Я, инквизитор. Башни до неба.

Я был уверен, что мастер Кнотте с удовольствием дал бы дёру из города, но это повлекло бы за собой необходимость возврата полученного от маркграфини аванса, чего ему не позволяла сделать ни жадность, ни тот простой факт, что все деньги он уже успел промотать. А может, в нём даже остались какие-то последние остатки профессиональной гордости, которая говорила ему, что побег скомпрометирует как его самого, так и весь Святой Официум?

Мастер Альберт выглядел не лучшим образом. Он всегда был жирным как свинья, но многодневное неумеренное пьянство сделало его лицо болезненно опухшим. Под его глазами были круги, а руки дрожали. Честно говоря, тяжёлый мне выпал крест, что именно моим начальником должен был стать человек, чья смекалка была прямо пропорциональна нравственности (а нравственность его была весьма невысока, и не было, наверное, дня, чтобы он не развлекался с проститутками).

Кнотте налил вина себе в кубок, проливая часть напитка на стол. Через некоторое время он затуманенным взглядом уставился в красную лужу на столе, так, словно не очень понимал, откуда она там взялась.

Наконец он поднял на меня глаза.

– Что будем делать, парень? – В голосе мастера Альберта впервые за всё то время, что я его знал, звучала беспомощность.

Ба, если бы я знал, что нам делать! Конечно, мы могли начать аресты знакомых, друзей или соседей убитых девушек, надеясь, что нам повезёт, и чьи-то показания приблизят нас к раскрытию дела. Но разве подобные аресты успокоили бы настроения в городе? Я вовсе не был в этом уверен. Однако они, безусловно, разгневали бы маркграфиню, особенно при том, что они должны были касаться людей из её окружения. А ведь госпожа фон Зауэр нанимала господина Кнотте не для того, чтобы тот вместо профессионального расследования начал хаотичную охоту или громогласную травлю. Кого-нибудь в ходе этой травли мы бы изловили, но точно ли это был бы Мясник?

Беспомощность мастера Альберта, однако, быстро прошла. У меня сложилось впечатление, что сейчас он тем более зол, что позволил себе слабость в присутствии того, кого ненавидел и презирал.

– Не–у–дач–ник, –  он чётко выделял каждый слог. – Ты всегда будешь никчёмным дармоедом, парень. Никогда тебе не стать таким, как Кнотте. А я, – он схватил меня за плечи и дыхнул в лицо запахом вина, – я хорошо разбираюсь в людях. Я видел многих учеников и многих обучал. Ты самый ленивый, тщеславный и слабоумный сукин сын, какого я встречал.

Обвинения Кнотте были так несправедливы, так сильно отличались от моего представления о собственных навыках и собственных достижениях (ибо я, не смотря ни на что, старался хоть чего-то добиться в Лахштейне!), что я должен был приложить всю силу воли, чтобы себя удержать. Сам не знаю от чего. Может, от того, чтобы не расплакаться, может, от того, чтобы не залепить Кнотте по искажённой ненавистью морде. Но если я начал бы себя жалеть, Кнотте уничтожил бы меня насмешками, и я уверен, что после нашего возвращения в Кобленц вся Академия узнала бы о том, что случилось. А если бы я его ударил, я вообще мог бы не возвращаться в Кобленц. Поэтому я взял нервы в узду.

– Я надеюсь, что мне ещё удастся всё исправить, мастер Кнотте, – сказал я, и только произнеся эту фразу, поймал себя на том, что цежу слова сквозь зубы.

Инквизитор отпустил меня и направился в сторону кровати.

– Вон! – только и приказал он. – А! – крикнул он ещё, когда я уже стоял в дверях.

Я обернулся, и тогда он молча указал мне на горшок, прикрытый сверху доской. Я улыбнулся настолько лучезарно, насколько возможно улыбнуться в столь унизительный момент, но твёрдо пообещал себе, что придёт время, когда я схвачу Кнотте за остатки этих сальных патл, которые свисают с его головы, и вычищу горшок его губами. А потом заставлю меня за это поблагодарить.

***

Я сидел в своей комнате и с трудом сдерживал желание спуститься к трактирщику и взять несколько фляжек вина. Я вылакал бы их и забыл обо всём на свете. И о сумасшедшем Мяснике, и о ненавидящем меня Кнотте. Я был бы пьян и счастлив, а все заботы упорхнули бы, словно фурии пред мечом Геракла. Но я из последних сил подавил это желание. Ибо самой важной из всех задач в мире было достижение инквизиторского звания. Любой ценой. Если я должен буду грызть пальцы от злости или лизать Кнотте задницу, я это сделаю. Потом посчитаем, кто кому должен и сколько. Но только потом. Когда я стану полноправным инквизитором. Если бы я сейчас напился, это помогло бы на некоторое время, возможно, на одну ночь. Взамен на это я дал бы в руки Кнотте ещё один аргумент против меня. Подобную слабость я не мог себе позволить. Поэтому удовольствовался водой, которую, несмотря на царящую жару, пил больше от нервов, чем из реального желания.

И тогда произошло то, что изменило мою жизнь в Лахштейне. Я признаю, что этот необычный случай произошёл как раз вовремя, чтобы вырвать меня из гущи отчаяния и маразма. Конечно, лишь поначалу я счёл это событие случайным, потом я отдал себе отчёт, что оно было элементом чьей-то игры. В любом случае, через окно моей комнаты влетел камень, а вернее свёрток, внутри которого как раз и находился камень. Но важен был не этот булыжник, важен был кусок холста, в который он был завёрнут, и на котором кто-то коряво написал сажей: «дом художника». Признаюсь, что я подскочил не от радости, а потому, что, прежде всего, у меня мелькнула мысль, что если кто-то так легко швырнул в моё окно камнем, то он мог это сделать и камнем побольше, и вдобавок угодить мне в голову.

Во-вторых, довольно уже было ложных следов и ведущих в никуда обвинений. Когда в городе, большом или маленьком, случаются столь жестокие, таинственные и в то же время внушающие ужас преступления, вполне естественно, что многие люди ищут повод для обвинения своих врагов. А иногда и друзей... Что может быть проще, чем бросить тень подозрения на конкурента или плохого соседа, и даже на соседа хорошего, лишь для того, чтобы через окно наблюдать как он, бледный и оцепеневший от страха, оправдывается перед следователями. Такие вещи случаются, случались и будут случаться, ибо человеческая природа такова, какова есть, и многих людей больше всего радует, когда им удаётся обездолить ближнего или хотя бы увидеть его несчастье. В Лахштейне мы уже получили много недостоверной информации и анонимных ложных доносов, которые я тщательно проверял. Без особой надежды, что это куда-нибудь меня приведёт, лишь из простого чувства долга. Не скрою также, что я нежил в мыслях образ изумлённого лица Кнотте, когда окажется, что это я (именно я!) представлю Мясника пред лицом справедливости. Когда я прочёл брошенное в мою комнату сообщение, я подумал, что камень бросил либо кто-то из соперников Неймана, либо его отвергнутая любовница. Что ж, она, конечно, вызывала впечатление человека, который не остановился бы перед совершением любой подлости, лишь бы свести счёты с тем, кого она сочла своим обидчиком. А отношения с художником, наверное, не слишком её удовлетворяли...

Я вздохнул, поскольку, видимо, мне светила поездка к дому Неймана, а в городе царила такая погода, что человек охотнее всего сидел бы в подвале. И чтобы его при этом ещё и поливали водой. Мне не нравилась сама мысль о выходе на раскалённые солнцем, душные и вонючие улицы. Но что ж, похоже, у меня не было иного выхода...

На пороге трактира я наткнулся на разъярённого Легхорна. Он истекал потом (но, впрочем, кто в Лахштейне не был потным в те дни?), с опухшим, красным лицом и распахнутой на груди рубашкой.

– Куда подевался этот ваш товарищ, холера его забери?

– Добрый день, господин Легхорн, – ответил я мягко. Он посмотрел на меня и раскис.

– Добрый день, добрый день, – буркнул он. – Вы не знаете, где найти этого пьянчугу?

– А он не при дворе?

– Если бы он там был, то я бы его не искал! Ещё один гений нашёлся! – Гнев быстро придал дворянину сил.

– Не думаю, что я вижусь с мастером Кнотте чаще, чем вы, а кроме того, он не имеет привычки отчитываться передо мной о своих планах, – сказал я спокойно. Спокойно, ибо, как видно, мастер Альберт уже эффективно приучил меня к человеческой грубости.

– Святой Пётр Окровавленный, где мне искать этого бродягу?!

Не скажу, что именование Кнотте пьянчугой и бродягой не звучало как музыка для моих ушей, но я должен был соблюсти приличия.

– Вы говорите о мастере Инквизиториума, господин Легхорн, – Сказал я с негодованием. – И прошу вас проявить уважение.

– Уважение нужно заслужить, – Поморщился он. – А вы куда направляетесь? Если мне можно узнать... – добавил он чуть погодя немного вежливей.

Я рассказал ему о прикреплённом к камню сообщении. Он пожал плечами.

– Пустая трата времени.

– И я так думаю, – вздохнул я.

– А может, ваш руководитель получил такой же донос, а? Может, он отправился к дому Неймана и ничего вам об этом не сказал?

Хм... Я полагал, что Кнотте скорее поступил бы наоборот и отправил туда меня, потому что сам он вряд ли захотел бы утруждаться и проверять правдивость доноса. Но... Кто его знает...?

– Почём мне знать? – Я взглянул на чистое, ясное небо. – От этой жары я уже не в состоянии думать, – пожаловался я, прежде чем успел прикусить язык.

– Как и все мы, – утешил он меня. – Ладно, я пойду с вами, а потом приглашу вас на бокал холодного вина.

– О, как мило с вашей стороны, – я был рад, что у меня будет товарищ по несчастью, тем более, что он сам это предложил.

***

В сенях дома Неймана по-прежнему воняло мочой, но в этот раз запах, казалось, раздирал ноздри и спирал дыхание в лёгких. Я заметил, что Легхорн быстро вытащил из кармана носовой платок и прижал его к носу. У меня, правда, платка не было, но я вместо этого старался дышать ртом.

Дверь в квартиру художника была заперта, но я не собирался ждать, когда Нейман или его невеста захотят вернуться. Я сильно пнул её, вымещая свою злость, проистекающую из того факта, что я должен бродить по вонючим норам вместо того, чтобы лежать себе спокойно в своей постели, или, ещё лучше, полёживать в бочке, полной холодной воды.

Мастерская выглядела почти так же жалко, как я её запомнил со времени первого визита. Даже в стоящей на столе вазе гнили очередные фрукты, а вокруг распространялся запах скисшего вина. Единственным отличием было то, что диван под стеной оставалась пустым. На этот раз на нём лежала не невеста Неймана, а только клубок изрядно замусоленного постельного белья.

– Вам не кажется, что стоило прийти сюда со стражниками? – Прошептал Легхорн, и я заметил, что он нервно озирает тёмные углы помещения.

– В конце концов, вы ведь со мной, господин Легхорн, – сказал я подбадривающим тоном. – И верю, что вы не для парада носите этот меч.

У моего спутника действительно качалось у бедра нечто, выглядящее скорее как длинный нож, чем как меч, ибо наше дворянство справедливо признало, что ношение тяжёлого оружия, отбивающего голени, весьма неудобно, и удовольствовалось коротким, доходящим до середины бедра, оружием. И то главным образом для того, чтобы похвастаться вышитыми золотой нитью ножнами или парадными рукоятями, украшенными драгоценными камнями.

– Ну конечно. – Легхорн расправил плечи и важно положил руку на крестовину рукояти.

Я мысленно вздохнул. Если бы мне пришлось положиться на него в случае боя с Мясником, с тем же успехом я мог бы повернуться спиной и закрыть глаза. К счастью, у меня в запасе было кое-что получше любого оружия, а именно мешочек с шерскеном. Шерскен – это чрезвычайно изобретательно составленный порошок. Брошенный человеку в лицо он сразу лишает его зрения и вызывает столь неуёмный зуд, что только люди, наделённые необычайно сильной волей, способны удержаться и не тереть глаза. А те, кто не удержался, втирают шерскен ещё глубже и, случается, теряют зрение раз и навсегда. Это зелье также служило в крошечных дозах как лекарство, а в больших - как почти моментально действующий яд. Человеку, пойманному с шерскеном в кармане, грозил, по меньшей мере, допрос с пристрастием, а чаще всего его просто вешали (конечно, человека, а не мешочек) на ближайшем дереве. Как легко догадаться, подобные процедуры не касались инквизиторов. Так или иначе, Мясник мог оказаться очень сильным человеком, но шерскен даже тогда превратит его в скулящего щенка... Ну и, кроме того, на крайний случай я носил за пазухой острый кинжал из испанской стали, которым был обучен довольно ловко пользоваться.

Мы перевернули квартиру Неймана вверх дном, однако я не встретил ничего, что могло бы вызвать подозрения. Засохшие остатки еды, куски перемазанного краской полотна, пара измятых альбомов, с десяток более или менее жёстких и обгрызенных кистей, пустой, но невероятно вонючий горшок, а также множество пустых бутылок – вот и всё, на что мы наткнулись в ходе наших поисков. Ну и в углу у двери висели перепачканные краской фартуки.

– Значит, кто-то пошутил, – заключил Легхорн. У него был на удивление мрачный и разочарованный голос, и я подумал, что он, вероятно, только что подвёл баланс прибылей и убытков и решил, что слава, которую он обрёл бы, будучи человеком, который поймал Мясника, с лихвой компенсирует ему риск столкнуться с тем самым Мясником.

– Чёртовы художники, – буркнул я. – Каждый спит и видит, как бы другому свинью подложить.

Дворянин снял руку с рукояти оружия и явно расслабился. На его лице даже появилась лёгкая улыбка.

– Возвращаемся, – скорее констатировал, чем спросил он.

– Что ж, возвращаемся, – ответил я разочарованно, ибо тайно надеялся, что в сообщении есть хотя бы зёрнышко истины, и расследование, быть может, если и не продвинется вперёд, то хотя бы сдвинется с мёртвой точки.

Легхорн со злостью пнул ножку вешалки, на которой деревенели грязные фартуки, и сразу отпрянул, когда вешалка сначала вздрогнула, а потом упала с громким треском. Мы с дворянином оба вытаращили глаза, когда увидели, что скрывается под грязной одеждой. А скрывался там ни больше, ни меньше, как топор. Стоящий вертикально он доходил мне до груди, и был так тяжёл, что я мог бы орудовать им только двумя руками, и не скажу, что без труда. У оружия было два лезвия, с обеих сторон древка. Я прикоснулся к железу пальцем и подумал, что кому-то пришлось приложить много усилий, чтобы так заточить это оружие. Легко можно было себе представить, что в руках хорошо обученного либо весьма сильного мужчины он мог одним ударом отрубать конечности и рассекать кости, словно веточки.

Загвоздка была лишь в том, что Нейман, со всей определённостью, не был настолько силён, и я дал бы правую руку на отсечение, что он не проходил обучения. Ну, может, в искусстве живописи, и, возможно, в искусстве соблазнения девок. С трудом я согласился бы, что художник мог освоить бой кинжалом или залитой свинцом тростью. Но двуручным обоюдоострым топором? Оружием, которое в неумелых руках представляло столь же большую опасность для нападающего, что и для жертвы? Ведь этот человек скорее отрубил бы себе ноги, чем в кого-то попал!

Конечно, существовала вероятность, что я ошибаюсь, и Нейман является непревзойдённым мастером топора, а его щуплое тело скрывает узлы мышц. Существовало и столь же большая вероятность того, что сегодня за мной явятся святые угодники и живым заберут на небо, распевая псалмы во время этой милой экскурсии.

Я осторожно поставил топор в угол, но потом снова взял его в руки и горизонтально положил у стены. Что ж, это оружие действительно впечатляло, и даже предоставленное самому себе распространяло вокруг бесспорно интенсивную ауру ужаса.

«Если ты в этом замешан, дорогой господин живописец, то ты, безусловно, не Мясник», подумал я. «Но разве ты не можешь быть его помощником? Разве ты не можешь заманивать ему девушек и прятать улики? А в таком случае, ты определённо расскажешь нам, кто Мясник...»

– Христе наимстительнейший! – Прошептал Легхорн. – В жизни такого не видел. Палаческий, что ли?

Я покачал головой.

– Палаческому второе лезвие ни к чему. Это топор боевой, но сегодня никто уже такими не пользуется. Неудобный, тяжёлый, громоздкий. Быстрый вооружённый противник сто раз проткнёт вам брюхо, прежде чем вы успеете им замахнуться.

Я не собирался радоваться найденному топору, поскольку, честно говоря, он не мог служить неоспоримым доказательством по делу. Ведь Нейман был художником, и это оружие могло быть нужно ему в качестве реквизита к одному из произведений. Ба, он мог быть сентиментальным сувениром или собственностью, переданной Нейману на хранение. По крайней мере, именно так наш художник мог бы всё объяснить. Сам по себе топор, обагрённый кровью или нет, не давал мне уверенности (кстати, я бы не дал головы на отсечение, что это не просто засохшая красная краска). В конце концов, в этом городе каждый мясник имел топор, может, не столь необычный, как тот, который лежал передо мной, но никому ведь не придёт в голову в связи с этим тащить в тюрьму всех мясников.

– Ну вот мы и нашли виновного. – Легхорн потёр руки.

– Странно, что он держал орудие убийства на виду, – буркнул я.

– На виду, не на виду, – пожал он плечами, – главное, что вы получили то, что хотели.

Я махнул рукой.

– Этого слишком мало. Может, кто-то из соперников Неймана видел у него этот топор и решил донести? Знали бы вы, сколько мне уже пришлось проверять столь же бредовых доносов, – добавил я. – Конечно, я допрошу его, но что если у него найдётся хорошее объяснение? Или я должен отправлять на пытки каждого в этом городе, кто держит дома топор?

– Ужасная враждебность кроется в людских сердцах. – Легхорн вздохнул с таким сожалением, будто сам, что ни день, сталкивался с этой враждебностью.

Я кивнул.

– Подумайте, где мы могли бы спрятаться от солнца, – предложил дворянин. – Выпьем бутылочку-другую, втайне от моей госпожи и вашего подонка.

– Погодите, погодите... – Я остановился на пороге. Я пытался собраться с мыслями, ибо что-то начало проясняться у меня в голове, но из-за этой давящей жары и ужасной духоты я был не в состоянии должным образом сосредоточиться. – Боже мой! – сказал я. – Подождите ещё минутку.

– Что вы там придумали?

– Стойте, стойте, ведь я должен найти тайник. Если Нейман виновен, то у него, безусловно, здесь устроен хитроумный тайник! – Я шлёпнул себя по лбу. – Боже мой, это солнце меня убьёт!

Дворянин с сомнением огляделся.

– Вы хотите стены простукивать, что ли?

– Хотя бы, – проворчал я. Я опустился на колени и для начала принялся простукивать пол, в надежде, что при ударе услышу пустой, глухой звук, означающий, что я наткнулся на тайник. Легхорн поудобнее уселся на одном из стульев и посвистывал, а я тщательно обследовал все стены и весь пол от окна до двери, и на всякий случай ещё раз от двери до окна. От этого занятия мне стало так жарко, что я чувствовал себя, будто вышел из парной.

– Ничего? – Легхорн прервал насвистываемую мелодию.

– Ничего! – Буркнул я в ответ.

– А вы надеялись что-нибудь найти?

Я сел на пол и вытер пот с лица и со лба. Без особого эффекта, поскольку руки у меня были настолько мокрыми, будто я вытащил их из воды.

– Ведь последней девушке он содрал лицо и забрал волосы, – сказал я. – Наверняка он хранит их в качестве жуткого трофея. Как охотник что ли...

– И вы думаете, что он хранит их дома, – заключил дворянин, и в его голосе трудно было не услышать сомнения.

Я бросил на него взгляд.

– А вы думаете, что нет?

– Подумайте, инквизитор. Вы ведь видели, и я видел, как он убивает. Представляете, сколько при этом крови вокруг? Как эта кровь брызжет во все стороны? В том числе на одежду, на волосы, на руки. Человек, который убивает таким образом, должен иметь убежище, где сможет переодеться и умыться, чтобы потом благополучно показаться на людях. Или вы думаете, Нейман возвращался к своей невесте с ног до головы залитый кровью?

Я уставился на Легхорна.

– Боже мой! – Проговорил я. – Об этом я не подумал.

Позже я понял, что не должен был вот так запросто признавать ошибку, но, во-первых, было уже слишком поздно, а во-вторых, дворянин, казалось, не собирался меня упрекать, а только высказал собственные мысли. Я, однако, поймал себя на мысли, что у этого человека, даже не прошедшего специального обучения в Академии, возникали в этом случае лучшие идеи, чем у меня. Что ж, единственное, что могло бы меня оправдать, это адская жара, которая, казалось, плавит мне мозг.

– Замечательно. – Я встал. – Я приставлю к Нейману человека. Пусть превратится в его тень. Если он виновен, и если у него действительно есть убежище, рано или поздно он приведёт нас к нему.

– Очень логичное рассуждение, – заключил Легхорн. – Ну так что, глотнём винца?

Прежде чем отправиться в таверну, мне ещё надо было поговорить с одним из командиров стражи.

– Послушайте, – сказал я этому человеку. – Найдите кого-нибудь посообразительнее и поответственнее. Пусть ходит за Нейманом как собака. А если, – я понизил голос, – если он предаст, словом или глупым поступком, то и вы, и он познакомитесь с подвалами Святого Официума.

Командир покраснел и хотел что-то ответить, но в этот момент в разговор включился Легхорн.

– Подземелья Инквизиториума не понадобятся, – сказал он. – Потому что госпожа маркграфиня велит с них заживо ремней нарезать, если подведут.

– Ну вот видите. – Я заметил, что охранник на этот раз побледнел, и подумал, что, быть может, имя госпожи фон Зауэр произвело большее впечатление, чем угроза инквизитора.

– Будет сделано как следует, – пообещал он. – Есть у меня такой проныра. Он словно крыса, и не поверите, господа, как-то он...

– Ну так за дело! – Легхорн прервал этот начинающийся поток слов и в качестве утешения втиснул мужчине в руку серебряную монету.

***

На следующий день после обеда прибежал с докладом тот самый проныра из городской стражи. С виду он напоминал суетливую крысу, обнюхивающую объедки. Даже усы у него были тонкими и торчащими.

– Ужасно скрывался, так шмыгал по улицам, чтобы его никто случайно не увидел. Знаете, господин, духота такая, что...

– К делу! – Приказал я резким тоном.