В бесшумном полете гналась я за ним

— Я такого же мнения, если мне позволено это заметить, мисс Бикон... Но мистер Алекс любит кардинальные решения... Он приказал мне купить лучший холодильник, какой найду. Разумеется, были еще большие холо­дильники, но я опасался, что ни один из них не удастся транспортировать сюда вниз... Так что остановился на этом. Кроме того, квартал этот нахо­дится несколько на отшибе, — Хиггинс развел руками и скорбно опустил голову, будто оправдываясь, — и потому я опасаюсь, что обед может оказаться не таким, каким он мог бы быть, останься мы в старой кварти­ре... Хотя, конечно, здесь тоже есть свои плюсы. Здесь, например, очень тихо...

Однако по его тону Каролина поняла, что царящую вокруг тишину Хиггинс не относит к самым важным и обязательным достоинствам како­го-либо жилья.

Несмотря на все опасения Хиггинса, обед удался на славу, и когда, наконец, они вчетвером расположились на террасе, укрытой густым плю­щом и Алекс вышел на минуту в свой кабинет, миссис Розмари Паркер вздохнула.

— Нам надо переехать в такой район, Бен. Мальчики подрастают, и я просто не знаю, чем буду заниматься, когда они вылетят из родного гнезда. Здесь у меня, по крайней мере, были бы огород и соседи. В центре можно прожить двадцать лет под одной крышей с тысячью других людей и даже не знать их имен. А здесь, в предместье, все друг друга знают, все симпа­тичны и доброжелательны... Я родилась и выросла в таком предместье...

— Ба! — Паркер вытянулся в кресле. — Во-первых: подумай, как далеко мне отсюда ездить в Скотленд-Ярд и сколько времени уходило бы на дорогу. Во-вторых: не все здесь так симпатичны и доброжелательны, как это может показаться на первый взгляд. Эти тихие домики и красивые виллы скрывают не одну тайну, узнав которую, можно поседеть...

Алекс вернулся на веранду и уселся напротив лампы, стоящей на столе.

Паркер приподнялся в кресле и прикоснулся пальцем к картонной папке Алекса:

— Здесь отчет о событиях, которые разыгрались вон в том доме, — он поднял руку и указал пальцем на два освещенных окна на первом этаже тонущей в вечерней тьме виллы на противоположной стороне улицы. — Месяц назад мы с Джо стояли в столовой, где как раз и находятся эти два светящихся окна, и не понимали совершенно ничего, а в соседней комна­те... Но не хочу упреждать события.

— Вот именно! — Миссис Паркер обратилась к Алексу: — Начинай уже скорее читать, Джо! Я умираю от любопытства, а этот мой законопос­лушный полицейский не хотел даже и слова сказать за весь этот месяц!

— Хорошо! — Джо открыл папку. В ту же минуту большая ноч­ная бабочка ударилась о лампу, завертелась вокруг нее и исчезла во тьме. — Красивое театральное начало! — улыбнулся Алекс. — Правда, это не была бабочка «Мертвая голова», а всего лишь «Сфинкс» — тоже красивая ночная бабочка и почти такая же большая... Они любят эти окрестности...

— Ну, читай уже! — сказала Каролина. — Я тоже женщина и потому имею право проявлять любопытство...

Джо кивнул.

— Да, действительно, Бен и я были там, но уже после совершения пре­ступления. Но я позволил себе на основе довольно точной реконструкции разделить это произведение на две части: действие одной из них проис­ходит перед преступлением, а во второй мы принимаем участие. Мне это казалось необходимым, потому что именно реконструкция первой части и наше знакомство с событиями, которые предшествовали преступлению, затруднили его раскрытие и выявление убийцы...

— Затруднили? — Паркер пожал плечами. — Да ведь убийца был най­ден в течение двух часов!

— Но еще чуть-чуть, и он никогда не был бы найден, а хуже всего то, что вместо него был бы арестован и осужден совершенно невиновный человек... Ну, ладно — начнем!

Джо открыл папку и подвинул ближе к свету первую страницу маши­нописной рукописи.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая,

в которой мужчины думают, что женщины спят...

В этот вечер Джо Алекс писал, как обычно, без большого удоволь­ствия, но и без отвращения. Листы в регулярных отрезках времени ложи­лись на стол в аккуратную стопочку. Джо никогда не садился писать, не имея полностью готовой фабулы повести, включая подробно, во всех дета­лях, разработанный план каждой главы. Поэтому он писал сейчас, не очень глубоко задумываясь о том, что пишет. Это было так, будто одна половина мозга сочиняет гладкие, ясные предложения, ведя героев через диалоги и описания к неизбежной поимке убийцы, в то время как другая половина занята чем-то совсем иным. В данную минуту она была заполнена образом мисс Каролины Бикон, спящей или, быть может, только засыпающей над книгой где-то в другом конце Лондона. Он взглянул на лист, который толь­ко что вынул из машинки. Страница сто девяносто восемь...

Джо протер уставшие глаза, и даже не взглянув на прерванную главу, направился в ванную. Десять минут спустя он уже засыпал, погасив свет. Ему еще раз вспомнилась Каролина. Он даже протянул руку к стоящему на столике у постели телефону. Ему хотелось сказать ей что-нибудь приятное и пожелать спокойной ночи. Но не позвонил. Джо очень устал, работая весь день от самого рассвета. Перед глазами пробегали шеренги маленьких черных буковок, одна за другой, словно легионы назойливых насекомых, казалось, даже звучал их едва слышный шелест, когда они проносились мимо, складываясь в предложения, порой банальные, порой бессмыслен­ные, иногда содержательные, соединенные мостиками тире и отгороженные восклицательными знаками. Постепенно буквы исчезли и остались лишь насекомые: муравьи, кузнечики и маленькие блошки, прыгающие со строки на строку. Потом, наконец, наступил мягкий хаос сна, контуры размылись, муравьи превратились в мотыльков, мелькающих птичек и ночных бабочек... Они махали крыльями все медленнее и окружали его все расширяющимися кругами, пока, наконец, он не уснул. Последним его видением была темная, мохнатая ночная бабочка, медленно кружащая в оранжевом полумраке с легким шорохом, и может, именно поэтому его не очень удивил телефонный звонок, который разбудил его на рассвете. Но это произойдет еще через несколько часов. А сейчас, когда Алекс засыпал, не только перед его глазами появилась большая мохнатая ночная бабочка. В далеком предместье среди садов в окрестностях Ричмонд-парка летало множество ночных бабочек, и там же находилась небольшая группа людей, которые ими интересовались...

— Бабочка «Мертвая голова»! — закричал во тьме сэр Гордон Бед­форд. — Давай циан, Сирил, быстро!

Его большая, тяжелая ладонь одним ловким осторожным движением накрыла поверхность матового светящегося экрана небольшим стеклян­ным сосудом с расширяющимся горлышком. Огромная пойманная бабочка отчаянно затрепетала крыльями и начала метаться в стеклянной ловушке в поисках пути спасения.

Из мрака мгновенно вынырнула ладонь Сирила Бедфорда. Она была такой же большой и тяжелой, как рука его брата. Циан на ватном тампоне был ловко вложен в горлышко сосуда, бабочка еще раз судорожно дернула крыльями, а потом медленно сложила их и упала на дно сосуда. Она еще раз дернулась, потом ее согнутые лапки выпрямились, и теперь она засты­ла неподвижно. Гордон Бедфорд осторожно вынул ватный тампон. Ночная бабочка выпала в углубление его широкой ладони. В чуть приглушенном свете яркого фонаря, расположенного по другую сторону экрана для при­влечения ночных бабочек и десятков других насекомых, покрывающих полотно и беспорядочно ползающих по нему, эта бабочка была похожа на маленькую убитую птичку, лежащую на спине.

Оба брата склонились над ней. Даже в полумраке они были очень похожи друг на друга: оба огромные, массивные, с маленькими головками, посаженными на короткие, широкие шеи. Но одеты они были по-разному: Сирил — в одну лишь белую рубашку с короткими рукавами и шорты, а Гордон Бедфорд — в толстый свитер с высоким, завернутым воротником, плотно и высоко облегающим шею, а его голову покрывала шерстяная вязанная шотландская шапочка.

— Нам неслыханно повезло, Сирил. Это уже третья за сегодняшний вечер. До сих пор такого еще никогда не было в этой стране... — быстрыми, ловкими пальцами он втолкнул бабочку в пробирку, одну из многих, лежа­щих на складном столике, стоящем рядом с экраном. — «Атропос»... — он выпрямился и вытер пот со лба. Толстый свитер явно давал себя знать. Ночь была душной, и в воздухе уже висела гроза, хотя небо над их голова­ми было еще чистым и покрытым звездами. Он поднял пробирку к экрану и еще раз посмотрел на бабочку. — Атропос — имя очень несимпатичной мифологической девушки, которая вызывала страх даже у Платона. Она перерезала нить человеческой жизни. Нам невероятно повезло, Сирил. Подумай только: все три бабочки прилетели сюда, в этот сад, с берегов Средиземного моря.

Сирил Бедфорд не отвечал. Он молча подошел к экрану и начал рас­сматривать длинное узкое насекомое с огромными, нервно дергающимися усиками, которое кругами бегало по полотну, как бы стремясь пробиться сквозь него к яркому, слепящему свету. Сирил сгреб с полотна всех насеко­мых, и экран сразу засветился ярче.

Гордон подошел к нему и взглянул на часы.

— Половина второго... Пора заканчивать. Я хочу, чтобы ты еще сходил сейчас к Рютту и сказал ему, что прошу перенести окончательную сверку текста с семи часов на шесть. Ну и скажи ему, конечно, что ты тоже при­дешь и принесешь полный комплект иллюстраций.

Сирил кивнул:

— Ладно... — Он взглянул на дом. — Наши жены уже спят. У Джудит свет погас пару минут назад. Зато Роберт еще работает...

— Это хорошо... — Гордон пробежал взглядом по темным окнам вто­рого этажа. Лишь в одном из них горела лампа за неплотно задвинутыми шторами. — Я думаю, он будет готов вовремя. Сильвия тоже спит. Я не заметил у нее света после одиннадцати... — Потом добавил, как бы разго­варивая сам с собой: — Просто удивительно, как быстро женщины засыпа­ют. Думаю, что это одна из причин, по которым они сыграли столь малую роль в развитии нашего вида.

— Что? — Сирил тряхнул головой, как человек, который, интенсивно размышляя о важной проблеме, вынужден перенести внимание на другую, совершенно его не интересующую. — Почему?

— Я думаю, что всему развитию мирового прогресса мы обязаны людям, которые не могли ночью уснуть и лежали, вглядываясь в потолок,даже если потолком был верхний полуовал пещеры, когда еще не было домов. Мужчины могут размышлять о чем-то, чего еще нет, но что они хотели бы создать. Женщины — нет. Они психологически детерминиро­ваны материнской функцией ухода за младенцами. Это оставляет их все еще близкими родственниками других животных. Они руководствуются инстинктом. Поэтому в вопросах, связанных с мыслительными процесса­ми, я предпочел бы иметь дело с самым глупым мужчиной, чем с самой умной женщиной. А если говорить о сне, известны случаи, когда женщина, совершив самое отвратительное преступление, тут же преспокойно засыпа­ла, в то время как мужчина в такой же ситуации обычно лежит, охваченный угрызениями совести, или — если ее у него нет — лихорадочно занимается предвидением ближайшего будущего. В женщинах есть что-то пугающее, Сирил, чего нет у самок рыб, птиц и даже высших млекопитающих. Циви­лизация отдалила от нас женщин, а наивысшие достижения человеческой мысли, совершенные исключительно мужчинами, отдалили их от нас еще больше... — Он снова взглянул в сторону темных окон. — Хорошие и плохие, красивые и некрасивые, добродетельные и преступные — все они способны спокойно спать, независимо от драматизма ситуации, которую сами же и создают, потому что добро или зло, благородный поступок или коварное преступление — все это для них лишь некие реквизиты наподо­бие хорошо или плохо подобранного цвета платья или шали...

Однако Гордон Бедфорд ошибался.

Ни Джудит Бедфорд, жена его брата, ни Сильвия Бедфорд, его соб­ственная жена, не спали в эту минуту, хотя свет в их комнатах уже давно был потушен.

Джудит Бедфорд лежала в своей постели на спине и широко откры­тыми глазами неподвижно смотрела в потолок. Ее худые, заложенные за голову руки, были совершенно неподвижны, зато узкие, остро очерченные губы едва заметно двигались, будто она вела с кем-то невидимым ожив­ленную беседу, а выражение ее глаз говорило о том, что своего невидимого собеседника она ненавидит. В бледном свете звезд Джудит была похожа на мертвую монахиню с аскетическими чертами лица, узким орлиным носом и гладко зачесанными седеющими волосами. Ее высокий лоб избороздила сеть поперечных морщинок, преждевременно начертанных на нем жизнью. И в эту минуту лицо Джудит Бедфорд казалось лицом человека, охвачен­ного отчаянием. Но внимательный наблюдатель сразу бы понял, что на дне этого отчаяния кроется ненависть к чему-то или к кому-то, с кем она вела свой безмолвный диалог.

Сильвия Бедфорд тоже не спала. Она тоже лежала в своей постели на спине и широко открытыми глазами глядела в потолок. Руки у нее тоже были заложены за голову. И хотя она находилась в комнате, меблирован­ной совсем иначе, чем спальня Джудит, и хотя Сильвия была красивой, молодой и высокой, а Джудит некрасивой, невысокой и преждевременно постаревшей, однако обе они — совершенно не зная и даже не подозревая об этом, — были очень похожи друг на друга в эту минуту. Губы Сильвии точно так же беззвучно шевелились, а в ее глазах было столько же нена­висти и отчаяния, как и в глазах ее невестки.

— Да... — прошептала Сильвия. — Только так... — Она вдруг резко села на кровати и, не зажигая свет, на ощупь потянулась за халатом. Сунула ноги в мягкие шлепанцы и встала. Направляясь к двери, она накинула на плечи халат. Сильвия положила руку на дверную ручку, тряхнула головой, и ее темные длинные волосы, легко рассыпавшись, упали на плечи. С минуту она стояла так неподвижно, потом решительно, но бесшумно при­открыла дверь и выглянула из комнаты.

В доме была и третья женщина. Она стояла сейчас возле своей кро­вати в маленькой, расположенной рядом с кухней комнатке и смотрела на темный сад. Она тоже не зажигала свет. Не хотела, чтобы кто-то знал, что она еще не спит. Фонарь за экраном находился в нескольких десятках метров от нее, по ту сторону большой клумбы, и поэтому женщине были едва видны силуэты обоих мужчин, передвигающихся, как призраки, в ореоле рассеянного света. Женщина еще некоторое время смотрела на них, потом вздохнула и тихонько улеглась в постель. Она была молода, красива и прекрасно сложена. Несколько минут она лежала с широко открытыми глазами, стараясь не думать о том, что ей надо будет делать завтра утром на кухне. Кухарка уехала к заболевшему сыну, и Агнес Уайт, которая служила горничной в доме Бедфордов, пришлось подменить ее на время наступаю­щего уикенда. Но одновременно она думала о своем женихе, который был далеко, и об одном мужчине, который был близко. Она еще раз вздохнула и закрыла глаза. Что-то, наконец, должно было случиться, и притом очень скоро. Нелегко быть молодой, красивой девушкой и жить так долго в оди­ночестве на таком безлюдье... Агнес сжала губы. Ближайшее будущее при­несет развязку. Она открыла глаза и, глядя в темноту, начала размышлять. Ей надо, в конце концов, решиться. Иначе... Нет, другого выхода не было. Она знала: то, о чем она думает все последние дни, должно произойти независимо от того, каким тяжелым казалось ей это решение. Лежа, она вытерла две большие слезы. Она была очень несчастна, но полна реши­мости. Недаром в ее жилах текла кровь десятков поколений шотландских горцев. Агнес вдруг остро ощутила, как она соскучилась по маленькой деревушке, где родилась и жила первые семнадцать лет своей жизни. Три года назад она уехала оттуда. Агнес снова закрыла глаза и, чтобы уснуть, начала считать воображаемых овец. Но эти овцы паслись на скалистом, так хорошо знакомом ей склоне, покрытом островками травы, и сон все никак не приходил...

— О, мой добрый, милостивый Господь, — прошептала она, — я, наверно, самая худшая из всех девушек. Но Ты один поймешь меня. Пото­му что люди, кажется, меня не понимают...

Глава вторая

...и будут там лишь пустота и тишина...

Роберт Рютт сидел за столом, стоящим посреди комнаты, и, покусывая авторучку, внимательно читал лежащую перед ним стопку машинописных листов, время от времени заглядывая в блокнот справа. Он не услышал, как за его спиной приоткрылась дверь. Он вообще ничего не услышал, потому что петли двери были очень хорошо смазаны и она открылась совершенно бесшумно. Сквозь образовавшуюся щель в комнату проскользнула обна­женная женская рука и начала медленно двигаться в сторону выключателя. Наконец пальцы нащупали выключатель, и свет в комнате внезапно погас.

Рютт резко вскочил с места.

— Кто здесь? — спросил он, невольно понижая голос.

— Т-с-с... Тише... Это я...

— Сильвия! — В его голосе прозвучало такое изумление, что она застыла неподвижно. — Как ты могла!? Кто-то мог тебя увидеть! Он... он может войти сюда в любую минуту!

— Он в саду... — прошептала Сильвия Бедфорд.

Рютт услышал ее тихие шаги, приближающиеся к нему. Его глаза уженачали привыкать к темноте. Он уже различал ее силуэт в светлом халате на фоне темной стены.

— Ты сейчас не можешь здесь оставаться...

— Перестань! — сказала Сильвия резко, слегка повышая голос. — Никто не видел меня входящей и никто не увидит выходящей. Сейчас уйду. Но сначала нам надо поговорить.

— О Господи! — Роберт подошел к ней и положил руку на ее плечо. И хотя это прикосновение не было грубым, но и ласки в нем тоже не чув­ствовалось. — Неужели мы не можем найти другой возможности погово­рить? Я тебя умоляю...

Она сбросила его руку со своего плеча. В темноте он не видел ее лица, но прекрасно представлял себе, как оно сейчас выглядит. Мужчина отсту­пил на шаг.

— А вообще-то, я бы даже хотела, чтобы кто-нибудь сейчас вошел сюда и вся эта комедия, наконец, окончилась! Что-то ведь должно случить­ся, если он найдет меня тут с тобой!

— Ради бога, тише! — повторил Роберт. — Миссис Джудит спит за стеной.

— Ну и пусть себе спит! Она потушила свет еще час назад. И вообще, мне нет никакого дела до миссис Джудит! — Однако, несмотря на это заяв­ление, Сильвия оглянулась в направлении стены, за которой находилась комната Джудит Бедфорд, и стала говорить тише. — Не волнуйся. Она наверняка спит как убитая... Весь день работала.

Рютт глянул в сторону открытого окна. Далеко внизу сияло белое пятно света от лампы за экраном. Он различил две фигуры, склонившиеся над небольшим столиком возле экрана, и вздохнул с облегчением. Не спу­ская глаз с этих двух фигур и освещающей их лампы, он сказал:

— Я должен за сегодняшнюю ночь закончить правку его рукописи. Мне осталось еще восемьдесят страниц. Если уверена, что она спит, говори быстро, что случилось. Надеюсь, он ничего не заподозрил?

— Да ничего не заподозрил! — пожала она плечами. — Он вообще считает меня настолько вне всяких подозрений, что ни в чем бы не усо­мнился, даже если б увидел нас тут собственными глазами. Ну ты же его знаешь... А Джудит спит.

Но она ошибалась, потому что в эту минуту Джудит Бедфорд не только не спала, но даже не лежала в постели. Услышав шепот в соседней комнате, женщина мгновенно вскочила с кровати и босиком бросилась к камину. Она наклонилась и сунула в него голову. В эту минуту она выглядела, как ведьма из страшной сказки — в прозрачном балахоне и со сверкающими во тьме глазами. Сдерживая дыхание, Джудит слушала.

— Не сердись, — сказала Сильвия. — Я должна была прийти.

Она тихо подошла и забросила ему руки на шею, почти силой отвора­чивая его лицо от окна. Рютт неуверенно обнял ее, стараясь по-прежнему следить за садом.

— Я больше не могу так... — Сильвия положила голову на плечо Рютта. — Это должно окончиться! Должно, понимаешь!.. Я уже ни дня больше не могу ему улыбаться, не могу выносить, когда он целует меня, желая спокойной ночи и доброго утра. Я не могу думать об этой поезд­ке с ним в Америку. Мне кажется, я могла бы его просто хладнокровно убить! — Она посмотрела в глаза Рютту. — Да, могла бы убить и убью его, если ты что-нибудь не придумаешь! — Произнося последние слова, Силь­вия невольно заговорила громче.

— Тише! — Рютт прижал ее к себе, как бы обнимая, но даже она, веро­ятно, ощутила, что мужчина сделал это лишь для того, чтобы заставить ее молчать, и резко отстранилась.

— Ну ты же видишь, что они ловят там этих проклятых бабочек, — сказала она со злостью.

— Но твоя невестка... Если услышит хоть одно слово — тут же ему донесет! Она тебя ненавидит... — Он умолк и быстро прижал палец к ее губам, предвидя ответ. — Пойми, — закончил он не очень уверенно, — я ведь всем ему обязан. Не могу вынести мысли, что он о нас знает... Что мы здесь... под его крышей...

— Под его крышей?! — Она смотрела на него в темноте, и Роберт вне­запно ощутил надежду, смешанную с острой болью унижения. А может, она в эту минуту отдала себе отчет в том, что любит человека, который является всего лишь секретарем знаменитого профессора и не хочет быть никем другим до конца своей жизни, а свой роман с его женой считает величайшей, хотя, может, и самой приятной ошибкой в жизни. Но Силь­вия явно хотела остаться слепой. Как подавляющее большинство женщин, обладающих сильным характером, она не видела очевиднейших истин, если не хотела их замечать. — Какое мне дело до его крыши?! А если ты, как и я, не можешь больше это выносить — давай убежим! — Она снова приблизилась к нему и взяла его за плечи. — Слышишь? Убежим прямо сегодня... или завтра утром, потому что я больше так не выдержу! О, если бы он умер! Я была бы самой счастливой женщиной в мире!

— Тииише! — машинально предостерег он ее снова, но тут, словно молния, блеснула в его голове мысль о том, что если бы действительно про­фессор Гордон Бредфорд каким-то чудом скончался этой ночью, то тогда и он, Роберт Рютт, был бы самым счастливым человеком на свете. Или если бы она умерла? При одной мысли о том, что случится, если эта безумная женщина, в конце концов, проговорится о том, что их связывает, его окатил холодный пот.

— Послушай, — мягко сказала Сильвия, прерывая ход его мыслей, — я вышла за него, потому что он был очень богат и добр ко мне. Я тогда очень от всего устала и думала, что ничего уже не хочу, кроме покоя, а потому легко через все это пройду. Но теперь уже не хочу ни доброты, ни денег этого старого ревматика. Я хочу тебя. И ты будешь моим, явно и открыто перед всем миром, так, как женщина и должна иметь мужчину.

Роберт подумал, что скорее мужчина должен говорить такие слова женщине, которая ему желанна, но смог сказать только:

— Ради бога — тише!

— Вот именно! — тряхнула головой Сильвия. — Мне надоели ложь, шепот и тайные свидания! Если ты меня любишь так, как говоришь, да если даже ты лишь наполовину любишь меня так, как говоришь, то давай убежим, или...или... Послушай, мы должны что-то сделать! Все это не может так продолжаться! Роберт! — Она взяла его голову в ладони и выну­дила смотреть ей в глаза. — Ты меня слышишь? Скажи что-нибудь...

— Я тебя слышу, — прошептал Рютт. — Но что мы можем сделать? Пойми, если уеду сейчас с тобой, я потеряю работу. Я ведь его секретарь и живу на деньги, которые он мне платит. Содержу на это жалованье мать и младшую сестру. Я не говорил тебе об этом, — добавил он быстро, — потому что мы никогда не говорили о моих делах. Но это правда. Я отвечаю за их судьбу. Но и ты... ты ведь тоже все потеряешь, если пере­станешь быть его женой. Сейчас тебе все кажется простым, но что будет потом? Я ведь не сумею дать тебе и одной сотой того, что он. Я люблю тебя, но не настолько безумен, чтобы загнать нас обоих в безвыходное положение. Наша любовь растаяла бы среди нужды и упреков совести. Нам надо спокойно все обдумать. Когда ты вернешься из Штатов, мы что- нибудь придумаем...

Он умолк и скосил глаза на сад за окном. Огонек по-прежнему горел. Две огромные тени двигались у экрана. Роберт быстро отвел глаза от окна и посмотрел на Сильвию. Аргумент о матери и сестре пришел ему в голову в последнюю минуту. Он с облегчением вздохнул. Надо держаться этой версии.

— Хорошо... — сказала Сильвия после краткого раздумья. — Может, ты и прав. Надо, конечно, спокойно все обдумать, но...

— Послушай, — Рютт снова глянул в окно, — они могут оттуда заметить, что погас свет. Ведь профессор... я хотел сказать — твой муж, знает, что я сейчас работаю над текстом и должен отнести его ему, как только закончу. Скоро уже два часа ночи, и они сейчас прекратят ловлю бабочек. Профессор никогда долго не задерживается на свежем воздухе... ты ведь сама знаешь... Я сейчас спущусь к ним и спрошу что-нибудь... ну, что попало... чтобы оправдать, почему тут выключился свет. А мы с тобой поговорим утром или, еще лучше, после того как вернешься из Америки. Нам нужно некоторое время. Дай и мне подумать... А сейчас я пойду...

Он сделал движение, будто хотел уйти, но задержался. Сильвия стояла неподвижно, вглядываясь в темноту. Потом шагнула вперед, обняла его и, прижавшись головой к его груди, сказала почти с отчаянием:

— О Боже, Боже, Боже... как же я, глупая, страшно тебя люблю. А ведь должна презирать тебя, жалкий трус... Но не могу... не могу... не могу...

— Кто-то идет со стороны дома... — сказал сэр Гордон Бредфорд и, прикрыв глаза ладонью, повернулся спиной к экрану, стараясь распознать, кто это приближается к ним, обходя клумбу.

— Я не помешал? — Рютт остановился в нескольких шагах от братьев.

— Вы никогда мне не мешаете, Роберт, — улыбнулся Гордон. — Что случилось? Какие-то трудности с вычиткой текста?

— О, нет, господин профессор. Несколько мелких правок по пунктуа­ции, и то они, вероятно, возникли в результате моих ошибок при перепечат­ке текста. Я пришел, чтобы спросить: принести ли вам рукопись сразу же после окончания правки, чтобы вы могли просмотреть ее еще до отъезда?

— Да, конечно. Я как раз только что просил моего брата передать вам, что рукопись должна быть готова не к семи утра, как мы договаривались раньше, а к шести. Мы просмотрим все иллюстрации и разместим их по тексту. Надо будет наклеить их на отдельные листы и цветным фломастером указать, какой странице соответствует каждая иллюстрация. Это займет у нас примерно часа два, и потом вы сразу отправитесь в издательство. Я договорился с ними о том, что текст книги со всеми иллюстрациями будет у них до полудня. Таким образом, это дело будет у нас уже сделано. — Он подошел к своему секретарю и, приглядевшись к его лицу в свете фонари­ка, скептически сказал: — Боюсь только, не упадете ли вы от усталости? Но, к сожалению, я не умею работать днем...

— Я прекрасно себя чувствую, господин профессор, — горячо возра­зил Рютт. — А вернувшись от издателя, немедленно, если позволите, про­смотрю текст вашего доклада.

— Я собирался сделать это в самолете, — сэр Гордон секунду поду­мал. — Лучше всего будет, если сейчас вернетесь к себе, закончите коррек­туру и пару часов поспите. У вас есть будильник?

— Конечно, господин профессор...

— Вот и отлично, — Гордон подошел к экрану и пригляделся к двум бабочкам, которые сели на освещенную поверхность, потом обернулся к обоим стоящим молча мужчинам. — Ну что ж, пошли отсюда. Наверно, у тебя есть еще кусок работы с результатами, — обратился он к Сири­лу. — А кроме того, не следует искушать удачу... А вы знаете, Роберт, что у нас была сегодня необыкновенно удачная охота! Перед вашим приходом мы поймали четвертую бабочку «Мертвая голова» за эту ночь! Это просто невероятно, не правда ли?!

— Четыре бабочки? — переспросил искренне удивленный Рютт. — Это подтверждает вашу теорию об их стадном инстинкте и массовых пере­летах!

— Ну конечно! Мне кажется, что сегодня мы ловили их как раз на трассе перелета! Очень интересно, какие результаты покажут наблюдения немцев и французов. Они тоже с середины мая исследуют предположитель­ные трассы их перелетов. Да, но еще есть проблема этого удивительного поколения, которое они произвели на свет здесь и в Скандинавии. У меня, разумеется, есть одна концепция, почему это произошло, но... — он умолк и потер плечо. — Пойдемте скорей отсюда. Боюсь, уже поздно... А ночь для меня убийственна, Роберт... Кроме того, мы же завтра вечером летим в Нью-Йорк. Вы тут сверните этот экран, — он снова потер плечо. — Мне кажется или на самом деле стало холодать?

— А ты не замечаешь, что в воздухе висит гроза? — спросил Сирил Бедфорд, осторожно собирая со стола пробирки и укладывая их в кожаную сумку. — Все ревматики чувствуют приближение грозы, разве не так?

Рютт очистил экран от насекомых, вытащил из земли два колышка и педантично стал сворачивать ткань. Потом подошел к складному столику и сложил его.

— Подать ли вам на ночь лекарство?

— Да нет! Пока еще не болит сильно... А дома тепло, и никто не устра­ивал там сквозняков. Пошли! Все взяли?