Я, инквизитор. Башни до неба.

Он презрительно фыркнул и махнул рукой.

– Из свиньи орла не сделаешь. – Он отвернулся от меня. – Иди к трактирщику, пусть пришлёт ко мне двух каких-нибудь девок и несколько бутылок, – приказал он. – Когда человек немного подвигается, то плохие жидкости выходят с потом.

– Конечно.

– Только чтоб были молодые и красивые, – приказал он.

– Прослежу за этим лично.

– Ну! Хоть на что-то ты годишься, оболтус. – Немного повеселевший, он дружески потрепал меня за ухо, а потом вытолкнул за порог.

Если Кнотте считал, что своим развязным, несправедливым или оскорбительным поведением спровоцирует меня на опрометчивую реакцию, то он был ещё тупее, чем я думал. Я мог потерять слишком многое, чтобы дать волю эмоциям. Кроме того, инквизитор должен иметь горячее сердце и холодный разум, всем нам это свойственно, так что я не собирался поступать иначе, чем придумали люди умнее меня. Я спустился на первый этаж к трактирщику и вместо «здрасте» сразу дал ему в ухо. Что ж, по крайней мере, таким образом я мог компенсировать себе неприятности, доставленные мне Кнотте.

– За что? За что? – Запищал он и попытался сбежать под стойку. Я поймал его за воротник.

– Где девки для мастера Кнотте? – Рявкнул я.

– Какие девки, он ничего не говорил о девках... – Трактирщик барахтался в моих руках, словно пришпиленный таракан.

– Когда у тебя на постое мастер Инквизиториума, девки должны быть готовы по первому зову, понял? – Я толкнул его к стене.

– Понял, понял...

– Чтоб были красивые и молодые, – наказал я. – И ещё одно. – Я склонился к уху трактирщика, как бы желая рассказать ему секрет. – Нежелательно, если не сказать больше, не нужно, чтобы они были слишком отмыты. Мастер Кнотте любит такой специфический, хе, хе, запашок...

Корчмарь угодливо рассмеялся.

– Конечно, мастер, всё сделаю, как надо, в два счёта.

– Ну вот! – Я ткнул его указательным пальцем в нос.

Я признаю, что изобрёл не особенно утончённую месть, а только такую, на которую в данный момент был способен. По крайней мере, попорчу Кнотте немного крови и, возможно, немного спутаю его планы на сегодняшний вечер. Поскольку о Кнотте можно сказать много плохого, но обоняние у него чувствительное. Казалось, ему не мешает запах собственного пота или фекалий, но я помнил, как однажды он, наверное, с час измывался надо мной, что изо рта (пасти, как он любезно выразился) у меня воняет, словно из свежераскопанной могилы. Что, конечно, ни на крупицу не соответствовало истине.

– Ах да, мастер! – Воскликнул трактирщик, видя, что я ухожу. – Вы уж сообщите мастеру Кнотте, что позавчера с самого утра я отправил гильдейской почтой письма, которые он мне передал. Дойдут надёжно и без промедлений, как он и велел.

– Какие письма?

– А мне-то откуда знать? – возмутился он. – Разве я чужие письма читаю? Да ещё, не приведи Бог, его милости инквизитора?! Да он бы ремней из меня приказал нарезать!

– Святая правда. Сами ему сообщите, потому что я сегодня его уже не увижу. Хотя, впрочем, почему вы до сих пор ему не сказали?

– Как же нет? Говорил, два раза, – сказал жалобным тоном корчмарь. – Но ваш учитель не запомнил, и ещё меня же и вздул за задержку. Скажите ему, по милости своей, может быть, ваши слова он запомнит. Позавчера. На самом рассвете. Прошу вас...

Я вздохнул и покивал головой, ибо, как видите, не только я нёс крест господень в лице этого идиота.

– Сделаю всё, что смогу, – буркнул я.

Я на секунду задумался, что это за письма и кем мог быть адресат Кнотте, но не собирался об этом спрашивать ни его самого, ни трактирщика. В конце концов, это не моё дело, да и хоть бы он послал и тысячи писем, это не помогло бы нам в решении загадки Мясника.

***

Следующая неделя выдалась не из приятных. Мастер Кнотте, правда, часто пил и обжирался при дворе маркграфини, так что у меня не было оказии с ним встречаться, но когда я на него натыкался, он относился ко мне как Геракл к содержимому авгиевых конюшен. Вдобавок я должен был отпустить владельца комнатушки, в которой был найден труп Екатерины Кассель, поскольку даже сверхъестественному идиоту было ясно, что он не имеет ничего общего с убийствами. С ним, впрочем, не случилось ничего плохого, кроме того, что ему пришлось провести несколько ночей в холодной камере. Может даже, в этой камере он провёл время приятнее, чем в обычной квартире, ибо в городе царила такая жара, что жить не хотелось. Я не встречал человека, который не надеялся бы на дождь, не было никого, кто с проклятиями не вглядывался бы в безоблачное, светло-лазурное небо. Жара, как обычно, также вызвала прямо неслыханную интенсификацию всевозможной вони. Воняли люди, воняли их дерьмо и моча, воняла выброшенная ими еда. К соседней красильне и кожевне подходили только те, кто не мог этого избежать, и те, чьи ноздри, казалось, были равнодушны ко всем внешним раздражителям. Насколько я знал, в первые недели люди искали прохлады в протекающей через центр города реке, но уже через несколько дней над всей поверхностью воды (добавим, не слишком большой поверхностью, поскольку река превратилась в озерцо, состоящие из мелких луж) возносился невыносимый смрад гниющих отходов.

– Что за времена, что за времена, – жаловался наш корчмарь. – Сколько живу, не видел такой жары. Вы знаете, это уже одиннадцатая неделя с тех пор, как упала последняя капля дождя!

– На всё воля Божья, – ответил я.

Я находился в достаточно привилегированном положении, так что, по крайней мере, мне не приходилось выстаивать в очередях к колодцу. Ибо в городе большинство из них уже пересохли, а к тем, что ещё действовали, выстраивались толпы. К счастью, я просто приказал трактирщику, чтобы он обеспечивал нас водой, и меня не интересовало, как он этого добьётся, до тех пор, пока я каждый вечер видел результат в виде наполненной до краёв бочки.

– Заболеваете вы от этого мытья, господин инквизитор, – покачал он головой, с отвращением глядя на зеркало воды. – Разве вы не знаете, что вода освобождает поры, через которые потом проникают вредные миазмы, вызывающие лихорадку? О-ох, говорят даже, что всякая зараза и моровые поветрия - это вина слишком частого купания...

– Ну-ка, ну-ка, а вы откуда набрались подобной мудрости?

– Многие врачи так говорят. Жил тут у меня один такой, что даже капли воды боялся будто худшего кощунства. Пот, говорил, и грязь покрывают нашу кожу, словно естественным панцирем, благодаря которому стрелы болезни не проникнут к телу, – он прикрыл глаза и произнёс этот тезис с таким пафосом, что я был уверен, что он цитирует своего бывшего арендатора.

– Как понимаю, тот доктор пах не слишком приятно?

– Зато здоров был как бык, пока не помер!

– И от чего же он умер?

– А я почём знаю? Кашлял, кашлял, пока до смерти не закашлялся. Но ни одна хворь его не брала! Только тот кашель...

– Вы посмотрите... – Я покачал головой.

– Говорят также, прошу прощения, что чистое тело и чистая одежда скрывают нечистую душу.

Я только вздохнул и прогнал его из комнаты, чтобы не мешал и не портил мне ванну подобными комментариями и советами. Не то, чтобы я не слышал их раньше, как и остроумного замечания, что правоверному христианину в жизни достаточно одной купели, да и то во время таинства святого крещения.

***

Как я уже упоминал, расследование не сдвинулось даже на шаг, зато в городе бушевали всё более и более абсурдные слухи. То кто-то видел оборотня, мелькавшего под стенами и воющего на полную луну, то кто-то наблюдал за гигантской фигурой в кожаном фартуке, которая брела серединой улицы, таща за собой двуручный топор, жутко скрежещущий по мостовой, а кто-то другой снова увидел в вечерних сумерках крылатого демона, сидящего на церковном шпиле. И этот демон алчным взглядом рассматривал проходящих внизу людей.

– Откуда вы знаете, что взгляд демона был алчным? – Спросил я человека, рассказывающего эту историю, и задрал голову. – Как вы могли это увидеть в сумерках?

– Его зенки пылали багрянцем столь огненным, что, казалось, он рождался в самой глубине адской бездны! – Воскликнул тот.

Я перевёл взгляд с церковной башни на пухловатое, покрасневшее лицо.

– Вы поэт?

– Нет, ещё нет, –вдруг смутился он. – Но я стараюсь, потому что моя невеста...

– Хорошо, хорошо. – Я похлопал его по плечу. – Благодарю вас за информацию.

Итак, за проведением точно таких же или подобных бесед пролетал день за днём. Но я не пропускал ничего, старался быть везде и общаться со всеми, даже если собеседник казался королём идиотов либо принцем лгунишек. Я также допрашивал однажды мужчину, который подстрелил из арбалета фигуру, влезающую через окно в спальню жены, но оказалось, что это не Мясник, а любовник его супруги. Впрочем, он и сам не знал, радоваться этому событию или нет, ибо любовник оказался давним другом семьи. Я, однако, не жалел посвящённого этому идиотизму времени. Если что, будет ясно, кто пытался выследить убийцу, а кто жрал, бухал, трахал шлюх и пердел в подушки.

– И снова ничего, так, парень? – Мастер Кнотте каждый вечер повторял эту формулу.

И каждый вечер в его глазах я видел презрение. Презрение ко мне, к моим навыкам, моим усилиям. Раз в два дня он велел мне представлять подробный письменный отчёт обо всём, что я сделал, и мне удалось заметить, что этот отчёт по крайней мере однажды сослужил мастеру Альберту хорошую службу. А именно, когда я увидел клочок бумаги, выглядывающий из чаши, которая служила Кнотте ночным горшком. И я не думал, что перед использованием он соизволил хотя бы бросить взгляд на написанное.

Каждый день я ожидал, что услышу сообщение о смерти очередной девушки. Я просыпался, и, завтракая, почти со страхом поглядывал на дверь, ожидая, что в неё вбежит посланец маркграфини или хотя бы какой-нибудь поражённый ужасом гражданин и закричит: «Мясник! Мясник вернулся!». Поэтому в день, когда я действительно услышал эти слова, я даже почувствовал облегчение. Произошло это, правда, несколько иначе, чем в моём воображении, ибо плохие новости нашли меня посреди улицы. Какой-то человек выскочил прямо на меня из-за угла и, словно крючьями, вцепился пальцами в мою рубашку.

– Вы уже знаете? – Прохрипел он. – Уже знаете? Мясник... Мясник здесь... Вернулся...

Потом он отпустил меня и помчался вперёд как угорелый. Не знаю почему, но я сразу понял, что имею дело с сумасшедшим. В голосе мужчины звучали столь искреннее сожаление и ужас, что у меня сложилось убеждение, что он, должно быть, видел жертву своими глазами. Чуть позже её увидел и я.

– А мы как раз за вами послали, господин инквизитор, – произнёс охранник, как только меня увидел. – Всех сразу же выгнали из помещения, так что, если хотите, можете идти. Она там лежит...

Лицо человека, который произносил эти слова, было серым, как пепел, а глаза ошалелыми и расширенными от страха.

– Вы уже знаете, кто она... кем была...?

Вместо ответа он вздрогнул, а потом покачал головой.

– Может, по платью её кто узнает, иначе вряд ли получится.

Однако даже внешний вид охранника и эти слова не подготовили меня к зрелищу, которое ожидало меня внутри.

– Матерь Божья! – Совершенно непроизвольно вырвалось у меня, когда я увидел, что находится в комнате.

Третья жертва была разделана настолько тщательно, что на полу я не заметил куска тела большего, чем тушка цыплёнка. В целости сохранилась только голова (из чего легко можно было понять, что останки принадлежат человеку), но мучитель снова содрал кожу с лица. Охранник упомянул, что девушку можно будет опознать по одежде, и это потому, что невредимое платье висело на вбитом в стену гвозде. А значит, мучитель сначала велел девушке раздеться, или, возможно, она разделась по собственной воле. Но что же в таком случае стало с бельём? С обувью?

Мне пришлось преодолеть отвращение и тщательнее присмотреться к останкам. Может, Мясник оставил что-то после себя? Хотя бы клочок одежды? Украшение? И когда я рассматривал пол и разбросанное по нему человеческое мясо (ибо ведь это тяжело даже назвать трупом), меня вдруг поразила одна вещь: девушка осталась без волос! Палач сорвал кожу не только с лица, но и с черепа, прихватив с собой что-то наподобие маски, соединённой с волосяным шлемом. Зачем ему это было нужно? Эта чудовищная реликвия должна была представлять собой трофей, которым он будет любоваться одинокими долгими вечерами? А может, он очистит и препарирует кожу, чтобы иметь возможность надевать на свою голову лицо этой девушки, и самому перед зеркалом притворяться, что он женщина? Трудно было человеку столь прямолинейному и простодушному как я ответить на подобные вопросы, касающиеся настолько больного, погруженного во мрак разума.

Я с облегчением вышел на улицу и увидел приближающегося быстрым шагом Легхорна. Он выглядел не выспавшимся, мрачным, я также заметил, что он одевался в спешке, поскольку его наряд я не назвал бы тщательно подобранным. Достаточно сказать, что вместо сапог у него на ногах были мягкие тапочки с загнутыми носами, которые, может, подходили для ходьбы по дворцовым полам, но не по городским улицам.

– Лучше не ходите туда, – посоветовал я дворянину, когда тот подошёл ко мне.

Он посмотрел на меня осовелым взглядом.

– Госпожа приказала - слуга исполнил, – буркнул он. – Или вы думаете, что по собственной воле я переступил бы этот порог? Всё так плохо? – Спросил он чуть погодя, отводя глаза.

– Хуже не бывало, – искренне ответил я.

Он вздохнул, вынул из-за пазухи надушенный платок и зажал им свой нос. Что ж, я не думал, чтобы ему это особенно помогло... И, конечно, я оказался прав, ибо звуки рвоты я услышал ещё до того, как успел увидеть возвращающегося с инспекции дворянина. Он выбежал, спотыкаясь и блюя себе под ноги. Я бросил взгляд на охранника, но на его испуганном лице не появилось даже намёка на улыбку. Быть может, перед этим он и сам вернул свой завтрак при виде настолько обезображенного трупа и был далёк от того, чтобы из-за подобной слабости высмеивать другого человека.

– Что это за дом? – спросил я. – Узнали, кому он принадлежит?

Стражник вздрогнул, будто я его ударил.

– Не знаю, ничего не знаю...

Я внимательно огляделся вокруг. Здание прилегало к магазину с огромной вывеской ножа и тесака – торговой гильдии городских мясников. А значит помещение, в котором убили девушку, было, вероятно, неиспользуемым складом этого магазина.

– Шутник, – проворчал я. – Мясник зарезал девушку в лавке мясника. Что за чувство юмора...

– Что? Что вы там говорите? – Бледный как смерть Легхорн встал рядом со мной. Его плечи тряслись.

– Убил девушку рядом с магазином мясника. – Я указал пальцем на вывеску. – Я подозреваю, это что-то типа шутки. А учитывая ещё, как он её разделал...

– Вы думаете, он слушает, что о нём говорят в городе?

– Он должен быть глухим, чтобы не услышать всех этих баек о Мяснике. – Я пожал плечами. – Но, быть может, это и в самом деле человек, который забавляется, наблюдая за испуганными горожанами, слушая истории, которые о нём сочиняют, следя за нашими попытками его поймать, которые пока, честно говоря, выглядит более чем жалко... – я произнёс последнюю фразу прежде чем осторожность заставила меня прикусить язык. Ибо я не должен был говорить такого никому, и, безусловно, в первую очередь и без всяких сомнений, я не должен был говорить такого представителю маркграфини. Легхорн, однако, закивал головой.

– Всё это вина вашего Божьим попущением руководителя. С первого дня я убеждал маркграфиню, что, нанимая его, она выбрасывает деньги на ветер.

Трудно было не согласиться с вышеприведённым тезисом, но я согласился с ним только в душе.

– Альберт Кнотте многоопытный инквизитор. Безусловно, он справится с расследованием этого сложного дела, – сказал я, стараясь, чтобы Легхорн не услышал, что я сам не верю в свои слова.

– Да, да, а я запрягу в коляску журавля и полечу на ней на луну, – буркнул он, а потом по его лицу пробежала судорога, и он содрогнулся. – А вы знаете, что несколько дней назад этот осёл напросился в мои покои и полдня просидел там, нажираясь вином и болтая разные глупости? А потом заснул на моей собственной постели!? И не дал себя перенести! – На лице дворянина был написан искренний гнев, смешанный с отвращением.

Ну что я мог сделать, как не вздохнуть. Мастер Альберт казался человеком, доставляющим хлопот всем, кто к нему приближался. И нужно признать, он не пробуждал у ближних чрезмерно тёплых чувств.

– Христе Наимстительнейший, какой ужас, какой ужас, – добавил шёпотом Легхорн, уже без следа раздражительности и нервозности в голосе. – Вы уже знаете, кто это? Что это за девушка?

– Ещё нет, – ответил я. – Но, насколько я знаю своё везение, она окажется очередной служанкой маркграфини.

– Только бы не это, – простонал Легхорн. – Ну разве я во всём этом виноват, судите сами? А госпожа пилит меня с утра до вечера, чтобы я лучше старался, чтобы я за вами приглядывал, чтобы я думал... – Он в отчаянии замахал рукой.

 «Мне ли не знать», подумал я, одновременно сочувствуя дворянину и ощущая греховное удовлетворение, что не ко мне одному относятся как к крепостному крестьянину.

– Когда в последний раз я сказал госпоже, что их может быть несколько, она бросила в меня стеклянным яблоком. Еле увернулся!

– Как это... несколько? – Уставился я на дворянина.

– Ну, знаете, такое предположение. Убивают по очереди, чтобы никого не заподозрили. Или иначе: один занимается всей подготовкой, заманивает служанок, а второй убивает. Или ещё вариант: убийство по дружбе! – Он поднял палец.

– Что вы имеете в виду? – Поторопил я его.

– Я убиваю человека, неприятного вам, а вы в обмен на эту услугу убиваете моего врага.

– Куда там! – Я махнул рукой. – Бессмыслица. Каких страшных врагов могли иметь эти девушки, чтобы они измыслили столь сложный план?

– Ну, нужно рассмотреть все возможности, – сказал Легхорн таким тоном, будто по меньшей мере раз в неделю решал по весьма запутанной криминальной загадке.

Я покачал головой, поскольку его предположение показалось мне более чем абсурдным. Но волей-неволей я подумал, что если убийца работает в сговоре с другими людьми или убийц на самом деле несколько, то это сулит нам работу куда тяжелее, чем мы рассчитывали.

***

Третью девушку звали Агата Бек, и она была, как я справедливо догадывался и как я и боялся, служанкой маркграфини. Это уже не могло быть случайностью. Кто-то, видимо, имел зуб на госпожу фон Зауэр, и решил отомстить ей таким образом. Загвоздка была в том, что маркграфиня была известна как женщина решительная, твёрдая и строгая, так что за довольно долгую жизнь она уже успела наплодить целые стада врагов. Начиная от придворных и воинов, которым она не прощала никаких недостатков, продолжая обложенными высокими налогами купцами и ремесленниками и заканчивая всевозможным городским сбродом. Насколько я знал, и владельцы окрестных поместий не питали к маркграфине добрых чувств, поскольку с большинством она вела споры и тяжбы. Так что констатация того, что преступления совершает личный враг госпожи фон Зауэр, либо кто-то, кто считает, справедливо или нет, что она нанесла ему некую обиду, отнюдь не приближала меня к раскрытию дела. Ибо если бы человек на рынке в Лахштейне бросил камень, он почти со стопроцентной вероятностью попал бы в того, кто не питает дружеских чувств к маркграфине. Что отнюдь не означает, что она не была хорошей правительницей, о чём свидетельствовала хотя бы та ожесточённость, с которой она решила преследовать Мясника.

Между тем, город охватила неподдельная паника. Кто только мог брал с собой семью или друзей и уезжал за город. Часть молодых дворянок со двора маркграфини решили, что должны как можно скорее навестить семьи, а слуги отказывались от работы в таком темпе, что, как рассказал мне Легхорн, уже некому было стирать одежду, потому что в прачечной осталась единственная старуха, которая признала, что Мясник ей не угрожает. Она, впрочем, определённо рассудила правильно, ибо пока убийца охотился на красивых молодых девушек. Правда, никто не говорил, что его вкусы не изменятся... В городе было увеличено количество патрулей, в которых участвовали как солдаты маркграфини, так и городская милиция, и представители цехов.

– Нет сомненья, всю вину свалят на нас, – пробурчал мастер Кнотте, когда я встретил его в полдень следующего дня. – Чего доброго, нас здесь зарежут или камнями побьют.

Безусловно, он преувеличивал, ибо за убийство инквизитора грозили наказания, отпугивающие большинство храбрецов. Ведь недаром говорится: «Когда погибает инквизитор, чёрные плащи пускаются в пляс». Тем не менее, мы должны были считаться с перспективой, что отчаявшиеся жители найдут, наконец, козла отпущения. И из-за отсутствия Мясника именно на этом козле отпущения выместят свой страх и своё отчаяние. Ну и если нам придётся исполнять эту неблагодарную роль, нас сначала убьют, и только потом задумаются, сколь ужасные последствия принесёт этот поступок им самим, их семьям и всему городу. Ибо Святой Официум никогда не спускал преступлений, совершённых в отношении своих служителей, и в таких случаях предпочитал быть слишком суровым, чем слишком милосердным.