего тянуть? Может заболеванице какое-нибудь ей организуем, убийство или несчастный случай? Появится она здесь, и тогда уж будем разбираться в этом деле со всей тройкой вашей.

– Ну, это, простите, как-то неожиданно, – опешил я, насколько это возможно в этом фантомном мире. – Не хотелось бы, чтобы она из-за меня мучилась и страдала от боли и страха.

– Мучилась? О, да, вы правы, это бывает у многих. А кому-то, знаете, везет – чик, и все, даже не заметил, проснулся, а вокруг светлое коммунистическое общество. Поверьте, три женщины – это проще, чем две. А насчет скоропостижности – это мы можем посодействовать, так что особо не волнуйтесь. У нас там свои люди есть, помогут. Особенно если она член партии. На то и служим тут для народа.

– Уж очень это все серьезно. А можно ли сначала немного подумать, взвесить? – спросил я.

– Ну что ж, мы не торопим. Подумайте, взвесьте, – несколько разочарованно и задумчиво ответил Антон Петрович и как будто потерял ко мне интерес.

Я взглянул на Толю. Тот скорчил неопределенную мину и незаметным жестом намекнул, что пора делать ноги. Когда мы очутились на улице и сели ждать обратного автобуса, Толя сказал:

– Подумаешь: убить, несчастный случай, заболевание. Это и мы можем. Хоть бы что-нибудь новое толковое придумал. Нет, ты только скажи. Действительно, супругу твою мы можем перетащить к нам. Ну и…

– Что ну?

– Может этих двух забудешь?

– А они согласны на это? Будут по ночам приходить. И потом мне как-то самому хочется, что бы… Вернее не хочется… То есть, я в восторге от того, что их обеих встретил здесь.

– Ну, с тобой, парень, все ясно. Черт с ним, с автобусом. Пошли в столовую. Успеем еще домой.

Столовая для трудящихся оказалась в пяти шагах. Это было светлое и просторное помещение. Вкусно пахло. В шахматном порядке расставлены были столы, покрытые белыми скатертями, на всех столах середину занимали солонки, перечницы, салфетки в стаканчиках и небольшие букеты цветов в вазах. Я вспомнил одну столовую, в которой, будучи студентом, питался. Меж нами она называлась «Жирная вилка». Помню, там, вместо салфеток, из граненых стаканчиков торчали куски второсортной туалетной бумаги, иногда нарезка простой твердой бумаги. А однажды острым краем такой вот салфеточки я порезал себе пространство между ноздрями. Почти все столы были заняты чисто одетыми, хоть и в рабочую одежду, трудящимися, а также семьями с детьми. Дети не кривлялись и не капризничали. За прилавком, где происходила раздача различных блюд, стояла вся в белом приветливая работница столовой. Ни одного жирного пятнышка на ее халате не просматривалось. Правда она была несколько полненькой, но к таким работницам общепитов мы привыкли. Тощие на эту роль никак не подходят, а иначе это даже вызывает определенные подозрения – плохо кормят. Мы вошли как раз в тот момент, когда трудящиеся аплодировали случайно вышедшему за пределы своего кухонного царства пожилому повару, скромно несущему на своей голове высокий накрахмаленный колпак. Автор блюд, застенчиво раскланялся, скрестив руки на груди, и вернулся обратно в свой кухонный алтарь. Колпак во время поклона мог бы упасть, ан нет – не упал. За буфетной стойкой на полках и столах были расставлены дефицитные продукты и деликатесы, блюда, консервы, напитки в бутылках, даже красные раки.

Даже черную и красную икру можно заказать. Что-то мне это напомнило, и я вспомнил цветные иллюстрации из сталинской книги о вкусной и здоровой пище – все это изобилие было будто скопировано оттуда. Да, и сталинские цитаты из той же книги украшали стены столовой. Мы выстояли очередь из двух человек, взяли подносы и получили по комплексному обеду – салатик– оливье, щи, котлету с жареным картофелем и зеленым горошком. Напиток – естественно компот из сухофруктов. Снова я испытал все эти правильные фантомные реакции при принятии пищи. Все негативное осталось там, а мы покайфовали от получения каких-то забытых вкусовых и прочих ощущений, хоть и связанных с принятием пищи, но не связанных никак с материей. В общем, понимай, как хочешь. А так вроде все как обычно – вилка, ложка, кусочек хлеба в другой руке, чувство наступающего удовлетворение, которое сохраняется, не вызывает никакой тяжести или сонливости. И прочее, прочее, прочее только хорошее. Нет, в этом определенно что-то есть – обычные и привычные будни, эпизоды знакомой нам жизни, превращенные в некое произведение искусств, даже шедевр. О, да, это действительно новый вид творческого искусства – сотворить свой собственный рай. Впрочем, с автором данного произведения мы познакомились.

Радио передавало лирико-патриотические песни – видимо для того, чтобы правильно работало пищеварение посетителей. «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой», – пел ангельским голосом солист детского хора каких-то светлых сталинских времен. Эту песню мы тоже пели в детдоме. Слов я тогда недопонимал и думал, что нужно петь в повелительном наклонении как «кустраки ты над рекой». Что такое кустраки, я долго не мог понять – что-то вроде свети, сияй, радуй нас, то есть кустраки ты нас всех и как можно дольше и шибче, что б нам было всем приятно. А, вот еще вспомнил: не секрет, что взрослые дети нас меньших обучали матерым словам, но, оказывается, не только мату. Однажды я попросил у нашей библиотекарши книжку «Беременные музыканты» – откуда-то взялось более умное, чем «бременские», слово.

Глава 10

Только вечером мы вернулись домой. (Ну, понятно, вечер придуман Толей, а могло бы быть сплошное утро или полярная ночь, если бы хозяин этого захотел). Чего-то не хватало. Ах да, усталости. Вернее, она была, но какая-то приятная и, естественно, не физическая. Я удивился, что крылечко Толиного домика как будто стало по размерам более просторным, чем вначале показалось. Кроме того, появился вдруг небольшой деревянный столик с двумя стульчиками ручной работы. Мы уселись друг против друга, и в этом момент какая-то древняя, сошедшая с гобелена, бабка в деревянных башмачках и чепце с грохотом поставила на стол огромный двухведерный самовар. А вскоре на столе появились граненые стаканы в подстаканниках, вазочки, банка варенья, пряники и сушки. То, что аппетитно красовалось перед нами, было явно чем-то далеким от традиций европейского средневековья, особенно самовар. Мы пили с Толей чай с малиновым вареньем и любовались закатом.

– Да, такое за деньги не купишь, – произнес сентиментально Толя и откинулся на спинку стула.

– Рай, да и только, – согласился я и хлебнул из чашки горячего чаю, не получив ожога.

– И не говори…

– И комаров-то нет, – с удовлетворением констатировал я.

– Нет уж, с ними покончено, как с классовым врагом. Я, правда, иногда около дома майских жуков ловлю – у меня сачок есть – и в спичечный коробок складываю. Они там жужжат, особенно если к уху поднести. А потом отпускаю.

– Ага, знакомо. Только я про это детдомовское хобби уже позабыл почти. Вот ты напомнил.

– Насчет детдома… Может быть хочешь знать, кто твои предки? Они ведь еще там…

– Представь себе, нет. При жизни много раз думал об этом, пытался разыскивать, что-то узнать, а нынче, странно, нет такой потребности.

– Вот, все правильно, так и должно быть. Генетика тут не причем. Здесь ты создаешь свой рай на основе того, что познал в той жизни, что видел, с чем имел дело, выбирая из всего этого то, что радовало душу. Именно душу, Шурик, а не физиологию с материей. Так, сегодня по программе будешь спать, кровь из носа, один, без этих твоих… мамзелей.

– А вдруг они обе придут? – спросил я.

– Сегодня не придут.

За Толиным домиком среди фруктовых деревьев и цветов, куда меня отправил Толя, я обнаружил уютный флигелечек. Там было все необходимое для ночлега, в том числе раскладушка, кем-то аккуратно застеленная. Вдвоем тут не очень, – отметил я про себя, подумав о девушках. Тем более втроем… Не знаю, уснул я или нет, но что-то похожее на сон сошло на меня. Какой-то приятный хаос развлекал меня в этом сне, как вдруг почувствовал я, что, если захочу, сам могу присниться кому угодно, войти в чей-то земной сон – к тому, кто остался там, на грешной и холодной половине. А еще я, кажется, мог каким-то образом повлиять на поведение некоторых животных или птиц. Как-то мне удалось направить летящего голубя в сторону окна спальни моей бывшей квартиры. Там почивала беспокойным сном моя Люба, вдвоем с которой я собирался прожить долгую жизнь и даже обдумывал смелую идею, когда-нибудь впустить в семью третьего члена, о чем намекала мне супруга не один раз. Однако, вышло вот так неожиданно по-другому. И я почувствовал ее, спящую, вздрогнувшую во сне от удара в стекло. Услышал, как застучало ее сердце, мгновенно со сна пронзенное одной единственной мыслью, что птица – это знак. Ничего этого я не созерцал, но как-то знал, не видя встрепенувшейся тени Любы и не слыша тревожного ее сердцебиения. Странная сладкая грусть овладела мною. Многое вспомнилось, будто всплыло – все лучшее, что нас связывало. Несмотря на то, что Люба не была первой моей дамой сердца, как-то вдруг стало понятно, что она – главный человек в моей жизни – и в той, и в нынешней. А потом она снова уснула, потому что хотела увидеть меня во сне – знала, что увидит. И мы встретились там, где не было рая и не было грешного материального мира. Это была какая-то странная черная нейтральная пустота, где мы видели друг друга неким бесформенным светом, шедшим неизвестно откуда. Возможно, мы сами его излучали. А может быть это был не свет, а что-то другое. Но это не были наши тела. И все же мы как будто слышали друг друга.

– Я уже не надеялась увидеть тебя во сне. Почему ты мне не снился так долго? – произнесла она беззвучно, и я представил ее грустную улыбку.

– Я не знаю. Не умею всего объяснить. Ведь я начинаю жить заново в новом своем мире, и я почти ничему пока еще не научился. Но теперь я, кажется, могу…

– Тогда покажи мне что-нибудь, что бы я поверила. Ведь это же не просто сон, правда?

– Нет, это что-то другое. Какая-то комната для свиданий. Наверно это Толя…

– Какой Толя? О чем ты?

– Толя – мой ангел-хранитель. Теперь, наверно, уже бывший. Но он мне дает какие-то уроки бытия в новом мире.

– Нет, это все же какой-то бред. Обычный сон. Вчера у меня была температура. А теперь вот ты приснился. Горячка, наверно.

– Но если ты не веришь… Возьми мою руку и пойдем, – предложил я, сам не зная, что делаю и куда ее зову.

Мы сделали шаг в темноту и через несколько мгновений уже не видели своего свечения. Но мы чувствовали друг друга через руки, будто появившиеся во мраке по моему приказу и соединившие нас. Невидимая тропа шла сначала прямо, но вскоре как будто стала вести нас в гору. Чем дальше и выше мы шли, тем легче становилось идти, вопреки всем законам. Внезапно мы оба почувствовали, что зря напрягаем свои фантомные мускулы. Оказывается, мы уже летели, и идти не нужно было вовсе. Мы парили некоторое время в этой чернильной пустоте, как вдруг зажглись вокруг нас яркие звезды. И мы увидели друг друга, освещенными небесными светилами. Я увидел Любу. Она сама была звездой, каким-то пламенем, сияющей в небе душой.

– Как здорово, – с робким восхищением произнесла она. – Что-то подобное было в детстве. Конечно, это просто душа летает. Некоторые говорят – астральное тело. Я знаю, что часть меня осталась там на кровати. Сердце мое, наверно, остановилось. Но я вернусь, я должна. И знаешь почему?

– Ты ждешь ребенка. Нашего малыша.

– Так ты знал?

– Нет, даже не догадывался. Это сейчас, сию минуту кто-то мне подсказал.

– Я тоже не знала. После твоей смерти даже не думала об этом. Странно… Но ведь это же чудо, это спасет меня… Нас… Знаешь, я почему-то уверена, что таким образом у тебя есть возможность вернуться. Во всяком случае, я назову ребенка твоим именем. А моя любовь к нему и к тебе станет одним целым. Знаю, ты думаешь, что не сможешь оставить свой рай. Ну, еще бы. Там наверно так чудно. А мне кажется, если захочешь, то сможешь.

– Откуда ты все это знаешь? Ведь даже я, познавший Тот свет, не понимаю пока этих законов. Нет у меня никакого представления, что с моей душой будет происходить дальше. Ничего не могу сказать на твои слова. Пока не могу.

– Ладно, я просто так… Сейчас, когда мы летим, мы две одинаковые птицы. И летим мы на одной высоте. Только я поднялась снизу, а ты слетел мне навстречу с какого-то облака. Внутри меня что-то открылось во время этого полета, какие-то знания, умения. Жаль, но все это опять пропадет, когда я вернусь в свою чешую. И я опять забуду то, о чем сейчас узнала – то, что внутри моего тела теплится твоя клеточка. Конечно, через несколько недель я и сама пойму, в каком оказалась положении. Если я вернусь… Да, и ты тоже возвратишься в свой рай. А я утром снова стану лягушкой-царевной. Вернее, лягушкой-вдовой.

– Я знаю. Утром в твоей голове будет смутное воспоминание о каком-то волшебном полете во сне, и ты вспомнишь, что встретила меня там, но не вспомнишь, о чем мы болтали, забудешь до поры до времени то, о чем узнала во сне – о своей беременности. Ты будешь думать, что это был просто сон, от которого остался какой-то запутанный клубок воспоминаний.

Она с грустью согласилась – поняла и сама, подтвердив это своим молчанием. Неожиданно мы оказались в черном туннеле и некоторое время летели в нем, все еще держась за руки. Не было больше звезд, только мелькали какие-то тусклые огни, как в метро, и шум похожий будто стоял в ушах.

– Тебе направо, – сказал я, не понимая, откуда я это знаю, когда впереди показалась развилка.

Люба не хотела отпускать мою руку, терять эту хрупкую связь. В глазах ее астральных появилось беспокойство, боль, и был страх расставания. Чувствовалось, что она силилась вернуться обратно к звездам, найти выход из туннеля, но путь наш продолжался неумолимо в одном направлении. Что испытывал я, не так-то просто объяснить. Почему-то вспомнились Валя и Ли. Мои барышни, оставшиеся в раю, тотчас, промелькнув где-то в моем нелепом сознании, как-то отлетели на задний план. Теперь я весь был охвачен тем, что испытал в своем сне. Внутри меня все заполнял огненный ангел – Люба, несущая в своем чреве нашего ребенка, и то, что она мне предложила, если это было предложением, а не случайным намеком. В последний момент разорвался узел наших рук, и мы разлетелись по разным туннелям.

Я открыл глаза. Если бы я был материальным субъектом – человеком, то, наверное, проснулся бы в холодном поту и с сильным сердцебиением. Этой физиологии, конечно, не было, но, стряхнув этот сон (или что это было?) я стал явно другим существом. Семя непонятного желания попало внутрь меня, и тотчас первый росточек тронул своим нежным острием что-то чувствительное в моей душе. Однако все это было лишь еле заметным признаком будущего перелома в моей потусторонней судьбе. Попав сюда в рай, как-то уж не хотелось так вот сразу думать об альтернативе, подсказанной моей Любой. Странно было бы быть и отцом, и сыном самого себя одновременно. Мысль была несколько дикой, непривычной, и я решил пока не думать о себе самом. Образ Любы, однако, заполнил меня, как пустой сосуд вином. Я был пьян от любви, как пел по-турецки Вахтанг Кикабидзе на гибкой голубой пластинке журнала Кругозор.

Глава 11

Утром Толя решил устроить необычный завтрак. Какая-то моча ударила ему в голову. Рядом с домом, чуть в стороне, зеленела симпатичная лужайка с цветочками вокруг. Толя сидел в центре этой красоты за круглым столом, накрытом белой скатертью. Перед ним стояла чашка с дымящимся ароматным кофе. Пожилой слуга, одетый в безупречный черный фрак, с невозмутимым лицом обслуживал Толю, как английского лорда. Сам Толик, правда, был в своей любимой белой ночной сорочке до щиколоток… Впрочем, я уже описывал этот наряд, когда увидел Толю впервые, в том числе и носки, которые он не менял и которые не воняли вечно. Сам я с огромным удовольствием напялил на себя дефицитные в моей прошлой жизни джинсы и белую футболку с антипатриотической надписью New York City. Наряд этот по какому-то скрытому моему желанию появился рядом с моей кроватью, кем-то небрежно брошенный на спинку стула.

Толя каким-то не очень английским жестом пригласил меня присесть. На столе сверкал белый кофейник, сливки в специальной чашечке и вторая чашка – видимо для меня. Слуга, виртуозно держа поднос на ходу, вскоре принес мне яйцо всмятку в серебряной подставке и маленькую ложечку. Толя свое уже доедал, не торопясь. Я вообще-то привык есть по утрам кашу, а если иногда заказывал у Любы яичницу, то из двух-трех яиц. Поскольку в раю можно вообще не жрать, то весь этот цирк, собственно, и был таковым – цирком или спектаклем. При желании в яйце желтка и белка хватило бы, продолжайся завтрак, например, 12 часов или сто лет. Но Толе достаточно час, от силы два на этот кайф под утренним солнцем. Насчет часа я опять же условно, так как времени здесь не существует, и вообще мне надоело это повторять.

– Ты чего, Толя, в прошлой жизни еще и английским лордом успел побывать? – спросил я на всякий случай.

– Ладно, хорош издеваться. Мало ли, откуда это во мне. Книжек каких-то начитался, ну и в кино тоже видел, как они, буржуи, живут – не то, что мы, бедный советский народ.

– Ну ладно, балдей тогда.

– А ты сам чего сидишь? Лупи яйцо, сэр, кофей пей. Я вот думаю, после коммунистического рая, чего-нибудь еще оригинальненькое тебе показать. Варианты есть. Кому что дорого было в той жизни, тот и тащит эти странные сокровища с собой. Очень даже многие свою профессию пытаются пристроить как-то здесь в раю – в гроб, короче, с собой кладут. Ну и, сам понимаешь, этак ведь какой-нибудь профессор-проктолог, посвятивший всю свою жизнь любимой профессии, такой рай себе здесь организует, что мама не горюй – лучше этого не видеть. К счастью, таких мало, да и всевышний не допустит крайностей. И все равно всякого дурдома тут хватает. Нет, все-таки садики, экзотические островки с белым песочком и пальмами и прочая стандартная чепуха более популярны, в них души легче успокаиваются. Садики эти ты еще увидишь – бесконечное количество вариантов, впрочем, в основном все милые. Но есть кадры среди нашего брата-жмурика, которые ну никак не могут не продолжать свою профессиональную деятельность здесь, которым без этого просто кранты, смерть. Извиняюсь – что-то вроде каламбура получается. То есть им так кажется, что, будучи мертвым и находясь на том свете, еще раз можно умереть. Вот военные, к примеру… Впрочем, воевать многие даже и не хотят, но зато все эти армейские штучки, портупеи, казармы, дорожки и щиты с призывами служить верно отчизне, солдатики, построения, парады на плацу, марш-броски, учения, военные оркестры – без этого им рай – не рай.

Я бы хотел чего-нибудь другого, но все же согласился прогуляться с Толей в одно такое место. Мы, нарядившись в скромное штатское, прошли по той же тропинке, что давеча отвела нас в коммунизм. А может это был просто правильный развитой социализм, я так и не разобрался. Вроде мы шли тем же путем, но вышли на какое-то другое шоссе. Стали голосовать. Несколько военных автомобилей проехало мимо, но вскоре остановился ЗИЛ-157, в кузове которого расположился взвод солдат и с ними старшина. В кабине рядом с водителем сидел молодой лейтенант, видимо командир. Лейтенант приветливо махнул нам рукой через открытое окно – ладно, подвезем, мол, ребята, забирайтесь в кузов. Я полез тем способом, как это принято в земной жизни, а Толя взмахнул крыльями и взлетел, опустившись прямо в кузов машины на свободное место, опередив меня. Никто из солдатиков не удивился. Так я и понял, и эти товарищи – роботы-манекены в солдатской форме. Мы уселись на свободные места на лавочке, и ЗИЛ тронулся. Мимо нас проезжали военные машины, перевозившие солдат, а также технику, аккуратно зачехленную в брезент. Козелки и черные волги – машины важных военных от полковника и выше – обгоняли нас или шли навстречу, проносясь мимо. Иногда над нами пролетали военные вертолеты и самолеты. Вдоль дороги тянулся лес, но кое-где за верхушками деревьев возвышались смотровые башни с часовыми и прочие военные сооружения. Иногда в стороны ответвлялись более мелкие дороги с указателями «Военный объект», «Проезд запрещен», «Стой, стреляют» и что-то вроде этого. Сначала ехали молча. Было все же ощущение, что войной не пахнет, и сейчас обычное мирное время.

Неожиданно один из солдат, которому хитро подмигнул усатый старшина, приподнял голову и запел, как-то слишком уж профессиональным для солдата, высоким тенором: «Я трогаю русые косы, ловлю твой задумчивый взгляд…» Вскоре, когда закончился запев, солдаты подхватили припев и заголосили так, что ансамбль Советской армии можно было бы тотчас разогнать, а всех этих парней забрать в Москву на их место и возить по всему миру, прославляя армию и нашу миролюбивую политику. «Березы, березы, – пели они, наверно, на две дюжины голосов, – родные березы не спят». Последний куплет затянул сам старшина. У него был баритон. В руках появилась гармонь. Уровень его игры и пения вышибал слезу. Гармонь звучала, как орган. Одновременно все это выглядело комично, поскольку не было на экране в черно-белом кино, а наяву (явь я имею ввиду нашу – потустороннюю). Что-то подобное я действительно не раз видел и слышал в старых фильмах о войне. В них солдаты, естественно, были не солдатами, а актерами, а поющие актеры не были певцами, а открывали рот под фонограммы профессиональных певцов. У каждого – своя роль. Толик тоже внимательно слушал и задумчиво кивал в такт песне.

Как только песня закончилась, мы подъехали к КПП какой-то военной части. В кузов заглянул дежурный солдатик с красной повязкой на рукаве. Нам пришлось выйти, а Зил проехал в открывшиеся ворота на территорию части.

– Нам к командиру части полковнику Собакину, – доложил Толя. – Он нас ждет.

Дежурный пригласил нас за собой на КПП, посадил на стулья, а сам прошел на свое место дежурного за стойку. Переговорив с кем-то по телефону, солдатик, не требуя паспортов, выдал нам какие-то бумажки с печатями, то есть пропуска, и вскоре мы оказались на территории военной части. Там нас уже встречал старший сержант, который вежливо, но по-военному, попросил следовать за ним.

Мы вошли в просторный кабинет командира части, и Толик, отдав честь, поздоровался:

– Здравия желаю, товарищ полковник.

– А что ж это вы, товарищ сержант запаса, как грится, руку к пустой голове прикладываете? – шутливо пожурил Толю полковник.

– Привычка, товарищ полковник – грех, конечно, но, говорят, не самый страшный, – хитровато ответил Толя полковнику на замечание.

– Ну, тогда ладно. За грехи, как грится, на том свете с нами разберутся, а тут мы, как грится, более серьезными делами будем пока заниматься, – еще раз пошутил командир части.

– Так точно, товарищ полковник, разберутся на том свете, – задорно согласился Толя.

Полковник Собакин был чуть полноватым и вальяжным, но с правильной военной осанкой, на вид лет сорока пяти. На нем была уставная прическа, аккуратная военная форма из особой качественной ткани, положенной только старшим офицерам, портупея с кобурой, планшет и до зеркального блеска начищенные сапоги из мягкой черной кожи. Понятно, что о фантомной материи идет речь. Полковника мы застали стоящим около огромной карты, что висела на стене. Он, видимо, решал перед нашим приходом какую-то военную задачу. На карту были натыканы маленькие флажки двух цветов – красные и белые. В кабинете также стоял огромный письменный стол, отчасти переделанный под пульт управления – с кнопками, мигающими лампочками и с набором телефонных трубок разного цвета.

– Ну-с, я вижу, тянет служба, не дает, как грится, там на гражданке покоя, зовет обратно. Понимаю. Тут, как грится, порядок, а у вас там… Эх, куда мир катится? Остается лишь этот островок цвета хаки. Ведь только здесь и отдыхаешь, как грится, душой. А за зеленым нашим забором… Да что там говорить, – вздохнул печально полковник и покачал головой. – Вот, что значит строем не ходить. Лично у меня высовывать нос за КПП давно уже нет желания, признаюсь вам, парни. В этот, как грится, хаос ваш, уж извините. Да-с…Что, товарища с собой привели?

– Так точно, хочу образцовую часть показать.

– Это правильно… Очень, очень правильно… Правильное место нашли. Гм… А вдруг шпион? – то ли юмора ради, то ли на всякий случай спросил полковник и, хитро прищурив глаза, оглядел меня с ног до головы.

– Да нет, товарищ полковник, я за ним с детства наблюдаю. Наш человек.