Тьерри Анри. Одинокий на вершине

Филипп Оклер

Тьерри Анри

Одинокий на вершине

Philippe Auclair

THIERRY HENRY: LONELY AT THE TOP

Серия «Иконы спорта»

Copyright © Philippe Auclair 2012. First published 2012 by Macmillan, an imprint of Pan Macmillan, a division of Macmillan Publishers International Limited

© Баско М., перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Стюарту, Нику и Эми

Я много где побывал по миру.

Я мог выбрать себе любую девушку.

Вы бы подумали, что я счастлив,

Но это не так.

Все знают мое имя,

Но все это – сплошная игра.

Ах, как же одиноко на вершине!

(Рэнди Ньюман. Одинокий на вершине. 1970, 1975)

«Судя по его результативности, он – лучший нападающий всех времен. Это Майкл Джордан футбола. Он принимал мяч в середине поля, обыгрывал всех и забивал когда хотел. Наверное, это самый талантливый футболист в истории. Он имел все, о чем только может мечтать настоящий игрок. Высокий интеллект, очень быстрый анализ игровой ситуации, отличный темп, великолепная мощь удара, блестящий прыжок. Он использовал только 50 процентов силы прыжка. Он мог бы развить выдающуюся технику игры головой. Но он не очень любил такую игру. Тем не менее ему удалось стать лучшим бомбардиром в истории [в составе команды «Арсенал»]. В современной игре то, что он делал… поразительно».

(Арсен Венгер, 2007 год)

Предисловие

Поздним летом 2005 года я ожидал встречи с Джорджем Бестом в офисе его агента Фила Хьюза. Я немного волновался. Офис находился недалеко от Норд Энд Роуд, откуда рукой подать до пивных, где лучший футболист Европы 1968 года проводил большую часть последних двадцати лет своей жизни за рюмкой водки или бутылкой «Пино Гриджио». Предполагалось, что Бест станет почетным гостем на предстоящем праздновании пятидесятилетия основания приза «Золотой мяч», учрежденного журналом «Франс футбол». Собственную награду футболист к тому времени давным-давно продал коллекционеру, а вырученные деньги спустил на выпивку, женщин и неудачные финансовые аферы. Моя задача состояла не в том, чтобы вытянуть у него какие-то очередные анекдоты. Сотни трагикомичных случаев из жизни уже были рассказаны и пересказаны другими до меня. Более того, эти истории в какой-то момент стали единственным источником его дохода – он продавал их, что позволяло ему как-то держаться на плаву. 2 декабря я готовился сопровождать на церемонию футболиста, фотографию которого я первым делом приколол над своей кроватью в частной школе-интернате, в Париж, где ему собирались вручить копию награды в присутствии большинства других ее обладателей. Мне выпала честь заняться всеми деталями этого путешествия.

Человек, который наконец вышел из такси (позже назначенного часа, естественно), казался хрупким, но сохранившим то особое очарование, соблазнявшее так много людей, в равной степени мужчин и женщин. Он много болтал и остроумно шутил. Эта редкая непринужденность общения явилась для меня, привыкшего к некоторой отчужденности современных «звездных» футболистов, приятным сюрпризом. Невозможно было предположить, что интервью, которое он мне дал – бесплатно, – станет последним в его жизни. Сохранились фотографии того дня: небритый Бест, с растрепанными седыми волосами, в черной кожаной куртке, сидит, прислонившись спиной к кирпичной стене цвета ржавчины. Забыть это сложно.

Пару недель спустя истощенное тело Беста наконец сломалось, и перед больницей Кромвеля началось горестное предсмертное бдение. Джордж не попал в Париж. Копию «Золотого мяча» игрока передали в «Манчестер Юнайтед». Сейчас она выставлена в музее клуба. Изысканное приглашение с гравировкой, которое я намеревался ему передать, так и осталось в конверте нераспечатанным. Грустное напоминание о самом трогательном моменте в моей карьере журналиста.

Жизнь Тьерри Анри настолько не похожа на путь Джорджа Беста, что вы, должно быть, недоумеваете, почему я начинаю книгу с воспоминания о том памятном вечере в западной части Лондона. Я делаю это вот почему. На прощанье Бест произнес следующие слова: «Я не узнаю себя в сегодняшних игроках (цитирую по памяти, так как диктофон к тому времени я уже выключил). Но есть один игрок, который восхищает меня. Это Тьерри Анри. Он не только отличный футболист, он шоумен, он артист на поле».

Эти слова возвращались ко мне вновь и вновь в течение последних нескольких лет. Было бы легко написать об этом футболисте: я регулярно общался с ним, когда он играл в «Арсенале» – в клубе, за который я болел с 1979 года; написать о футболисте, сделавшем так много для «канониров» и для моей национальной сборной. Но я обнаружил, что чем больше я узнавал о Тьерри, чем больше я разговаривал с людьми, знавшими его намного лучше, чем я, тем меньше меня тянуло к нему, как в свое время тянуло к Джорджу Бесту или Лиаму Брейди. Мое восхищение масштабами достижений футболиста не угасало. Однако очень скоро я понял, что разлюбил того поразительного нападающего, который однажды заставил меня забыть надлежащий этикет и начать скакать по трибуне, крича от восторга. Произошло это, когда он забил тот самый решающий гол в ворота «Реала» на стадионе «Сантьяго Бернабеу» в 2006 году. Со мной происходило прямо противоположное тому, что я переживал, когда изучал материалы для биографии Эрика Кантона. Тогда я просто попал под какое-то дьявольское очарование этого игрока, чья жестокость и помпезные заявления ранее зачастую отталкивали меня. Тогда стало ясно, что, несмотря на отвратительную репутацию (он сам ее успешно культивировал), Кантона был тем, кого безоговорочно любили. И что самое удивительное – в своей странной, парадоксальной и порой неоправданной манере поведения – он этой любви действительно был достоин.

Что ж, становилось очевидным, что написать эту книгу – намного более трудная задача, чем рассказать о жизни и карьере Эрика. В том случае я начал с предположения (уж если не с абсолютной правды, то с modus operandi), что биограф должен уподобиться роли исследователя новых земель, перед которым разложены карты местности и каждую из них он подвергает сомнению. Эти карты – интервью, характеристики, очерки, ранние биографии – представляли собой, в случае с Кантона, сплошной хаос и неразбериху; в них было много неожиданных пробелов, несоответствий, случайных противоречий. Вне всякого сомнения, предстоящая работа казалась весьма интересным путешествием.

Но Тьерри? Если забыть про имидж, то в то время как все предыдущие рассказы о жизни Эрика можно сравнить с неопрятным (но вкусным) «наполеоном» противоречивых мнений, то от пирога Анри откусить было нечего. Даже если обобщить все его интервью на тысячи страниц. До настоящего момента лишь в 2005 году о нем вышла одна-единственная книга: ее написал Оливер Дербишир и оптимистически озаглавил «Тьерри Анри: удивительная жизнь лучшего футболиста на Земле». В эпоху, когда футболисты, не достигнув двадцати одного года, уже задумываются о еще весьма призрачных автобиографиях, практически полное отсутствие книг об Анри поразило меня и озадачило – ведь это разоблачение его загадочного имиджа и статуса в игре. Если он действительно «лучший футболист на Земле», то почему же никто до сих пор не попытался соскрести немного лоска с этой глянцевой картинки, которую всем демонстрируют? Почему все те, кого считают его «друзьями», так сдержанны и скупы на похвалу, когда я с ними разговаривал? Почему в их оценке всегда есть место необъяснимой сдержанности?

У меня имелись свои приятные воспоминания об этом человеке. Но чем больше я погружался в его прошлое, тем скорее они теряли свою значимость. Речь здесь не идет о том, что я откопал какие-то ранее неизвестные скандальные истории в его квазисовершенном восшествии на вершину профессионального футбола. До того печального инцидента, когда он подыграл себе рукой в штрафной, сделав затем решающую голевую передачу, что могло в долгосрочной перспективе определить его место в коллективном бессознательном – и повлиять это могло намного больше, чем все титулы и награды, которые он собирал с таким усердием, – карьера Анри практически лишена каких бы то ни было публичных противоречий. Вот что я написал незадолго до решающего матча отборочного турнира за выход на чемпионат мира – 2010, где в Париже встречались команды Франции и Ирландии:

Игроки зачастую остаются в народной памяти благодаря какому-то одному выдающемуся моменту в их карьере, который затем начинают превозносить. Происходит это независимо от того, как много или как мало данный игровой момент говорит об индивидуальном мастерстве того или иного футболиста. Марко Тарделли больше запомнился своей сумасшедшей, неистово-радостной пробежкой после забитого Италией второго гола в финале чемпионата мира в 1982 году, чем самим голом. Эрик Кантона навсегда останется тем, кто яростно набросился на толпу болельщиков на стадионе «Селхерст Парк», а Ференца Пушкаша помнят за его нахальное жонглирование мячом прямо в центре поля стадиона «Уэмбли». Завораживающий проход Диего Марадоны через английскую защиту становится просто скромной интермедией перед разыгравшейся далее мелодрамой – мгновения спустя аргентинец отправляет мяч кулаком в ворота Питера Шилтона и заодно в вечность. Чарли Джордж все еще лежит после забитого гола на спине на стадионе «Хайбери». Пеле уже сделал передачу на Карлоса Алберто и далее, словно прогуливаясь по полю, бросает взгляд через правое плечо: эта медлительность говорит о его искусном мастерстве во много раз больше, чем все 1281 голов, которые он забил сам.

Однако у Тьерри Анри такого момента нет. Его тренер Арсен Венгер, может, и считает его «самым лучшим нападающим в мире», получившим все возможные награды – награды, действительно имеющие значение: он собрал каждый мыслимый крупный трофей международных и домашних соревнований, он восхищал своей игрой огромные толпы болельщиков по всему миру; игра его одновременно захватывающая, взрывная и изящная, – но правда состоит в том, что «икона» футбольного клуба «Арсенал» и «легенда» национальной сборной еще должен предложить миру этот самый «ключевой момент», который по какой-то невразумительной, но веской причине возвышает великого игрока над его неоспоримо хорошей игрой.

Как и многие другие поклонники «Арсенала», я удивился, что болельщики клуба проголосовали за Анри как за «величайшего во все времена». Я бы отдал свой голос за Денниса Бергкампа, обладателя уникальной способности замедлять время на поле игры. Однажды на стадионе «Сен-Джеймс Парк» он забил такой восхитительный гол, что вне зависимости от того, сколько раз вы его смотрите, он не теряет и капли своей волшебной красоты, подобно заключительным строкам стихов Филипа Ларкина «Свадьба после Троицы»: в первый раз вы их читаете или в сотый, но последние строфы всегда находят отклик в вашей душе. Но даже тот великолепный прием мяча, его обработка и удар с лета – изящный гол Тьерри «Манчестер Юнайтед», – кажется, застряли где-то в двумерном измерении телеповторов, когда даже менее именитым футболистам удавалось через них прорываться.

Затем Тьерри сыграл левой рукой. Дважды. Вот наконец и пришел тот самый «момент»[1]. И мне пришлось начать предисловие заново.

Это был момент несправедливости – жуткой несправедливости по отношению к прекрасной, блестяще организованной и по-боевому настроенной ирландской команде, для которой выход из стыковых игр стал бы объективной наградой; но несправедливости также и по отношению к прекрасному игроку, чье предыдущее поведение на поле было почти безупречным и которого бросились чернить с такой непомерной яростью, что его стали ненавидеть даже в собственной стране – и все это за «преступление», которое он имел смелость признать сразу же после совершения. Я посвящу этому «определяющему моменту» в карьере Тьерри целую главу, и здесь не место об этом говорить. Я скажу лишь, что тем же вечером меня пригласили на одну из популярных радиостанций для обсуждения «скандала». Удивительно, с каким трудом я сдерживал свой гнев. Один из самых позорных вечеров французского футбола. Так я сказал. Только не ты, Тьерри, пожалуйста, только не ты. Следующим утром статья Генри Уинтера в «Дейли телеграф» вышла под заголовком Say it ain’t so, Joe[2]. Но это был он.

Затем я понял, что противоречия между этими событиями и тем, что я написал ранее, нет. Мое нежелание признать за Тьерри статус, сравнимый с Бергкампом, уже само по себе являлось историей: к Тьерри как к игроку сложно испытывать искреннюю симпатию, даже несмотря на то, что вы восхищаетесь или даже почитаете его. Он не был артистом в матрице Эрика Кантона. У него наблюдались штрихи гениальности, но тем не менее он казался абсолютно непроницаем к внутренним мучениям, которые одолевали его соотечественников. Его мастерство каким-то образом, не ослабевая, приносило результаты. Он рекодсмен с абсолютно бесхитростной всепоглощающей страстью к своему делу и поразительной способностью вписывать (а точнее, впинывать) себя в книжные истории. Скорее Роджер Федерер, нежели Илие Настасе, скорее Дон Бредмен, нежели Арчи Джексон, за тем лишь исключением, что вершины, на которые забрались Федерер с Бредменом, ему не дались: Тьерри никогда по-настоящему не достиг того горизонта, который для нас, для зрителей, означает то же самое, что выйти за его пределы. Он никогда не забивал в финале чемпионата мира, Лиги чемпионов, турнире Лиги Европы или даже финале Кубка Англии. Тем не менее все эти трофеи у него есть – только кажется, что он ими все равно «не обладает».

Здесь надо принимать во внимание также и манеру его поведения, сам он называет ее «заносчивостью» – она напоминает, как ведут себя звезды НБА, когда дают интервью; но такой нрав присущ тому, кто рос с детьми французских пригородов, где такой способ общения – он может считаться грубым в более культурных кругах – становится неотъемлемым и первостепенным механизмом самозащиты, говорящим признаком понимания ситуации и возможной опасности. Но затем маятник качнулся в другую сторону: я чувствовал, что должен рассказать о совсем другом Тьерри, о том, кого Робер Пирес назвал одним словом – восхитительный, – и такого Тьерри я видел много раз. Другие, возможно, подберут другие эпитеты. Среди них я слышал двуличный, хитрый, манипулятивный, эгоистичный, расчетливый, и я всегда думал: но постойте, что дает вам право с такой неприязнью о нем высказываться? У меня есть одна знаковая история про этого «эгоистичного» человека. Случилось это на стадионе «Хайбери». Прошло довольно много времени после финального свистка, но на боковой линии футболистов все равно ждала пара насквозь промокших журналистов, кляня про себя все и вся. Неожиданно из темноты туннеля для выхода игроков на поле показался Тьерри. «Негодяи все ушли». Суперзвезда извинился за то, что заставил нас так долго ждать. «Прошу прощения, ребята, – сказал он. – Вы, должно быть, замерзли, какая же дерьмовая погода» (хотя нет, он не говорил «дерьмовая», я ни разу не слышал, чтобы Тьерри ругался). Затем Тити говорил, подробно, красноречиво, впрочем, как всегда, когда разговор заходил про футбол, – ни одни футболист не любит футбол более глубоко, чем он, по крайней мере ни один, с кем мне удалось повстречаться. В конце концов мы получили нашу историю. Тогда мы Тьерри любили.

Однако я не его друг и никогда не смог бы им стать. Меня всегда коробило его полное нежелание раскрыться и уделить хотя бы каплю доверия постороннему человеку; я уверен, он мог бы это сделать, но чтобы заслужить его расположение, требуется – со стороны журналиста – абсолютное признание за ним последнего слова. В ответ ожидается какая-то рабская преданность, но ее я проявить не смог бы. В то время как Кантона зачастую строил особые отношения с людьми, принимавшими его сторону, было очевидно, что с Тьерри такой номер не пройдет. Он, как никакой другой футболист, с которым мне приходилось иметь дело, неистово жаждал признания и славы. В его окружении возникали какие-то подхалимы, но очень скоро они оказывались далеко за пределами его звездного пути, так как лучшего критика Тьерри-игрока, чем сам Тьерри, в мире не существует. Его не одурачить.

Написав примерно 120 000 слов этой книги, я окончательно понял, что мне не закончить ее в той форме, которую я изначально для себя определил. Я задумывал хронологическое описание карьеры игрока, дополненное интересными свидетельствами. Когда я писал биографию Кантона, лучшего изложения событий и представить себе было сложно. Но здесь я очень скоро понял, что тону в мелочах и теряю свою главную цель – я теряю самого Анри. Дьявол кроется в деталях, это верно, но только если эти самые детали представляют нечто целое. В противном случае чувствуешь себя как персонаж Орсона Уэллса в последних кадрах фильма «Леди из Шанхая»[3], когда он ищет Риту Хейворт в галерее зеркал комнаты смеха. Развязка может наступить, только когда пуля разбивает стекло.

Давайте продолжим аналогию: биограф держит перед объектом своего описания зеркало. Отражение совсем не обязано быть самым лестным. Путем проб и ошибок автор регулирует свет, так как он знает, что в конечном итоге то, что выйдет из-под его пера, будет лежать скорее в сфере правдоподобия, чем абсолютной правды. Но на что еще мы можем претендовать? В случае с Эриком Кантона это зеркало разлеталось вдребезги не один десяток раз, так как иметь дело с такой темпераментной личностью – все равно что пытаться удержать воду в решете. Мне приходилось собирать осколки этого зеркала и склеивать их по возможности хорошо и аккуратно. Но чем более фрагментарен образ, тем полнее он мне кажется. Тьерри Анри создал мне другую проблему. Само это слово «создал» по большому счету уже не оставляет никакой интриги, так как все то время, пока я работал над книгой, мне казалось, что я каждый раз натыкаюсь на серию таких подготовленных заранее «созданий»: общественный имидж Тьерри настолько гладкий, что его можно сравнивать с зеркалом, в которое я пытался заглянуть. Сколько бы гальки я ни бросал, идеально ровная поверхность этого спокойного жизненного бассейна оставалась неизменной. Вероятно, это явный признак того, что игрок принадлежал к другой эпохе. В его время любая шероховатость характера тщательно сглаживается и полируется руками всегда и всего опасающихся медиаконсультантов, имиджмейкеров и пресс-секретарей, они всеми способами стремятся оградить и защитить столь драгоценный товар. Кантона своими экстравагантными выходками всегда умел восхищать и мастерски использовал общественное мнение, однако он никогда не терял при этом своей подлинной человечности, даже когда делал это в своих личных интересах. Анри, прекрасный, знающий собеседник, идеальный в этом плане среди современных футболистов, вряд ли сможет вести себя настолько сердечно.

Начать с того, что в его жизни не было никаких «историй», за которые можно зацепиться и подвести читателя к главному герою, чтобы вместе с ним посмеяться над прошлыми ошибками. Карьера Анри с самого раннего этапа представляет собой на удивление прямую линию, это особенно поразительно для игрока, считающего, что им движет «злость». Его можно сравнить с самым одаренным учеником в классе, который по своим задаткам и такому положению в классе весьма естественным образом оказывается в Оксбридже[4] и продолжает там беспрепятственно свой путь. О нем часто говорят как о «выпускнике академии Клерфонтен», и на этот раз слово «выпускник» звучит по отношению к футбольному игроку довольно метко. Талант, личная приверженность и превосходное образование безусловно сыграли роль в его прогрессе – но удача? Никакой удачи и в помине! Ну если не считать удачным стечением обстоятельств тот факт, что Тьерри возник в молодежной сборной Франции в тот момент, когда она обретала крылья. Далее: «Монако», прелюдия; «Ювентус», неудачная репетиция; «Арсенал», симфония; «Барселона», мыльная опера; и в конечном итоге Нью-Йорк, кода в поисках правильного тона – тона, который я пытался расшифровать и чьи первые ноты написал другой человек: его отец.

1

Во имя отца

Кому я обязан и за что? Я не думаю много о слове «обязан». Да, я обязан чем-то моему отцу, это он помог мне появиться на этой планете.

(Тьерри Анри, 2006)

Имя Роберта Камелота сегодня почти забыто, его имя сегодня не более чем сноска в истории архитектуры модерна двадцатого века. Как и очень многие молодые люди его поколения, он стремился построить лучший мир на руинах, оставшихся после Первой мировой войны. Его страна должна была развернуться спиной к прошедшей кровавой бойне, а чтобы это сделать, грязь закатают в бетон. Движимый самыми благородными помыслами, поддерживаемый властями, которые очень старались идти в ногу со всеобщей индустриализацией, Камелот (иронию здесь можно найти везде, даже в фамилии) предложил преобразовать безликие просторы, окружавшие в то время главные французские города, в «урбанистические проекты» плотной застройки – один за одним начали устремляться в небо высоченные дома, где сегодня проживают миллионы французов. Их жизнь течет обособленно от большинства соотечественников, но, как правило, до начала беспорядков, случающихся там постоянно. Вот такие они, пригороды больших городов.

Лез-Юлис, где Тьерри Анри родился и вырос, был одним из таких гротескных созданий, одним из последних, построенных Камелотом. В то время, в начале шестидесятых, первые блоки высотных домов возвели в долине Валле де Шеврез. Франция переживала тогда беспрецедентный экономический бум. Эти южные пригороды Парижа считались настолько незначительными, что туда даже не проложили железную дорогу (кстати, железнодорожного сообщения нет там до сих пор). Предполагалось, однако, что эти места станут пристанищем для двух наиболее успешно развивающихся отраслей промышленности, символично между собой перекликающихся: IT и атомной энергетики. Такие компании, как Hewlett-Packard, например, переехали в специально выстроенный для них «технологический центр»; Комиссариат по атомной и альтернативным видам энергии обосновался там еще за десять лет до этого, выбрав для своего головного офиса город Сакле. Но когда первые жители пригорода Лез-Юлис заехали в свои новые дома, то в большинстве только что сданных в эксплуатацию квартир не было воды. Это случилось в мае 1968 года. Более неподходящий момент придумать сложно. В это время Францию сотрясали социальные волнения, направленные как раз на те самые «ценности», которыми руководствовались заказчики проекта Камелота. В Лез-Юлисе не имелось даже городского совета, местная власть возникла только лишь в год рождения Тьерри, в 1977 году, равно как и футбольный клуб «Лез-Юлис», куда он отправится в шесть лет. Квалифицированные рабочие, «белые воротнички», которых стремились привлечь в эти районы, довольно быстро поняли, что им продали «замок на песке»: как только они осознали всю эфемерность замысла, они постарались переехать в более дружелюбную и благородную обстановку, оставив за собой пустые блочные башни. Менее удачливых жителей этот вакуум жадно засосал. В течение нескольких лет Лез-Юлис превратился из социальной утопии в очень «чувствительную зону». Таким эвфемизмом уже никого не одурачить. В 2010 году 40 процентов проживающих там граждан не платили подоходный налог и даже не задумывались над тем, что это надо делать. В те годы, когда началась жизнь Тьерри, богаче они не были.

Население Лез-Юлиса было молодым, очень молодым. Родители Тьерри, Тони и Мариз, переехали туда, когда им исполнилось чуть больше двадцати пяти лет. Как и многие их соседи, городскими жителями они себя не считали, да и родились они не в метрополии. Они, разумеется, обладали французским гражданством, но из-за цвета кожи не отличались от миллионов «гастарбайтеров», привезенных из бывших колоний Северной и Западной Африки для работы на заводах и стройках. Тысячи из них поселились в Лез-Юлисе. Тони родом с крошечного острова Ла-Дезирад со стороны восточного берега Гваделупы, чьи жители славятся лютым нравом и независимостью ума; Мариз, у которой уже имелся сын от предыдущей связи, Вилли[5], родилась на Мартинике. На этом острове отношения между жителями – потомками бывших рабов и их хозяевами, – хотя и далеки от мира и совершенства, но тем не менее обстановка там более спокойная и гармоничная.

Тони впоследствии настаивал, насколько важной и значимой для его сына была игра на чемпионате мира в Южной Африке, самого Тьерри он называл тогда «африканцем». В отце говорила кровь гваделупца. В один из тех немногих случаев, когда футболист публично говорил о своих вест-индских корнях, сам он выражался более тонко: «Человек ищет себя, и когда я пытался понять, кто же я на самом деле, я понял, что, несмотря на то что родился я в Лез-Юлисе, я не забывал, что родители мои родом с Гваделупы и острова Мартиника. Я знал их музыку, культуру, кухню; мои родители говорили со мной на креольском. Человек всегда ищет свои корни. Когда я путешествую по тем местам, то нахожу умиротворение. Когда я там бываю, я ощущаю себя совершенно «раздетым». Никто не смотрит на меня. Когда мы выиграли Кубок мира с Францией, я поехал в Гваделупу. Там происходило празднование, но выражение лиц у людей было другим. И это обычная ситуация. Когда я приехал, то для нас заготовили ужин, мы играли на бонго, все пришли ко мне в дом, чтобы петь, – но на следующий день все закончилось. Там я сел в шортах, босиком на «Веспу» и поехал. Это просто рай».

Этот рай, однако, с годами становился от Тьерри все дальше и дальше. Он не посещал родной остров своего отца (где до сих пор живут его многочисленные родственники[6]) с 2005 года, а приведенное выше признание, о котором игрок впоследствии сожалел, сделано за три года до этого. По мнению одного из друзей Тони, по случаю являющегося и моим знакомым, связано это скорее всего с тем, что отношения Тьерри с человеком, бывшим его самым преданным защитником и жесточайшим критиком, в последнее время ослабли и разладились. Сын не забывает о своем долге и поддерживает отца: Тони ничего не платит за прекрасную квартиру в Пуэнт-а-Питр, купленную для него сыном, и по крайней мере до последнего времени Анри регулярно посылал ему приглашения на свои матчи – за сборную Франции, «Арсенал», «Барселону». Но в карьере Тьерри наступил момент, когда ему пришлось стряхнуть с себя влияние благонамеренного, преданного, но властного отца. Я еще вернусь к этому ключевому решению, принятому в 1999 году, когда футболист перешел из «Монако» в «Ювентус». В настоящий момент важно сказать, что эти переживания принесли Тьерри много боли и обострили чувство одиночества, которое с детства являлось его многолетним спутником. Особенно тяжело мальчик переживал расставание со своим сводным братом Вилли: когда Тьерри исполнилось одиннадцать лет, старшего брата призвали на военную службу, и он остался один на один со своей матерью Мариз.

Однако в 1977 году, когда молодая семья переехала в новую трехкомнатную квартиру, Тони и Мариз еще были вместе. Это славное событие случилось за несколько месяцев до рождения Тьерри 17 августа. Окна выходили на проспект Сентонж, недалеко от западной границы города, всего в нескольких шагах от двух полей стадиона «Жан-Марк Салинье». Они останутся в этой квартире до 1985 года, когда Тони и Мариз расстанутся. Имя, выбранное планировщиками для квартала, где находился дом Тьерри, вводило в заблуждение. И это мягко сказано. Оно звучит просто издевательски: Ле-Боске – значит «рощи, перелески». Деревья там, были и есть, редкие гости: несколько жалких экземпляров, замурованных в кольцо бетона. По крайней мере, такую картину я застал, когда ездил туда в прошлый раз. Архитекторы грезили о городе, где на машинах ездили бы только на работу и до ближайшего супермаркета. В итоге, чтобы воплотить мечту в жизнь, они связали дома и улицы невероятной сетью пешеходных мостиков и подземных переходов. Почти сразу же они превратились в рай для любителей скейтборда, художников граффити и мелких торговцев наркотиками, тем самым сделавшись непроходимыми для всего остального населения.

Лез-Юлис все-таки не был «урбанистическим адом», как описывали его впоследствии некоторые создатели имиджа футболиста. «Когда я рос, я не чувствовал себя бедным, – вспоминает Тьерри в 2007 году. – Это просто было все, что я тогда знал». «Путаная часть города, но не трущобы» – еще одно описание пригорода, где прошло детство футболиста. Несколько раз по разным поводам Тьерри повторял, что «если бы у него был выбор, то он хотел бы снова вырасти в своем городке». Стоит отметить, что в городе чаще, чем хотелось бы, случались вспышки ненависти и насилия; последние тридцать лет они спорадическим шквалом накатывали то на одни парижские пригороды, то на другие, окружая столицу цепочкой горящих машин. Лишь одно обстоятельство совсем не беспокоило будущую звезду – цвет кожи. «В Лез-Юлис люди приезжали отовсюду, – объясняет Тьерри. – Из Франции, Испании, Африки – поэтому никакого расизма я не наблюдал. Только когда я начал выезжать за пределы нашего города, я стал замечать, что люди как-то не так на меня смотрят, как будто спрашивают: «Эй, а этот что здесь делает?» – но такие случаи можно по пальцам пересчитать. В основном это случалось, когда мы выезжали с французскими молодежными сборными куда-нибудь в тьмутаракань». Во французской глубинке, в небольших провинциальных городах темнокожее лицо – большая редкость. По его собственным воспоминаниям, только в апреле 2001 года он действительно осознал, что расизм, как какая-то мерзкая болезнь, заразил большие слои футбольного мира. В тот день его самого и других темнокожих игроков «Арсенала» трибуны встретили жутким обезьяньим уханьем и ворчаньем – произошло это в Валенсии, на стадионе «Месталья» (кстати, два года спустя история повторилась на том же самом поле). Он должен был «что-то сделать» – и сделал, в своем особом стиле.

В декабре 2004 года Тьерри обратился за поддержкой к своему спонсору, компании Nike, и вместе они запустили специальную кампанию «Встань и скажи». Проект оказался невероятно успешным и нашел живой отклик у общественности, судить об этом можно по количеству проданных, скрепленных вместе черно-белых браслетов. 6 миллионов таких браслетов раскупили за очень короткое время, прибыль составила 6 миллионов фунтов стерлингов. Деньги направили в бельгийскую благотворительную организацию «Фонд короля Бодуэна», где их разделили на 238 разных проектов на три последующих года. Два месяца спустя Йозеф Блаттер – надев один из таких браслетов в первый и последний раз за всю историю своего нескончаемого пребывания на посту президента – объявил о назначении Тьерри «справедливым послом ФИФА в борьбе против расизма». Затем, в 2007 году, Тьерри объединил усилия с кутюрье Томми Хилфигером – вместе они основали фонд One4All (название маркетологи «перевели» как номер 14, Анри играл под ним в «Арсенале»). Фонд начал выпускать сдержанную, стильную одежду, доход от продаж шел на различные проекты, так или иначе касающиеся футбола. Легко, а иногда и правильно иметь циничный взгляд на такого рода вещи. Так по крайней мере один из коллег-футболистов – правый защитник «Манчестер Юнайтед» Гари Невилл – высказывал опасения об участии Nike в кампании «Встань и скажи». По его мнению, компания-гигант своим участием понизила ценность проекта, так как использовала эту возможность в первую очередь в целях продвижения и рекламы на рынке. В этой истории не может подвергаться сомнению, что сам Тьерри действительно верил, что своими действиями он способен все изменить. Слишком легко видеть в этих поступках проявление высокомерной «звездной» спеси – Боно спасает мир, Гвинет Пэлтроу обращает всех в вегетарианство и делает поборниками естественных родов, – если забыть, как чудовищно, должно быть, чувствует себя на поле французский чернокожий футболист, на которого с трибун сыплются брань и оскорбления; это особенно обидно, если в своей стране он с таким отношением практически не сталкивался. Тьерри вспоминал, как однажды учитель начальной школы принес в класс английскую книгу, на обложке ее красовалась известная фотография Джона Барнса, пинающего банан, который бросили в него с трибун. «Я не знал, что спорт может спокойно относиться к таким вещам и что к такому великому игроку, как Барнс, могут так относиться. В этот момент я узнал о существовании такой проблемы». Это, вероятно, и есть одна из причин, заставившая Тьерри назвать мрачные многоэтажки Лез-Юлис «раем» без иронии: по крайней мере одно, очень жестокое зло современного мира его «городские ворота» сдерживали.

Он часто напоминал журналистам, что вопреки созданной легенде у него «было многое: возможность получить хорошее образование, отличные родители, доброкачественные спортивные площадки, где можно было поиграть в футбол и баскетбол». Особенно привлекал футбол. Тьерри играл с друзьями, многие из которых были старше его, так как изначально знакомились с его старшим сводным братом Вилли. Ребята чаще играли не на муниципальных площадках, а где придется, лишь бы им подходила поверхность импровизированного поля. Вот хотя бы спальня его двоюродного брата Жерара Грандадама, сына сестры Маризы. Два на два, скинув обувь, мальчишки делились на команды: Жерар (на восемь лет старше Тьерри) и его брат Даниель в одной, Вилли и Тьерри – в другой. Цель – попасть теннисным мячиком между окном и дверью в комнату, закрытую, разумеется, с тем чтобы мама Жерара, которая, кстати, стала крестной Тити, не слышала, как они играют. В другой раз они шли на городскую открытую площадку для игры в гандбол, где количество поцарапанных об асфальт коленей равнялось числу забитых голов. «Тьерри уже тогда играл впереди, – вспоминает Грандадам. – Наши соперники из соседнего квартала Амо его не жалели». При этом они всегда проигрывали, а Тьерри неизбежно выступал в роли их главного мучителя.

Другим местом для игр стала бетонная эспланада, окруженная четырьмя нелепыми елочками, совсем близко от дома Тьерри. Там после школы собирались команды по пятнадцать человек и играли «на пиццу», то есть проигравшие должны были устраивать после игры дешевый пир в местном итальянском ресторане. Штангами чаще всего служили валяющиеся на тротуаре тележки из супермаркета. Около них, как правило, подпрыгивал, кричал и жестикулировал вездесущий Тони. Человек этот, согласно нашему общему вест-индскому знакомому, «знал всех в городе», особенно тех бездельников, которых Вилли, а особенно Тьерри, следовало избегать.

Много лет спустя, в номере люкс отеля «Лэндмарк», одного из своих любимых прибежищ в Лондоне, сейчас уже известный сын Тони рассказывал мне и нескольким моим коллегам из «Франс футбол», что, взяв новорожденного сына на руки, Тони объявил, что «однажды Тьерри сыграет за Францию». Я никогда не забуду выражение глаз Тьерри, когда он рассказывал эту семейную историю. Тони неоднократно будет повторять это свое пророчество в течение всего прогресса Тити – от уличного футболиста до ученика академии Клерфонтен. Это зачастую раздражало окружающих. Однажды полицейский остановил Тони на мотоцикле за превышение скорости, а последний лишь воскликнул: «Как, вы не знаете, кто я?! Да я же отец Тьерри Анри!» Тьерри тогда исполнилось тринадцать лет.

Историй таких – миллион. Один из первых тренеров Тьерри мне рассказывал: «Однажды на стадионе «Парк де Пренс», тогда Тьерри был еще очень молодой, Тони обратился к кому-то со словами: «Видите этого парня, сидящего рядом со мной? Запомните его имя. Придет день, он станет профессионалом и сыграет за Францию». Надо иметь железные нервы, чтобы сказать такое в толпе на стадионе!» Но вера Тони в то, что судьба сына свяжет его с международным футболом, была абсолютной. Это подтверждали все, с кем я разговаривал, вне зависимости от того, поддерживали они такую одержимость или нет. Если исключить наличие у Тони дара провидца, хотя некоторые, быть может, захотят так думать, то все свидетельствует о горячей решимости Тони «лепить» судьбу сына согласно его собственным планам. И все вертелось вокруг футбола – играть в футбол, смотреть футбол. Одно из детских воспоминаний Тьерри, когда ему не исполнилось и пяти лет, связано с радостью отца, когда Мариус Трезор забил второй гол в захватывающем дух полуфинальном матче чемпионата мира – тогда, 8 июля 1982 года, в Севилье встречались сборные Франции и Западной Германии. Трезор, Тони боготворил его и называл «монумент», родился на Гваделупе. Неудивительно, что именно к команде «Бордо», в которой играл Трезор, у Тьерри возникнет искренняя симпатия, даже несмотря на то что позже, когда Тони и Мариз разойдутся, отец и сын станут ходить на домашнюю арену «Пари Сен-Жермен», стадион «Парк де Пренс» или на стадион «Коломб». Последний, неофициальный национальный футбольный стадион становится тогда домашней ареной вновь образованного клуба «Расинг Пари-Матра». Тем самым предпринималась попытка перекроить расстановку сил во французском футболе за счет приглашенных звезд, таких как немецкий полузащитник Пьер Литтбарски или уругвайский «волшебник» Энцо Франческоли. Уругваец, кстати, герой детства Зинедина Зидана. На вершине собственного олимпа у Тьерри был и свой игрок: Марко ван Бастен, величайший нападающий «Милана». Десятилетний Тьерри пытался подражать стилю своего кумира – и не без успеха, – а во французской сборной стал играть под его номером, двенадцать. По воспоминаниям Тони, «то, как он бил по мячу, сам метод, он взял у ван Бастена. Сегодня он бьет точно так же, как когда был мальчиком». К слову о номерах на футболках, отвлечемся буквально на несколько строк: в «Арсенале» Тьерри играл под номером четырнадцать; это отнюдь не в честь другого нидерландского игрока (Йохана Кройфа, конечно). Все намного прозаичнее. «Я пришел в раздевалку, и они мне дали эту футболку. Отыграл я хорошо, поэтому номер решили оставить».

Превратить Тити (такое прозвище отец дал еще Тьерри-младенцу) в Тьерри Анри стало для Тони настоящей миссией. Он сам поставил себе такую цель, и даже его развод с Мариз не помешал ему продолжать воплощать задуманный план в действие. Горе тому, кто осмелился сомневаться или ставить на пути палки ему в колеса, настоящие или воображаемые; в данный момент следует признать, что его одиночный крестовый поход увенчался успехом, доказав свою состоятельность. Вероятно, Тони не дано было предвидеть будущее, но, вне всякого сомнения, он сделал все возможное в его власти, чтобы приблизить сына к тому воображаемому идеалу, который он задумал.

Отец Тити, будучи неплохим футболистом, играл в защите в более солидных по возрасту командах Лез-Юлиса и Маркусси. Когда-то он лелеял надежду стать профессиональным футболистом, но это страстное желание несбывшейся мечты очень быстро переключилось на сына. Говорилось, что один из дядей Тьерри являлся чемпионом Франции в беге на 400 метров с барьерами, однако мне не удалось обнаружить никаких доказательств этого утверждения. Тьерри, однако, в детстве никаких таких атлетических задатков не обнаруживал. Он всегда быстро бегал, но не мог похвастаться хорошим здоровьем. «Он был очень слабым, – вспоминает Тони в 1998 году. – Ходил он как утка, переваливался с ноги на ногу, носки врозь. Он все время болел какими-то простудными заболеваниями и поэтому не мог часто посещать бассейн, когда играл в футбол». Проблемы со здоровьем у Тьерри начались настолько серьезные, что он приобрел статус частого посетителя больницы Сен-Винсен-де-Поль, где его тщательно обследовали. Все это настолько беспокоило Тони, что он перестал ходить с сыном на прием к врачам. Его место занял Вилли – ангел-хранитель этих первых лет, кому объясняли, как наблюдать за младшим братом. «У меня с собой всегда было полотенце, – вспоминает он, – вытереть пот, чтобы родители не прознали, что он играл».

Если верить Тони, то слабое здоровье поправилось в один из регулярных визитов на острова Ла-Дезирад или в Форт-де-Франс. В одном из этих мест семья часто проводила каникулы. Там, по воспоминаниям Тони, Тьерри вылечили «специальным чаем, его бабушка настаивала напиток на траве, которую называла «малломе»; трава давала специальный млечный сок, когда ее срезали». Эффект не заставил себя долго ждать: «С тех пор Тьерри не знал, что такое простуда». Может быть, также он научился быть более осторожным. Один из его первых тренеров, Жан-Клод Жорданеля, помнит приступы кашля, одолевавшие хлипкого паренька, за которым он присматривал в спортивном клубе Лез-Юлиса (кстати, сейчас он его вице-президент). Он предлагает другое объяснение: «Тьерри не был выдающимся атлетом, – рассказывал он мне. – Он очень быстро двигался – но только лишь потому, что ничего не весил, – но физически его нельзя было называть крепким. Кто-нибудь заденет его плечом – все, он на земле. Да, действительно он постоянно простужался, но он сам был в этом виноват. Он не принимал душ после игр, он не переодевался, он потный выходил на улицу, на сквозняки, в дождь – и вуаля!»

Но, по счастью, Вилли всегда находился рядом, Вилли «который одевал Тити с ног до головы, шнуровал ему бутсы и забирал брата после каждой игры домой», – вспоминает Жорданеля. Бедный Вилли, ангел-хранитель и козел отпущения. «Мы должны были соблюдать осторожность, – говорит он. – Однажды я болтал с подружкой на эспланаде, а Тьерри ушел играть. Мой отец подошел к нам и спросил: «Где наш славный малыш?» Его уже там не было, и я получил хороший нагоняй. Затем я без проблем нашел его – он был на соседнем поле». Тони откровенно потрясало поведение некоторых молодых людей, болтающихся без дела по улицам, многие регулярно оказывались в полицейских участках, а потом и в тюрьме. Желание защитить сыновей двигало Тони не в меньшей степени, чем его всеохватывающая амбиция. Он хотел убедиться, что ни Вилли, ни Тьерри не выберут тот самоубийственный путь, на который так легко вставали в Лез-Юлисе. Давайте говорить начистоту: он не был одним из этих отцов-деспотов, с которым сталкиваешься больше, чем хотелось бы, в мире спорта[7], но он никогда не останавливался перед тем, чтобы выразить свое недовольство. Вилли в большинстве таких случаев служил мишенью его нападок. «Да, все шишки сыпались на меня», – говорит он без всякой горести. Однако это совсем не значит, что Тьерри не доставалось от отца. Однажды, очень довольный собой, забив шесть голов, он был вынужден выслушать тираду о том, какие шансы он уже в жизни пропустил; много позже он мог сказать: «Я такой, какой я есть, благодаря отцу. В детстве я видел очень тяжелые вещи, но, к счастью, у меня были очень порядочные родители. Я не мог понять, почему моим друзьям можно уйти на улицу ночью. Я наблюдал за ними из окна. Я очень расстраивался из-за этого. Пока они там веселились, я спрашивал маму, почему мне нельзя пойти и посидеть вместе с ними. Это очень задевало меня. Почти все мои тогдашние друзья сейчас в тюрьме. Выбраться из этой жизни было непросто. Если ты отец в таком квартале, ты должен быть жестким».

По словам Вилли, «отец постоянно наседал на него. У него не было выбора: он должен был добиться успеха. Он говорил мне: «Все, с меня довольно, отец выговаривает мне даже тогда, когда я сыграл удачно». Молодой Тьерри искренне хотел сделать приятное отцу, даже если принять тот факт, что изначально футбол не занимал все его помыслы. «Я начал играть только благодаря моему отцу, – вспоминал он позже. – Каждый ребенок хочет сделать что-то для своего отца… Я все делал так, только чтобы он был счастлив и доволен. Он приводил меня на площадку, и я видел, что, когда я играл, он был намного счастливее меня». Потому что Тьерри действительно играл хорошо, даже слишком хорошо на вкус его сводного брата, не то чтобы кто-то из них задумывался о степени родства на тот момент. «Он никогда не хотел играть в моей команде (Вилли стоял на воротах), так как я постоянно критиковал и сердился на него: он ни за что не отдавал мяч».

Это многое говорит о славном характере Вилли, он мог бы завидовать и злобствовать по отношению к своему брату, однако вместо этого он полностью принял свою роль, заключавшуюся в поддержке Тьерри в течение его взросления и становления. Связь между подростками укрепилась настолько, что ничто не могло поколебать доверие между ними. «С ним, – признается Тьерри в 1997 году журналу «Онз», – все выходит далеко за рамки спорта. Я люблю проводить с ним время, потому что мы мало говорим о футболе – десять минут об игре, когда я прихожу домой, и все. Точка. Мы говорим о глупых вещах, которые делали, когда были детьми. С моим отцом мы все равно скатываемся на футбол. Он не может удержаться и говорить о чем-то другом». Когда он уже стал выдающимся футболистом, Тьерри опирался на Вилли, чтобы тот служил связующим звеном с миром, от которого он все больше и больше отдалялся, но в то же время желал все больше контролировать свое взаимодействие с ним. Чтобы связаться с Тити, менявшим номера мобильных телефонов с сумасшедшей частотой, звонили его веселому общительному Вилли, и тот обязательно передавал сообщение. Друзья, журналисты, бывшие одноклубники звонили старшему брату, чтобы попросить билеты, майки, футболки или интервью. И до сих пор все так делают.

Вилли тем не менее не был «советником» в том смысле, в котором выступали небезызвестные братья Николя Анелька, Клод и Дидье. Тьерри позаботился о том, чтобы отблагодарить Вилли за все, что он для него делал, но, несмотря на щедрость знаменитого брата, Вилли никогда не искал в отношениях личной выгоды. Он до сих пор водит поезда парижского метро («Ничего общего с футболом, – говорит он, – разве что иногда мы привозим пассажиров [на стадион «Стад де Франс»] в Сен-Дени». У Вилли нет необходимости что-то просить: два брата делятся и всегда делились между собой.

Когда Тони и Мариз разошлись, их сыну исполнилось всего лишь восемь лет, и казалось, что это не стало для него большой трагедией. Более того, когда позже он возвращался к вопросу о разводе родителей, то делал это больше для того, чтобы лишний раз подчеркнуть, что на него этот шаг, как могли бы подумать сторонние наблюдатели, эмоционально никак не повлиял; и нет никаких причин верить, что он сказал это для того, чтобы спрятать какой-то более глубокий душевный шрам. Те, кто знал эту пару, не удивились принятому решению. Один из друзей описывал Тони и Мариз как «небо и землю», добавляя, что удивительно скорее то, что они смогли так долго прожить вместе – таким был контраст между их характерами. Родительские обязанности разделили с наименьшими возможными проблемами, таким образом, чтобы условия устраивали обе стороны. Тони отправился жить самостоятельно, но неизменно возникал всегда и везде, где сын играл в футбол – что он делал между своими появлениями на бровке, никто толком не знал; Мариз позже переехала в соседний городок Орсе, где ее работодатель – местный университет, где она работала администратором, – предоставил ей квартиру в кампусе. Там она заботилась каждодневно о своем сыне, стараясь внушить ему чувство дисциплины и уважение к «хорошим манерам». Все это очень пригодилось Тьерри в последующие годы. Все, кто знал Мариз, описывали ее как «сдержанную», «мягкую» и даже «застенчивую» женщину. Однако она должна была обладать сильным характером, чтобы поднять и воспитать двух сыновей так, как она это сделала – обеспечивая их простым, но комфортным существованием в довольно суровой среде. Дома у нее главенствовал строгий порядок: Тьерри не мог прикреплять постеры со своими любимыми футболистами над кроватью, так как это портило обои Маризы; даже в возрасте восемнадцати лет Вилли не разрешалось нарушать действующий в семье «комендантский час» (появляться дома следовало до двенадцати ночи, даже по субботним вечерам). Если Тони являлся двигателем, толкавшим Тьерри вперед первые десять лет его футбольной карьеры, то Мариз была той скалой, на которую он всегда мог опереться, человеком, сделавшим больше, чем кто бы то ни было, для формирования его отношения к окружающему миру: держать дистанцию, иногда даже слишком большую, но быть всегда вежливым и учтивым в общении с незнакомыми людьми. А что касается футбола? Это прерогатива Тони, и только его одного.

Молодого Марадону запечатлела камера в тот момент, когда он играл и жонглировал мячом в самом центре стадиона «Бока Хуниорс»; однако не сохранилось образов Тьерри со стадиона «Парк де Пренс», когда в столь же юном возрасте он ошеломил болельщиков, лишь несколько любительских пленок VHS – то немногое, что может показать, как он празднует забитый гол перед небольшой группой зрителей. Он играл намного лучше своих товарищей по команде (и соперников) – это видели все, даже если его окружали игроки старше по возрасту и более крепкого сложения. В 1989 году Тьерри исполнялось двенадцать лет, к тому времени он уже шесть лет играл в клубе «Лез-Юлис» под эгидой Клода Шезеля; последний хоть и признавал выдающиеся способности молодого футболиста, но до конца не был убежден, что он обладал всеми необходимыми качествами, требуемыми для исполнения амбиционных планов Тони. «Многие в таком возрасте играют хорошо, – вспоминал он в 2006 году. – Но многие и «сдуваются», не дойдя до финала. В случае с Тьерри при нем всегда находился отец, он руководил и направлял его; он приходил с сыном на каждый матч клуба. Тони был тем, кто считал, что дела надо делать правильно, он не позволял ему расслабляться». Тони чувствовал, что крошечный пригородный клуб сдерживает рост Тьерри и что ему необходимо переходить в более солидную команду, если он хочет развивать и пользоваться своим талантом. Вилли также считал, что у его сводного брата имелся «потенциал стать профессиональным игроком», и Жорданеля с ними соглашался – но до определенного момента. «Тьерри обладал талантом, – говорил он мне, – но никто не мог предположить, во что это выльется. Он также был очень эгоистичным. Все на поле происходило только для него. Он ни за что не отдавал мяч кому-то еще. Слава богу, не выдавались никакие бонусы за забитые голы – он бы все сожрал. Вот почему многие его товарищи по команде не любили его. Все – только для него. Он брал мяч и бежал с ним. А уж когда ему не пасовали… я бы не сказал, что он рыдал, но уж точно не светился от счастья». Но вот если Тони обнаруживался поблизости, то ситуация исправлялась – он не терпел нюней, и разбираться с «дивами» у него времени не было. Тем не менее «к концу вся команда играла на Тьерри одного. Он был на голову выше остальных».

В это время – в самом конце 1980-х годов – французским профессиональным клубам еще только предстояло разработать далеко идущую систему поиска игроков посредством сети спортивных скаутов, которую сегодня многие принимают как должное. Клубы руководствовались сплетнями, частными рекомендациями и неформальными отношениями – не сказать, что все это являлось менее эффективным способом поиска молодых талантов. Они в конце концов находились, как клуб «Монако» в конечном итоге заметил Тьерри, но только после того, как он довольно долго играл за другие, менее титулованные и престижные команды футбольной пирамиды страны. Тони, может быть, и верил, что его сын дойдет до вершины, но он не обивал пороги «Пари Сен-Жермен» с просьбой о предварительном просмотре. В равной степени он не выбирал следующий клуб Тьерри – «Палезо». Тьерри попал туда больше по случайности, чем по какому-то спланированному действию. Однажды Жан-Мари Панза, тренировавшему 14–15-летних мальчишек, один из его близких друзей, Кристиан Фуоко, порекомендовал «хорошего юного игрока из клуба «Лез-Юлис». Сам Панза не занимался скаутингом, но он всегда интересовался игроками, которые могли бы усилить ту или иную позицию, и имел обширные контакты в этой области больше благодаря своему сыну Матье, за ним он следил каждый выходной. Фуоко – он умер несколько лет назад – затем представил его Тони Анри; к счастью, двое мужчин сразу же нашли общий язык, и Панза довольно быстро убедился в том, что на потенциал этого одиннадцатилетнего игрока стоит обратить особое внимание. В какой-то момент в 1988 году «Лез-Юлис» играл против «Палезо» во второстепенном турнире по мини-футболу (команды по семь игроков); «Палезо» выиграл со счетом 6:5, но все пять голов «Лез-Юлиса» забил Тити. «Его качество игры уже тогда останавливало на себе взгляд, – рассказывал он мне. – Скорость, выбор позиции, голевое чутье. Год спустя он присоединился к нашему клубу, и не потому, что я его сманил, но потому, что Кристиан [Фуоко] и Тони попросили об этом, как, впрочем, и многие другие: наш клуб славился крепкими молодежными командами. Не умаляя качеств клуба «Лез-Юлис», «Палезо» представлял собой крупный шаг вперед для Тьерри, и очень скоро большой круг людей узнал о новом талантливом футболисте». Пока же «Палезо» стал прекрасной базой для его развития. Орсе, где Тьерри жил в то время с Мариз и Вилли, располагался менее чем в восьми километрах от его нового клуба. Тем не менее его требовалось ежедневно возить из дома в школу, из школы на тренировочную площадку и обратно – эту задачу взвалили на себя Тони и Панза, и за нее в то время они не могли ожидать никакой награды, кроме исполнения обещания ребенку.

Вот как Панза вспоминает об этом: «Если говорить о собственно игровых качествах, то Тьерри не обязан своей карьерой отцу. Однако он обязан Тони в других аспектах. Я не буду вдаваться в подробности, но отец принес большую жертву ради сына». Сюда входит и то, что Тони оставил работу, чтобы полностью посвятить себя развитию сына. Денег не хватало катастрофически. Иногда доходило до того, что их не хватало, чтобы заправить машину Тони и отвезти Тити на площадку. Но деньги надо было где-то добывать. Все эти лишения стали ценой, которую Тони сознательно выбрал заплатить только за то, чтобы закончить свою миссию: сделать из Тьерри великого игрока. «Он возил его на тренировки, – рассказывал мне Панза, – он забирал его из школы, он делал все возможное для того, чтобы у Тьерри были лучшие из имеющихся условия, чтобы стать футболистом. В рамках своих средств – а границы их явно были невелики – Тони сделал невозможное, чтобы реализовать свою единственную амбицию». Говоря «свою», Панза имел в виду желание Тьерри, но он также мог намекать и на отца, ведь Тьерри охотно соглашался выполнять требования Тони. «Тити был абсолютно предан футболу, даже несмотря на свой юный возраст, – говорит Панза. – «Палезо» стал для него правильным клубом на тот момент. Мы очень привержены своим юным игрокам. Мы организовывали тренировочные лагеря, турниры; мы играли с командами Нанта и Анже. Этот парень жил футболом на 100 процентов, что отнюдь не означало отставания в школе… Было очевидно, что родители внушили ему очень глубокое чувство уважения и дисциплины. Ему повезло – его окружали люди, по-настоящему увлеченные игрой».

Панза, который сейчас тренирует вратарей в клубе «Монпелье», играющем в Лиге-1, не единственный признавал у Тьерри наличие особого таланта. Он не только обладал ослепительной скоростью, но имел уже достаточно развитую тактическую грамотность – его движения привлекали внимание в равной степени как на поле в целом, так и непосредственно перед воротами противника, где он сохранял полное хладнокровие. В его первом – и единственном – сезоне в клубе «Палезо» Анри забил пятьдесят пять голов, с легкостью обеспечив своему клубу победу в региональных лиге и кубке. Случилось это не в последний раз в его карьере. Тьерри также повезло с тем, что параллельно с его собственным прогрессом оттачивалось мастерство товарищей по команде. Многие впоследствии стали профессиональными футболистами. Один из них, Жонатан Зебина, сделал прекрасную карьеру – сначала в «Кальяри», затем в «Роме», «Ювентусе» и «Брешии» в итальянской Серии А. Знаменательно, что в тот единственный раз, когда защитник играл за сборную Франции против Швеции в 2005 году, Тьерри также был на поле. Критерием стабильности и сильного положения «Палезо» может служить тот факт, что из шестнадцати игроков возраста Тьерри только трех не отобрали на межрегиональные соревнования в 1989 году. Остальные представляли свой департамент – Эсон. Местный «гигант», ПСЖ, имея виртуальную монополию на все пригородные парижские клубы, в какой-то момент заметил и попытался забрать сына Панза, Матье, под свое крыло, но безрезультатно. «В этом не было необходимости, – говорит Жан-Мари. – Парни тренировались три дня в неделю и играли по выходным. Они хорошо знали и поддерживали друг друга. Не было необходимости посылать их в академию большого клуба».

В «Палезо», однако, Тьерри вскоре стало слишком тесно, а быть может, скорее даже его отцу. Панза иносказательно говорит о «большом личном вкладе» Тони в прогресс его сына и о «необычном окружении». Однажды, к большому смущению его сына, Тони набросился с кулаками на судью с целью опротестовать судейское решение. Кроме этого досадного инцидента, вполне достаточного уже самого по себе, имелось некоторое количество членов дирекции клуба (а также родителей, чьи сыновья играли вместе с Тьерри), активно не поощрявших поведение этого окружения Тьерри, считая, что все вкупе вредит и отрицательно влияет на команду в целом. «Почему Тьерри не играл? – сыпались на них вопросы от защитников Тити. – Почему ему не пасовали?» Слушая Панза, я не мог отделаться в своих мыслях от слов, сказанных когда-то Робином ван Перси. Последний искал – и нашел – совета, когда только перешел играть в «Арсенал», поздней весной 2004 года. «Тьерри мог быть очень требовательным, – вспоминает датчанин. – Он никогда не мог понять, почему другой игрок сделал на него плохую передачу, и в этом случае бросал на того особый такой взгляд. Ну вы знаете, о каком взгляде я говорю». Я думаю, можно легко догадаться, где, а вернее от кого, Тьерри выучился такому особому взгляду.

В отношении воззрений Тони становилось очевидным, что «Палезо» представлялся ему не чем иным, как простым трамплином для его чудо-ребенка. Такого отношения клуб принять не мог. Грустно, конечно, но неизбежно, всем Анри и Панза – отцам и сыновьям, указали на дверь. В данном случае вина самого Тьерри невелика – он с удовольствием забивал голы, в то время как отец светился от радости и гордости на бровке. Другой клуб, «Вири-Шатийон», был только рад принять его у себя – и всех тех, кто следовал за ним. Панза вспоминает: «Я сказал «Палезо»: «Я ни за что не останусь, если вы не хотите иметь у себя такого парня, кто бы его ни окружал». Поэтому я перешел в «Вири» вместе с Тьерри и своим сыном Матье. Думайте об этом, что хотите. Но одну вещь я скажу наверняка: деньги здесь значения не имели».

2

Один из немногих избранных

И снова еще один логический шаг вперед. Ухудшение отношений Тони с «Палезо» лишь ускорило этот процесс. Тьерри Пле, главный тренер «Вири», работавший с 15– и 16-летними молодыми игроками, к тому времени уже стал хорошим другом Панза и был хорошо наслышан о Тити, чтобы поприветствовать его с распростертыми объятьями. Такой прием выражал общее настроение клуба. Критичным на тот момент являлся тот факт, что, несмотря на то что оба клуба, «Палезо» и «Вири», играли в одном региональном турнире возрастной категории Тьерри, только «Вири» участвовал в национальных соревнованиях. Поэтому молодые игроки – из «Лез-Юлисе» в том числе – часто перепрыгивали из одного клуба в другой, потом в третий, чтобы почувствовать вкус игры, понять, что такое настоящее соревнование. «Вири» становился логичным этапом на их пути прогрессивного развития. Панза, никогда не искавший и не получавший финансового вознаграждения за свою работу, старался дать «своим парням» только лучшее. Вот как Пле об этом говорит: «Если хоть у одного из них появлялся потенциал играть в национальной лиге, он не старался удержать его в своей команде, только лишь для того, чтобы она была лучшей в этом регионе, как делали многие».

Более того, Панза предупредил Пле обо всем еще до того, как разрыв Тьерри с «Палезо» стал неизбежным. Пле и сам уже видел, на что способна на поле эта «очень худая, гибкая фигура», когда между двумя командами организовали товарищеский матч на небольшом поле рядом с главным стадионом «Вири». Он помнит тинейджера, который «не превосходил других по массе тела, зато был повыше. Но я не задавался целью найти нового игрока. У Тьерри оставалось еще два года до того, как он мог играть в моей команде. Он забил несколько голов в тот день, но думал я о нем не слишком много. Совершенно нельзя предсказать, что станет с тринадцатилетним парнем через два года. Нельзя даже предположить, как рост повлияет на координацию и способность двигаться. Более того, Жан-Мари рассказал мне, что его родители развелись, что еще более усложнило все. Его мать Мариз не могла возить его в «Вири». Тогда Панза сказал: «Хорошо, я добавлю Матье – он знал, что я на него рассчитывал, – и позабочусь о транспорте для них обоих».

Год все шло гладко. Отец Тьерри был где-то занят, но чем – не помнит и не знает никто. Мариз очень боялась, что ее сына покалечат во время игры, поэтому на матчи не приходила – ни тогда, ни позже. Это звучит невероятно, но несмотря на то, что она регулярно приезжала к Тити в Англию, а затем в Испанию, Мариз ни разу не видела его живьем ни в одной из форменных футболок «Монако», «Арсенала», «Барселоны» или сборной Франции. В этой семье футбол – это диалог, который вели между собой исключительно мужчины. Именно поэтому Панза, а не Мариз в тот момент выступает на авансцену. Он заполнил собой пустоту, временно образовавшуюся из-за отсутствия Тони. Частично он очень боялся, что у Тьерри не получится играть в «Вири» на должном уровне и что он опять уйдет в более мелкий клуб, а затем и совсем исчезнет, как происходило со многими молодыми людьми его поколения. В 1998 году по совету «Франс футбол» свежекоронованный чемпион мира нанес редкий визит в свой родной город, который он навсегда оставил добрый десяток лет назад. Тьерри не составило большого труда отыскать нескольких бывших друзей, с которыми он играл «на пиццу»: арабы и молодые чернокожие люди – Андерсон, Идрисса, Мурад, Али – жители того, другого мира, бывшего когда-то миром Анри, но который мог бы, к этому моменту, быть и чьим-то другим. Разговор перескакивал с одного на другое, говорили о тех, кто почти пробился: например, об Ахмеде эль Аваде, ему удалось подписать контракт в Бельгии, или Сириле Эбуки – он же пробовался в «Канне»! Но все это – счастливчики. Большинство вернулись к серому существованию в родном сité. Некоторые начали приворовывать и оказались в тюрьме. Тьерри, может, и оставил Лез-Юлис позади… но там появилось поле с искусственным покрытием. Площадка носит его имя, а построила ее одна из благотворительных организаций – спонсоров футболиста; однако поле до сих пор ожидает официального открытия, так как человек, чье имя оно носит, все никак не может найти время, чтобы приехать и присутствовать на мероприятии. Так вот, оставив эту прошлую жизнь, Тьерри ни на минуту не забывал, как легко его могло затянуть обратно по этой нисходящей спирали. Казалось, талант значил меньше, чем удача.

Но Тьерри обладал и талантом, и удачей. Очень скоро более влиятельные фигуры прослышали о скоростном центральном нападающем, свободно забивавшем голы за «Вири» в команде до 15 лет – и это притом, что он был моложе всех игроков и его тренер переживал, поневоле «сжигая» его в игре против физически более крепких соперников. Опасения и осторожность Пле не всем приходились по вкусу. Меньше всего – Тони, когда он снова, откуда ни возьмись, появился на бровке, как всегда напористый и говорливый. Пле разрывался между желанием, чтобы Тьерри как можно быстрее набрал форму, своим стремлением защитить его и необходимостью выставить конкурентоспособную команду, где зачастую более увесистый и менее талантливый центральный нападающий приносил больше пользы, чем худощавый вест-индский тинейджер. Тони даже слышать об этом не хотел. Тьерри был лучшим, Тьерри должен играть. И тем, кто спрашивал отца, почему же он так уверенно заявляет, что его сын – лучший, Тони мог тогда ответить: ну конечно, потому, что его только что приняли в Национальную академию футбола в Клерфонтене. Но он не упоминал, по крайней мере пока, что один из лучших футбольных клубов страны – «Монако» – сидит у него на хвосте и он об этом знает. Ситуация вышла из-под контроля в течение нескольких недель. Такое ощущение, что в тот момент обстоятельства и персоналии перетягивали канат за будущее молодого игрока – и побеждали обстоятельства. Требовалось быстро принимать решения. Обе стороны живо согласились по первому пункту: Тьерри следует максимально использовать свой шанс в академии.

Эта школа, в которой впоследствии весь остальной мир увидит фундамент головокружительного взлета французского футбола на международной арене, к тому моменту еще не заслужила своей высокой репутации. В то время все находилось на стадии эксперимента, нежели поставлено на поток, как в дальнейшем. Можно оспорить тезис, часто употребляемый в таких случаях, что Анри (равно как Николя Анелька, Луи Саа и многие другие) были «продуктами» Высшей футбольной школы Федерации футбола Франции (FFF). Спорен и вопрос о том, что только лишь исключительное качество образования в школе, в которой, кстати, учились и другие международные игроки, такие как Жером Ротен и Вильям Галлас, стало причиной ее взлета. Да, академия сыграла в становлении Тьерри немаловажную роль. Но до определенного момента. В равной степени верно и обратное, так как нельзя умалить вклада Арсена Венгера – Тьерри и его наставник оба признают этот неоплаченный долг футболиста перед тренером.

Академия не существовала и трех лет к тому моменту, когда Тьерри прибыл туда сдавать экзамены весной 1991 года. Повезло Тити: до этого момента двенадцати– и тринадцатилетние ученики там даже не рассматривались. Повезло самой школе: это изменение в правилах вскоре полностью трансформирует ее структуру, так как до этого она подходила в целом на роль скелета французского футбола, но мяса на этом скелете практически не было. Появление совсем юных игроков – как показало позже масштабное исследование – в том возрасте, когда восприятие обучения и наставничества наивысшее, а моторика находится на самой критичной стадии развития, дало новый фокус программе. В Национальной технической дирекции по футболу уже давно не являлось секретом, что французский футбол страдает от «вакуума навыков» у молодых футболистов – клубы этот вакуум заполнять совсем не стремились. Их приоритетом являлось не научить футболу, а натренировать футболистов. Эти две точки зрения совсем не обязательно взаимоисключают друг друга, но политика клуба, при которой все направлено на результат через коллективную единицу, не станет обращать внимание на отдельных игроков, как это делали в Клерфонтене. Новая академия никогда не будет работодателем; она призвана дополнять работу, уже сделанную клубом, но ни в коем случае не подменять его.

Стиль работы и отношений в академии можно назвать типично французскими; в школе придерживались принципа селективной меритократии, он являлся ведущим в системе образования еще со времен Наполеона Первого, когда были созданы большинство «гранд эколь», то есть высших учебных заведений, которые и по сей день сохраняют свой главенствующий статус. Подобно тому как перспективных высших государственных служащих предпочитали и до сих пор предпочитают отбирать из выпускников Национальной школы администрации, будущие футболисты национальной сборной также обзавелись своей элитной школой. Кристиан Дамиано, помощник Клаудио Раньери в «Монако» на момент написания книги (он также ранее работал в тренерском штабе Жерара Улье в «Ливерпуле» и Жана Тигана в «Фулхэме»), становится ключевым членом технической команды в Клерфонтене с момента открытия там академии. Слушая его, становилось очевидным – создавалась столь любимая французскими чиновниками вертикальная пирамида иерархии. «Во главе – национальный технический директор, – объясняет Кристиано. – Ему помогают семь или восемь национальных тренеров, я был одним из них; затем есть региональные технические советники, которые, в свою очередь, курируют работу местных тренеров. Тренеры – на областном уровне – дают свои рекомендации, кого можно выдвинуть в более высокий иерархический эшелон. Они называют лучших молодых игроков по результатам собственных наблюдений в своих небольших клубах; именно эти лучшие получают право сдать вступительный экзамен – нет и не было никогда речи о том, чтобы кто-то, кто бы то ни было, поступал как-то иначе, в обход предусмотренных правил». Совершенно случайно, но лучшего времени для появления Тьерри придумать просто невозможно.

Трудоемкий процесс отбора включал серию физических и технических тестов, затем следовала двусторонняя игра – такой процесс повторялся снова и снова, на каждом уровне пирамиды, начиная с января. В итоге в каждом департаменте получался список из тридцати или сорока игроков, таким образом покрывалась территория Парижского региона и соседней Нормандии (Иль-де-Франс – основной резервуар талантов в количественном выражении, оставался в какой-то степени нераскрытым из-за отсутствия команд высшего дивизиона в этом регионе). Затем этих молодых людей приглашали в Клерфонтен, где с апреля по июнь они проходили новые тесты, еще более суживая туннель для поступления. К тому времени инспекторы и экзаменаторы Федерации футбола сокращали количество потенциальных кандидатов с 50 000 до финальной группы в 22 человека. Стоит ли удивляться, что эти оставшиеся чувствовали себя «избранными»? Это совершенно пьянящее ощущение для такого тринадцатилетнего парня, как Анри, равно как и для всех его товарищей по новой команде. Он очень гордился своим успехом, и имел на это полное право и, возможно, еще в «Вири» слишком явно это выказывал перед теми, кто был немного менее талантлив или удачлив, чем он. Тьерри очень скоро осознал, что его необыкновенно быстрый и стабильный прогресс вызывал зависть и ревность, а также восхищение среди игроков, с которыми он тренировался и играл почти каждый день до этого самого момента. Но никто не мог сказать, как далеко пойдут эти «избранные». Высокие критерии отбора влекут за собой большую конкуренцию, а значит, ужесточаются отношения среди игроков и тренеров. Тьерри напомнил об этом воспитанникам его бывшего клуба «Монако», когда неожиданно приехал в клуб перед матчем за Суперкубок УЕФА в 2009 году. «Это самая жесткая вещь в футболе, – сказал он потрясенным подросткам, вероятно, ожидавшим услышать от своего кумира, нападающего «Барселоны», совсем иные слова. – Только один из вас станет профессионалом. Может быть. Когда вы приедете в академию, вы подумаете: ну все, я это сделал. Но ничего вы еще не сделали. Абсолютно ничего».

Анри прав. Слишком часто забывается, какая ничтожно малая толика многообещающих футболистов, «сделавших это», оказывается на финишной прямой. Посмотрите на стартовые составы любой команды, принимающей участие в международных соревнованиях молодежных сборных до 17, да хотя бы и до 20 лет, и вы увидите, что в большинстве случаев, даже среди победителей, подавляющая часть талантливых футболистов канут в безвестности или вообще уходят из спорта через несколько сезонов. Чтобы выжить в теплице, требуются сила и ум, а также способность идти в одиночку в толпе, да еще и быстрее, чем все остальные. Кристиан Дамиано быстро добавляет, что «мы старались убедиться, что всем воспитанникам добираться до дома требовалось не более девяноста минут», однако эти девяносто минут спокойно могли превратиться в световые годы.

Подростки, которых забрали из привычной среды уютных домов, их семей и родных местных клубов, должны были выработать свои механизмы самообороны с нуля; это частично объясняет, почему выпускники этой академии, конечно же, к Тьерри это относится в первую очередь, став профессионалами, не могут расслабиться ни на секунду. Они доверяют только тем, кто вырос вместе с ними и чье взросление они сами наблюдали. Такая настороженная бдительность – цена, которую платят Анри и многие другие за привилегию быть избранными за выдающийся талант еще по сути мальчишкой, когда тебя неожиданно перемещают в гиперконкурентную среду, к которой ни один ребенок готов быть попросту не может. Внешне спокойный, всегда готовый подшутить или подразнить кого-то (французы бы употребили здесь слово chambrer, которое, вполне очевидно, имеет один корень со словом chambrée – «общага»), уже сам немного повзрослевший, по собственному признанию, Тити научился защищать ту небольшую частичку личного пространства, которую удавалось урвать от режима в Клерфонтене, где прекрасно ощущался дух казармы.

Рабочие дни ученики проводили в шато. Место совсем не напоминало сказочный дворец с лабиринтами обвитых плющом башенок и загадочных коридоров. Клерфонтен, как сотни других подобных поместий аристократии и богатой буржуазии, которым впоследствии Республика нашла полезное применение, на мой взгляд, не представляет ничего особенного: практически ничем не примечательное скопление камней, из них сооружены офисы, спальные и общественные помещения. Короче говоря, школа-интернат, и далеко не самая лучшая в этом смысле. Жизнь в стенах шато имела суровую предсказуемость, характерную для таких заведений. Подъем в 7 утра, через час воспитанники собирались в классных комнатах, занимались, обедали, затем снова занимались до 15.30, затем час отдыха – и тренировки, на которых три ответственных тренера по девяносто минут отрабатывали с ними футбольную технику. И только с 18.00 они могли поиграть с мячом так, как играют дети. И все это происходило практически в полной изоляции от мира, недавно ими оставленного. Должно быть, для Тьерри находиться там было тяжело. Но еще тяжелее это испытание стало для его отца, предпринимавшего еще более отчаянные попытки контролировать прогресс своего сына. Клерфонтен располагается на территории леса Рамбуйе, площадь поместья составляет 56 гектаров. Чтобы проникнуть туда, необходимо преодолеть несколько постов охраны. Даже допуская, что в начале девяностых охрана представляла собой более расслабленную структуру, установка контакта с Тити требовала близких к комичным способов проникновения на территорию: Тони скрывался за кустами и перебежками подбирался поближе к сыну. Дамиано вспоминает, как Тони «прятался за деревьями», чтобы на мгновение увидеть Тьерри, и как он затем звонил в академию каждый день и просил, чтобы сыну передали его советы. Но не все было таким уж смешным. Дамиано вскоре начала раздражать эта постоянная тень за плечами Тьерри, да и сам Тьерри, довольно быстро нашедший общий язык с тренером, уже начинал видеть роль своего отца не в таком лестном свете. Режим в академии подходил молодому человеку по многим параметрам. По крайней мере, на пять дней он избавлялся от неусыпного внимания Тони и испытывал влияние более мягкого характера. Дамиано и другие тренеры ни в коем случае не являлись менее требовательными, чем Тони, но они добивались технического совершенства ради самой техники, а не ради соревновательного «успеха». Как ни парадоксально это звучит, но одной из причин, по которой Тьерри и Кристиан нашли взаимопонимание, стало то, что тренер никогда на выказывал явного фаворитизма по отношению к своим воспитанникам, включая вест-индского подростка, вымахавшего почти до 1 м 70 см – он выделялся среди товарищей по команде в том числе попросту торчавшими над всеми головой и плечами. Тити был «каланчой в красной майке с номером девять», который забивал гол за голом. Кристиан, особенно первое время, следил за тем, чтобы не выделять никого из воспитанников и не звать их по именам; однако отметим, что Тьерри ему довольно быстро понравился. Он описывает его как «очень взрослого, но и в то же время крайне чувствительного молодого человека, по-настоящему покладистого, он страстно хотел добиться успеха и с готовностью слушал тех, кто мог ему в этом помочь». «Если Тьерри прогрессировал так быстро, это благодаря Клерфонтену. Именно там его обучили необходимым техническим приемам, впоследствии приведшим его на самую вершину. Он ухватился за этот шанс. Он мог произвести впечатление немного беспечного игрока, но на поле вел себя очень грамотно – его также отмечало колоссальное трудолюбие».

Он отличался трудолюбием и в самой школе. Его академические успехи, казалось, настолько улучшились, что его посчитали подходящим кандидатом для получения степени бакалавра, однако его выдающиеся успехи в футболе означали, что в конце концов времени на подготовку к экзамену у него не оказалось. Это было закономерно. «Я был настоящим бандитом в классе, – так двадцатилетний Тьерри описывал себя в немного более юном возрасте. – Я даже вопроса себе такого не задавал – есть у меня уроки на сегодня или нет. Но чтобы я мог остаться, я должен был подчиняться». Дамиано находился рядом, чтобы убедиться, что Тити усвоил этот особенный урок. «Тити видел во мне воспитателя и имел ко мне безграничное доверие», – говорит Кристиан. Но не Тони. «Его отец вел себя так, что его поведение в таком возрасте было просто недопустимым… И дело было не только в недостатке сдержанности, у него напрочь отсутствовало чувство уважения к людям. Он много говорил, часто нес полную околесицу. – Дамиано идет еще дальше. – Тьерри очень страдал от всего этого. Я попросил Тони держаться от сына подальше. Я хотел работать в спокойной обстановке».

Спокойная обстановка… Но не в выходные, когда Тьерри отправлялся в «Вири» – и к Тони. Его второй сезон в клубе стал совершенно провальным; это не касалось его игры, так как он по-прежнему являлся лучшим бомбардиром своей команды. Но что касается троих людей, сыгравших значительные роли в его футбольном образовании в то время, то их отношения испортились безвозвратно. Его отец, чувствовавший, как его влияние на сына уменьшается с каждым днем его пребывания в Клерфонтене, старался восполнить его в те дни, когда он находился с сыном – он в штыки принимал решения Пле, когда последний в нескольких случаях не включал Тити в состав. Дамиано сам с трудом понимал, как его звездного воспитанника можно оставлять на скамейке запасных, и не стеснялся заявлять об этом, уговаривая его оставить «Вири» так скоро, как это станет возможно. Сам Пле испытывал замешательство. Несмотря на всю свою привязанность к Тьерри, по-человечески и как к игроку, в его обязанности не входила тренировка единственного футболиста. Он нацеливался на успех всей команды, которая, в свою очередь, расценивалась как недостаточно хорошая для такого нападающего, считавшего отработку в обороне уделом других игроков. «Первый год, – вспоминает Пле, – когда он тренировался с нашими пятнадцатилетними парнями, прошел замечательно: его окружали очень и очень хорошие игроки, способные достойно снабжать его мячом, и он много забивал. Но физического контакта он не любил, он не играл головой. Он и близко не был тем спортсменом, которого мы знаем сегодня; более того, в сравнении с остальными он проигрывал своей худощавостью». Пле верил, что такими своими действиями он защищает особый талант. Другие считали, что он просто его сдерживает. Тьерри сам склонялся ко второй группе, но как он, будучи четырнадцатилетним юнцом, мог разобраться в том, что происходит? «Когда Тони появился снова, на второй год, – говорит Пле, – поведение Тити изменилось кардинально, на 180 градусов. Он стал угрюмым, молчаливым. Меня предупредили, на что способен Тони, поэтому я был настороже. Он мог быть очень приятным в общении человеком, он садился вместе с командой в автобус и всю дорогу рассказывал замечательные истории. Но он превращался в совершенно невыносимого типа, если команда проигрывала или Тьерри не играл… Середины не просматривалось. Когда руководишь футбольной командой, вне зависимости от гениальности того или иного игрока, ты не можешь ставить на одного игрока вместо одиннадцати».

Много лет спустя этот «парень» и его бывший тренер встретились случайно в ресторане в городе Антиб. Анри, в то время звезда «Арсенала», подошел к Пле, тронул его за плечо и спонтанно произнес: «Сильной команды в «Вири» не было. Когда тебе четырнадцать, трудно осознать, что твой отец причиняет тебе вред».

Я попросил Пле повторить это предложение, и он повторил, слово в слово. «Он прошел путь от любимчика тренера до игрока, который не всегда выходил на поле. Меня не было рядом, чтобы объяснять ему какие-то вещи изо дня в день. Если Тьерри не тренировался, это значило, что мы не могли им грамотно руководить. Он все больше отдалялся и становился все более агрессивным, когда мы с ним говорили. Было очевидно, что ему тяжело прислушиваться к нам, тяжело нас воспринимать; он настолько концентрировался на себе, что с трудом принимал то, что мы о нем высказывали. Могу поспорить – за всем этим стоял Тони, говоря: «Ты лучше, чем все остальные, ты должен играть, это ненормально, если ты не играешь». Разрыв произошел после игры в городе Невер, я никогда этого не забуду. Анри получил травму и вернулся после месячного отсутствия. Я включил его в стартовый состав: я знал, что мы могли выиграть этот матч, и, несмотря на то что Тьерри был на год младше всех остальных, его участие в игре могло бы сыграть решающую роль. Мы решили посмотреть, насколько его хватит. Эти игры состояли из двух таймов по сорок минут. Час спустя я вижу, что физически он не тянет, и заменяю его. Тони в бешенстве пересекает поле и требует объяснений. В его понимании Тьерри – лучший, и точка. Все вертелось только вокруг него. Идея, что футбол – это коллективная игра, ничего для него не значила. И в этот день что-то произошло, надломилось. Между Тони и другими родителями. Передо мной встала дилемма: потерять Тьерри или потерять несколько других игроков».

Пле сохранил «других игроков». Летом 1992 года Тьерри переехал в футбольный клуб «Версаль», излюбленное место выпускников Клерфонтена. Там вместе с Ротеном и Галласом он вышел в полуфинал национального юношеского турнира (до пятнадцати лет), забив в нем пятьдесят голов. Один из матчей турнира, не с кем иным, как с ПСЖ, хорошо запомнился Ротену. Первый тайм четвертьфинала парижский клуб выиграл со счетом 2:0. Затем, вспоминает игрок, во втором тайме «я сделал три голевые передачи, но именно Тьерри забил два гола, позволившие нам выйти в полуфинал; уже тогда он был на голову выше всех остальных». Выше настолько, что за те два года, которые он провел в Клерфонтене, Анри забил, сложно даже вообразить, семьдесят семь голов в двадцати шести играх за разные команды во всех турнирах. «Версаль» до финала не добрался: ну да, Тьерри получил травму. Эта выдающаяся группа игроков защищала также и честь самой академии – в тех редких случаях, когда матчи проводились, так как соперничество per se являлось анафемой для тренеров. В лучшем случае команда академии играла полдюжины матчей в год, не больше. Но когда она это делала, то не оставляла противнику ни единого шанса на победу. В октябре 1991 года Ги Ру, тренер «Осера» (в плане подготовки молодых игроков его репутации не было равных в стране), стал свидетелем того, как его команда проиграла 6:0. После он жаловался Дамиано: «Я с твоими играть больше никогда не буду! Они у тебя слишком сильные!» И это истинная правда: в конце этого же года команда академии приняла участие еще в трех матчах, в каждом одержала победу со счетом 8:1, 9:1 и 5:0. В одном из этих матчей они встречались с юношеской командой «Милана». Вот и попытайтесь потом мариновать таких игроков на скамейке запасных, когда они возвращались в свои более чем скромные клубы по выходным.

Некое сожаление до сих пор уловимо в голосе Пле, когда он говорит: «Я думаю о Тьерри, как он прорывается по левому флангу, чтобы пробить под острым углом и попасть в дальний угол – визитная карточка Тити. А что, у нас он уже это делал – его не в «Арсенале» этому научили! Я очень долго хранил у себя видео с матча против «Бурж» – он забил так два мяча, да еще учитывая, что все игроки были на год его старше. Чувствовалось, что таланта в нем больше, чем в остальных». Пле не единственный, кто это чувствовал. В этот момент на сцене появляется четвертый персонаж в жизни Тьерри – или пятый, как угодно, так как Жан-Мари Панза все еще продолжал возить Тити на игры по выходным: Арнольд Каталано, один из главных скаутов «Монако».

Когда я разговаривал с Каталано, он работал с монегасками уже почти тридцать шесть лет – очевидно, он знал всех во французском футболе, включая Жана-Мари Панза. Последний сообщил ему о таланте Тьерри, еще когда тому только исполнилось двенадцать и он играл в «Палезо». Не было никакого вреда в том, что этот клуб поддерживал тесную связь с «Монако», что, в свою очередь, давало возможность Панза проводить неделю в княжестве по приглашению клуба. Каталано намек понял и поручил одному из своих скаутов, Пьеру Турнье, регулярно отсматривать игрока. Сам он первый раз увидел вживую игру Тьерри только два года спустя, на товарищеском матче, когда команда академии играла в Орлеане. Тьерри, естественно, забил несколько голов, «даже не вспотев». Неделю спустя Каталано принял решение. Более того, в тот день он ехал смотреть совсем не Анри, а другого игрока – Джамеля Бельмади – будущего алжирского полузащитника, игравшего впоследствии за «Манчестер Сити» и за «Саутгемптон». Играя за «Вири» в матче чемпионата Франции против команды из города Сюси-ан-Бри, Анри забил все голы в игре, принеся победу своей команде со счетом 6:0. Сделал он это, вновь «не вспотев». Никаких предварительных просмотров не понадобилось. «Мы очень быстро подписали с ним контракт, – рассказывал мне Каталано. – Сделка прошла гладко; его отец, его мать, сам Тити – всем им очень понравилась идея, что он станет играть за «Монако». В реальности сделка была не такой уж и простой, как казалось на первый взгляд. Тьерри давал обязательство закончить двухгодичный курс в Клерфонтене, и только потом он мог присоединиться непосредственно к клубу. Это соглашение Тони держал в тайне, пока однажды, сидя рядом с Пле в автобусе «Вири», он не достал контракт о запрете на переговоры с другими клубами, вероятно, неподписанный. «Я знал, что несколько клубов принюхивались к нему, – вспоминает Пле. – Тони меня спросил: «Что думаешь?» «Ну, это самый простейший договор», – сказал я ему. – Но не спеши». По моему мнению, «Монако» являлся клубом, где хорошо тренировали молодых игроков, но переход из юношеского футбола в профессиональную команду оставался сложным. Тьерри начал бы играть раньше, если бы пошел в команду с меньшими деньгами – как-то так я думал. Но Тони сказал: «А, не переживай, он уже подписан». – «Что?! Почему вы не спросили моего мнения?» – «Потому что ты мне нравишься, и я хочу, чтобы ты это знал». Ох и нелегко им было управлять. Он неплохой парень, просто один из тех родителей, которые постоянно стремятся тебя вытеснить. Своим поведением в отношении Тьерри и своей верой в него, скажем мягко, он кружево не плел. О тонкости и деликатности у него не было не малейшего понятия».

Никакие деньги не фигурировали. Клуб гарантировал возмещение расходов на проезд родителей к Тьерри в княжество, вот и все. В любом случае слишком молодой возраст игрока не позволял подписать профессиональный контракт. Шестнадцать лет ему исполнялось только через три месяца. То, что «Монако» был одним из самых богатых клубов Франции, значения не имело; Анри полагалась весьма скромная «стажерская» стипендия, по сути небольшие карманные деньги, до тех пор, пока он не убедит свой клуб, что достоин играть в составе основной команды. Справедливости ради стоит отметить, что очень немногие думали, что он мог провалиться. К тому времени как Анри начал свою новую жизнь на Средиземноморье, он первый раз попробовал на вкус международный футбол, забив три гола в четырех играх за Францию (турнир среди юношей до 15 лет); еще четыре (в восьми матчах) последовали в турнирах до 16 лет в сезоне 1993/94. Это явилось логическим продолжением для звездного выпускника Клерфонтена, которого наблюдатели Федерации футбола Франции игнорировать просто не могли – он тренировался и играл у них под носом по пять дней в неделю. Но самым потрясающим была абсолютная гладкость в развитии футболиста. Тити переходил от уровня к уровню без сучка и задоринки, легко приспосабливаясь к новым требованиям, которые к нему предъявлялись на каждом следующем этапе, преуспевая все больше и больше. Одним талантом этого объяснить нельзя, так как в его игре еще имелись некоторые шероховатости, и на данном этапе они в значительной степени касались темпа и движения, а не степени отточенности навыков игры; Николя Анелька очень скоро пошел по его стопам в Клерфонтене и в его возрасте в плане техники был более искусным футболистом. Те, кто хвалил Анри за «техничность» игры в пору его расцвета в «Арсенале», считали эту виртуозность божьим даром. По моим собственным убеждениям, проигнорировать огромный объем проделанной работы, постоянную тренировку навыков (что давалось игроку нелегко, учитывая его определенную природную леность), что привело его на самую вершину, – значит умалить его достижения. Бывший бразильский профессиональный игрок Франциско Фильо, один из его тренеров в Клерфонтене, сказал: «В его характере наблюдалось упорство трудиться, постоянно, изо дня в день, стараясь улучшить собственные достижения». Но, вероятно, самое удивительное в этой истории то, что именно над «характером» Тьерри и должен был работать в первую очередь. Сам Фильо понятия не имел, какой особый четырнадцатилетний подросток приходит к нему тренироваться каждый день.

Тьерри, без сомнения, обладал природным даром бежать с мячом с неправдоподобной скоростью, но он не владел тем естественным балансом и поразительной способностью контролировать мяч, какие имелись у Денниса Бергкампа – первого среди равных ему в «Арсенале». И позже, когда защитники стали бояться Анри Непобедимого больше, чем любого другого форварда в Премьер-лиге, были времена, когда в майке под номером четырнадцать мелькал простой смертный. Мячи будут отскакивать под неудобным углом от его щитков; пасы, которые он обычно принимал без каких бы то ни было усилий, заканчивались аутом; один штрафной за другим летит выше ворот на несколько метров. Вы понимали, что в его игре всегда будет присутствовать элемент некой «необработанности».

С одной стороны, про Тьерри нельзя говорить экивоками, ему не подходят комплименты, подобно тому, который я слышал от одного коллеги в адрес Фрэнка Лэмпарда – что всему, что англичанин знает и умеет в футболе, можно научить и обучиться. Анри, вполне возможно, гений. С другой стороны, не только его одаренность позволила ему подняться так высоко. Можно заявить, что в его карьере был период, с 2002 по 2004 год, когда Анри имел все законные основания считаться лучшим игроком мира. Многие думали, что он намного больше заслуживает права обладать «Золотым мячом» в 2006 году – тогда трофей достался капитану итальянской сборной Фабио Каннаваро, – эта значимая награда, страстно желаемая Тьерри, так и осталась единственной, которая обошла его стороной. В течение этих блистательных лет, казалось, любой клуб мира готов был выложить за него состояние (и некоторые пытались: 50 миллионов фунтов стерлингов предлагали «Реал» и «Барселона», в 2006 году Дэвид Дейн не принял предложения), любая команда приняла бы его с радостью. Но даже тогда, на пике сил, был ли он самым великим? Я в этом сомневаюсь, ведь Зинедин Зидан тогда еще выходил на поле «Бернабеу»; а тот же Бергкамп играл на стадионе «Хайбери». Если внимательно изучать прогресс Тьерри, то разница между «лучший» и «величайший» (и осознание, что в его случае футбольный мир никогда не уравняет эти две превосходные степени) далека от бескорыстного восприятия. Кроме того, я пойду дальше и скажу: это преследовало и мучило его, и вопреки его любви к статистике ничто не стимулировало его в большей степени, чем обладание очередным рекордом. Чем больше списков он возглавлял, тем ближе подбирался он к футбольному пантеону; либо, если угодно, тем скорее он от него отдалялся, так как становилось ясно: никакое количество наград не может дать ему того особого положения, которое выделяло Беста или Яшина. Для настоящего момента в нашем рассказе о жизни Тьерри, на пороге его карьеры в «Монако», важно понимать одно – никто лучше него самого не осознавал собственных недостатков. Но он также прекрасно понимал, что обладает несокрушимым оружием – скоростью. «Мне это очень нравилось, – рассказывал он весной 2004 года Эйми Лоренс. – Когда ты самый быстрый в школе, то с тобой все считаются [в парижских пригородах это называлось бы «уважением»]. Тебе хорошо, ты чувствуешь себя королем класса! Другие всегда хотят быть с тобой в одной команде. Я очень рано это понял».

Само ясное мнение Тьерри о том, на что он на самом деле способен и чего стоит, могло показаться проявлением чрезмерной «гордости» даже тем, кто его больше всего любил. Вот как Панза рассказывал мне (и помните, он говорил о подростке, у которого только начал ломаться голос): «Тьерри излучал уверенность в себе. Никто и никогда не смог бы подумать, что окружающая обстановка может хоть как-то его переломить. Он выковал свой характер. Он научился выбирать себе друзей, постоянно контролировать ситуацию». Но эта гордость всегда смешивалась с долей смирения, сдержанности. Я рискну сказать, что такая амбивалентность мнений по отношению к Тьерри, столь заметная со стороны тех, кто с ним сблизился, в немалой степени связана с тем, какое из этих качеств брало верх над другим, с той непредсказуемостью, которая с самого раннего возраста была самой предсказуемой чертой его темперамента.

Я помню, как, кажется, весной 2003 года направлялся к выходу из тренировочного центра «Арсенала» в Лондон Колни. В какой-то момент оказалось, что рядом со мной идет Тьерри. Это был один из тех дней, когда солнце играет в прятки, постоянно то исчезая, то появляясь из-за облаков, а ветер, кажется, никак не решится, что делать – то мягко прошелестит над головой, а то вдруг обдаст пронизывающим до костей холодом, а потом еще и добавит из ниоткуда, с ясного синего неба, несколько капель дождя. Мне всегда было странным образом не по себе в компании Тьерри; я не мог его «прочесть», хотя (а может быть, именно поэтому) он всякий раз был удивительно вежлив со мной; тем не менее он следил за тем, чтобы между ним и его хроникером, который пишет о нем дважды в неделю, постоянно имелась некая дистанция. Да, действительно, я начал заниматься футбольной журналистикой много позже моих французских коллег. Во многих из них с двадцатилетнего возраста, если не раньше, «воспитывалось» умение выстраивать «определенные отношения» с будущими звездами футбола. «Экип» и «Франс футбол», на сегодняшний день самые престижные издания в своем роде в моей стране (хотя другие также становились в определенное время весьма влиятельными в области, взять, к примеру, ежедневную газету «Паризьен» и воскресную «Ле журналь дю диманш»), определяли перспективных журналистов и давали им задания следить и освещать события национальных юношеских сборных или каких-то отдельных школ. Футболист, зарабатывающий миллионы, скорее доверится – и даст интервью – тому, кто примерно его возраста и кто делал репортажи об играх, когда тот играл в юношеской команде в турнирах до 17 лет, чем более старшему репортеру, такому, как я. Поэтому я затеял какой-то незначительный разговор про погоду, используя английскую фразу «четыре сезона за один день»; он повторил за мной эту фразу с какой-то мечтательной интонацией, которую я никогда уже не забуду. Затем я ушел с абсолютной уверенностью, что в календаре Анри существует бесконечное множество сезонов и никто не в состоянии предположить, когда один сменяет другой. Его настроение могло поменяться в мгновение ока, быстрее, чем это сумасшедшее небо над головой. В связи с этим мне вспоминаются слова Гилберта Честертона – в одном из своих эссе «Сияние серого цвета» он писал: «В сущности, нигде, кроме Англии, вообще нет погоды». Где-то есть климат; у большинства людей он есть; но Тьерри совершенно точно был человеком-погодой. Быть может, не слишком причудливо звучит мысль о том, что это одна из причин, почему он так любил и любит Англию. «Дождь – это друг футболиста», – сказал он мне однажды. Забудьте о перчатках, о носках, о шарфе-снуде, который много позже дотянется до самой середины носа: я никогда не слышал, чтобы Тьерри жаловался на холодные вечера к северу от Манчестера. Мяч скользит по траве – тем лучше. Ему нравилось разнообразие. Но опять же, тогда он был многогранным человеком, что могло многих раздражать. Некоторые вещи, однако, не меняются.

Безоговорочно должно вызывать восхищение то, что среди других его выделяла отнюдь не физическая форма, но способность критически рассмотреть и проанализировать свою собственную эффективность, им двигала безоговорочная страсть к игре, совершенно незаурядная для столь молодого человека, которую он сохранит до конца своей карьеры. Подросток Тьерри также осознавал, как жизненно важно для него искать хорошего совета. Те, кто предлагал ему свои знания и умения, видели, что к ним прислушаются и испытают благодарность. Возьмите, к примеру, ситуацию с Жаном-Мари Панза. Когда Паскаль Бло брал у Анри интервью для журнала «Экип» сразу же после окончания чемпионата мира – 2002, суперзвезда не испугался заявить о неизвестном «ЖМ» как об одной из ключевых фигур в своей жизни, поставив его рядом с Арсеном Венгером и Жаном Тигана. Буквально до недавнего момента он всегда контролировал, чтобы номер его мобильного телефона (который, как вы уже знаете, он менял все чаще по мере того, как его карьера двигалась вверх) всегда был у его бывшего тренера. Если он приезжал в Париж, то иногда звонил человеку, который нашел в свое время для него кровать на выходные, и работал его шофером, когда Тони не мог садиться за руль. Иногда Анри исчезал из жизни Панза, как это случилось после чемпионата мира в 1998 году, только для того, чтобы потом неожиданно, как снег на голову, появиться вновь. Случилось это в 2006 году, перед финальным матчем Лиги чемпионов. У Панза раздался звонок: «Жан-Мари, это Тити. Ну что, готовы к игре?» – «Что ты имеешь в виду?» – «Мы играем финал в Париже, и вы приходите на игру, я все устроил». И Тьерри действительно имел в виду «все» – для Жаном-Мари оплатили билеты и гостиницу. Я пытаюсь нарисовать портрет Тьерри, не окрашенный лестью, и будут моменты, когда вам станет трудно испытывать к нему симпатию (так же как и мне в свое время); но вот что вы должны иметь в виду: в глубине, в самом сердце характера Тьерри – и слово «сердце» я употребляю не просто так – находятся безотказная память и прочно утвердившееся там поэтому чувство преданности. В Монако этим чувствам суждено было пройти настоящую проверку.

3

Человек, разбивший строй в Монте-Карло

Клуб, куда пришел Тьерри, считался странностью французского футбола. По правде говоря, многие вообще задавались вопросом, является ли «Спортивная ассоциация футбольного клуба Монако» французской в принципе. Другие ставили под сомнение его статус как настоящего клуба. Княжество Монако с его мизерным населением в 30 000 человек, 84 процента которых – богатые иностранцы, и территорией настолько ничтожной, что новый стадион «Луи II» пришлось строить на насыпи, вдаваясь в акваторию Средиземного моря, обязан своим существованием хитроумной политике рода Гримальди, правящего государством с тринадцатого века. Успехи клуба «Монако», прошедшего путь от любительской лиги до первого французского дивизиона, куда команда попала в 1953 году, в большей или меньшей степени связывают с принцем Ренье III, большим любителем футбола. Это он превратил Le Rocher[8] («Скала») из причудливой Руритании-на-море[9], в основном привлекавшей контрабандистов и сомнительных трансальпийских дельцов, в место, где должна побывать и отметиться международная элита. Ренье пытался встряхнуть, разбудить свою вотчину от многовековой дремоты под солнцем. У него были интеллект и неиссякаемое стремление преследовать свою цель; он также обладал внешностью и удачей, чтобы ее достичь. Он влюбился в Грейс Кейли, восхитительную звезду Голливуда, и, когда он женился на ней в 1956 году, их свадьба привлекла фотографов, репортеров и съемочные группы со всего мира; всего одного дня было достаточно, чтобы превратить это крошечное государство, известное ранее только коллекционерам монет и марок, в подлинно мировую державу в том, что касается внимания средств массовой информации и привлекательности для налоговых изгнанников.

В распоряжении Ренье имелись и другие «инструменты»: документальные фильмы Жака Кусто, чья база находилась в Монако и чьи фильмы частично финансировали фонды Дома Гримальди, синтетический гламур популярного казино, всемирно известная балетная труппа и футбольный клуб, дизайн знаменитой эмблемы которого с диагональными красно-белыми полосками княгиня Грейс изменила сама. Клуб имел одно громадное преимущество перед своими противниками в старом первом дивизионе: игроки «Монако» практически не платили подоходного налога, их чистая заработная плата значительно превышала ту, которую получали игроки в клубах, пользовавшиеся в пять или десять раз большей поддержкой, чем скудная народная симпатия к монегаскам, если слово «народная» здесь уместно в принципе. По правде сказать, это раздражало людей, причастных к французскому футболу, особенно среди французского населения. Многие хотели, чтобы генерал Де Голль выполнил свою угрозу и «послал в Монако танки» в 1962 году, когда границы налогового рая временно заблокировали. Но генерал передумал, и тридцать один год спустя, когда Арнольд Каталано представлял Тьерри Анри в его первом профессиональном клубе, игроки «Монако» по-прежнему приносили домой одну из самых щедрых зарплат во французском футболе. Этих денег более чем с лихвой хватало на компенсацию довольно странного опыта – пинать мяч на неровном поле перед парой тысяч болельщиков.

Отсутствие правильной атмосферы на стадионе «Луи II» тем не менее не отражалось на результатах игры команды. К тому времени, как летом 1993 года Тьерри распаковал свою форму на тренировочной площадке в Ла-Тюрби (расположенной на французской территории, так как само княжество местом не располагало), клуб завоевал уже одиннадцать трофеев с момента самой первой своей победы – 4:2 над клубом «Сент-Этьен» в финале Кубка Франции в 1960 году. Более того, с момента прихода в клуб в 1987 году ранее никому не известного тренера из Эльзаса – Арсена Венгера – «Монако» начала становиться серьезной величиной и в еврокубках, что раньше ей не удавалось. Команда дошла до полуфинала Кубка обладателей Кубков в 1990 году, два года спустя в этом же турнире ей посчастливилось прорваться в финал, где монегаски уступили немецкому клубу «Вердер» из Бремена. За три дня до этого матча на стадионе «Стад де Фюрьяни» в Бастии обрушилась временная трибуна и погребла под собой восемнадцать зрителей. Более десятилетия спустя Венгер бледнел при упоминании этой трагедии. «Мы, по сути, и не играли в этот день, – рассказывал он мне. – Мы просто не могли. Как будто игра и не начиналась».

«Олимпик» (Марсель) – одна из команд, игравших в ту жуткую ночь, 5 мая 1992 года, на Корсике, – являлась тогда всепобеждающей игрушкой бизнесмена-миллионера и политика Бернара Тапи. Эрик Кантона называл его «дьяволом», а Венгер начал против него почти персональный крестовый поход, борьба эта оставит след на его характере на всю оставшуюся жизнь. «Олимпик» между 1989 и 1992 годом выиграл четыре чемпионата Франции подряд, несмотря на постоянные слухи о взятках, финансовых махинациях и употреблении наркотиков. Основной фигурой, открыто говорившей об этих безобразиях, стал главный тренер «Монако». Обвинения Венгера подтвердятся в 1993 году, когда полиция найдет наличные на сумму, эквивалентную 25 000 фунтов стерлингов, спрятанные в доме у родителей Кристофа Робера, одного из игроков «Валансьенна». Он был одним из трех футболистов команды, с которым «договаривались» со стороны «Олимпика» и просили «не усердствовать» в матче французской лиги, состоявшемся до финального матча в Лиге чемпионов, где «бело-голубые» встречались с «Миланом». Через год скандал стал достоянием гласности. «Олимпик» отправили во второй дивизион и лишили чемпионского титула 1993 года; Тапи потерял лицензию (в ноябре 1995 года его приговорили к тюремному заключению); «Монако» идеально подходил для того, чтобы использовать беспорядки, охватившие стадион «Велодром». Анри присоединился к настоящему претенденту на домашние и международные награды, однако тогда не было и намека на то, что он сможет оказать значительное влияние так быстро, как ему это удалось.

Начнем с того, что, как и ожидалось, он стал одним из les 17 nationaux – тинейджеров, кто представлял клуб в национальных турнирах для игроков до 17 лет; но никто не ожидал, что он пропустит следующую логическую ступень в своем развитии – угрюмую среду команды «В», где молодые игроки играли вместе с более старшими профессионалами, которые по тем или иным причинам не состояли в рядах основной команды. По правде говоря, Анри практически не был и в составе запасных игроков. Практически спустя два года после своего появления в «Монако» Венгер дал ему возможность сыграть свою дебютную игру. Это также явилось исключением по отношению к Тьерри. «Он уже тогда был очень взрослым, – вспоминает Каталано. – Он никогда не чинил никаких препятствий или проблем; никаких личностных разборок, никаких шалостей. Он тренировался, от души забивал, помогал своей команде выигрывать, все просто». Более того, Тьерри четко знал, чего хочет и что ему надо делать, чтобы этого достичь. Клерфонтен закалил его до определенного уровня, но только до определенного. Существует громадная разница между учеником, чья первостепенная задача – стремиться совершенствовать свои навыки, и новичком, который проходит тест перед возможным будущим работодателем в надежде, что тот ему по окончании испытания предложит работу; точно такая же пропасть существует во французской системе образования между экзаменом и тем, что называется concours, это слово вполне адекватно переводится как «конкурс, соревнование». Интеллектуальные способности Анри, и это отмечал каждый, кто когда-либо его тренировал, не ограничивались одним пониманием футбола, находчивостью и прекрасным умением схватывать иностранные языки. Он обладал неким эмоциональным интеллектом. Он моментально понял, что, «если бы не удалось ему, это удалось бы кому-то другому» – такими воспоминаниями он делился в 2009 году, когда приехал с неожиданным визитом в свою старую академию. «И это самое трудное в футболе. Мы должны играть вместе и побеждать вместе, потому что если команда не победит, то никто не получит оценку. Если у тебя хорошая позиция для передачи мяча, это значит, забьет кто-то другой, не ты, но ты должен сделать этот пас – даже если это означает, что в результате ты останешься менее заметным. Мы должны пытаться жить вместе, общиной. Никакой ревности… но в этом возрасте это очень нелегко, тебя дразнят, ты начинаешь думать о девчонках, тебе кажется, что ты – совсем не тот, кем тебя видят остальные. Если ты не лег вовремя спать – кто-то это сделал. Если ты не выучил уроки – кто-то выучил. Иногда я встречаю парней из прошлой жизни и они мне говорят: «Ну и повезло же тебе». Ничего подобного, везение тут ни при чем, я просто работал».

Тьерри все делал быстро: бегал, думал, особенно взрослел. Быть может, он помнит, как Каталано, который на своем веку повидал много «молодых Зиданов», отошедших на второй план из-за нехватки внимания и неполной отдачи, как-то вскоре после его появления в «Монако» сказал ему в присутствии Тони: «Запомни, если у тебя ничего не получится, то винить в этом ты должен только одного человека: самого себя. Это значит, что ты недостаточно хорошо работал».

Это отнюдь не означало, что Анри был стахановцем à la Дэвид Бекхэм – первым приехал на тренировку, последним уехал. Как-то в 1997 году он сказал, что в Монако, «если у тебя не было денег, считай, ты просто не существовал». Само место предлагало довольно много отвлекающих факторов, и Тьерри не всегда был склонен их игнорировать. Тогда, как, впрочем, и позже, он удивительно сдержанно относился к тому, чтобы потратить побольше времени на тренировку игры головой. Эта сторона игры так и осталась отвратительно не развитой для спортсмена с такими физическими данными и гибкостью. Тьерри приходилось постоянно бороться со своей природной склонностью к лени – и он не всегда выходил из борьбы победителем, в этом он довольно часто признавался с особой полуулыбкой, которая как бы говорила: «Не принимайте меня слишком серьезно, когда я так говорю». Такое надуманное самоуничижение станет знакомым для всех, кто его когда-либо встречал, это тот психологический тик, который Жиль Гриманди, его товарищ по командам «Арсенале» и «Монако» в течение десяти лет, описывал мне как «ложно вывернутая скромность». Но Анри уже тогда четко понимал, какие качества выделяют его среди других игроков, и вот над ними он неустанно трудился, оттачивая их на тренировочной площадке в академии. Жиль говорил мне, что «у него настоящий талант анализировать свою собственную игру, непрестанно переосмысливать свои действия – «я должен был сделать так, я должен был сделать по-другому», – и он знал многое о том, как вели себя на поле другие игроки, быстро ли тот играл или нет, в какую сторону от него надо уходить. Позже он обожал играть против итальянских защитников, таких как Алессандро Неста, он знал о них абсолютно все и прекрасно понимал, что скоростью им его не превзойти». Имейте в виду, что Гриманди говорил о «парне», которого он впервые увидел в 1993 году, а отнюдь не о волшебном рекордсмене двадцать первого века.

Я помню, как болтал с Тьерри в сентябре 2005 года, почти сразу же после того, как он забил потрясающий супергол, возможно, самый главный в его международной карьере – этот гол принес победу 1:0 команде Франции против Ирландии в Дублине (нет, нет, речь не о том голе) и означал, что «синие» смогут принять участие в чемпионате мира – 2006. «Я хочу посвятить его Клоду Пюэлю», – сказал он тогда. Пюэль, в будущем тренер лионской команды, присматривал за молодым Тьерри в качестве фитнес-тренера в академии, а затем работал с ним уже как тренер в течение семнадцати сезонов, проведенных в команде «Монако». «Он ставил на поле конусы и заставлял меня проходить серию упражнений снова и снова, и каждый проход неизменно заканчивался ударом в дальний угол. Тот гол против ирландской команды был на самом деле сделан в Монако».

Выслушивая тех, кто близко свидетельствовал его подъем от ученика до первого игрока менее чем за два года, я поражался тому, насколько слова о тинейджере также применимы и к зрелому игроку – и взрослому мужчине – в период его игры за «Арсенал» и «Барселону». Создавалось ощущение, что он вышел уже полностью готовым из какой-то особой матрицы и ему требуется лишь небольшой период выдержки в открытом мире для того, чтобы затвердеть в определенную и неизменную, в то же время часто неуловимую, форму. Каталано, например, выводило из себя нежелание Тьерри бить по воротам, последний предпочитал просто «закатывать мяч в сетку». Такие жалобы на игрока я слышал еще несколько раз на стадионе «Хайбери» и где-то еще. Тьерри называли «пассивным», безусловно, это один из самых неоднозначных и вводящий в заблуждение эпитетов в спортивном словаре; игрок мог ускоряться в мгновение ока «без судорог и приступов бессилия», казалось, что он «никогда не испытывает боли», он был «апатичный», «изящный», умопомрачительный бомбардир, никто с этим не спорит, но у него начисто отсутствовал инстинкт, имевшийся у Давида Трезеге, в скором времени его товарища по команде: Тьери мыслил нетрадиционно, выходя за линии площади ворот, вот и все. Он являлся, вне всякого сомнения, индивидуалистом. Однако его родство и любовь к игре как таковой настолько остро и прочно укоренились в его характере, что он мог согнуть под себя коллективную составляющую футбола, подчинив ее своей собственной цели – победить, добиться успеха, стать лучшим. Называйте это благословением или проклятием, как угодно, но оно завело его так далеко, что избежать того, как складывались обстоятельства, не было никакой возможности.