Рыцари рейха

Маленький сухонький китаец сник, сгорбился, стал еще меньше.

— Магическая врата была открытая, когда наша проходилась через нее. Потома, когда наша прошла, какая-то гада закрыла врата.

Блок! Бурцев выругался. Все-таки магический блок! Да, Бенедикт позволил им воспользоваться порталом, да, позволил перебраться из развалин балвохвальской башни сюда. Но это — билет в один конец. Пока Бурцев и его дружинники, ослепленные вспышкой перехода, протирали зенки, святой отец захлопнул дверь мышеловки. Как заметил в окошко наблюдателя их появление — так сразу и захлопнул! Несколько слов древнего заклинания под дверью бетонной коробки — и готово…

— Сема, думай! — потребовал Бурцев. — Вспоминай, Сема, тексты древних манускриптов! Как нам разбудить эту долбаную арийскую магию? Как взломать магический блок?

— Ломать магическая блока?! — китаец сделал большие глаза.

— Да-да! Колдовство какое-нибудь, мать его за ногу! Или еще что…

— Там, где стоится блока, наколдовывать сумеет только тот, кто блока ставился.

— Неужели вообще нет способа?!

— Ну…

— Ну?

Бурцеву показалось, будто он уловил сомнение в голосе старика. Или нет? Или это просто писк отчаяния и подмена действительного желаемым? Но ведь Сема Цзян не сказал «нет»! Мудрец из Поднебесной сказал «ну»!

— Ну же, не тяни, отец!

Китаец ответил с печалью в голосе и диким акцентом, выдававшем крайнюю степень волнения:

— Будь здеся ваша полный тройня — твоя сама, Васлав, рыжий Ядвига и твой красавиц-жена Агадалайда, сразу сталось бы хорошо. На ваша троя положил печать просветлений колдовской Взгужевежа-башня. Такой печать — большой сила. Если из вся ваша трое наделать одна инь-янь-связя, тогда, можется, и получивается совладать с магическая блока. Можется… Моя точно не знавать.

Что за «инь-янь-связя» имел в виду китаец, Бурцев уточнять не стал. Все равно… Аделаидки с ними нет, а значит…

— Это отпадает, — скрипнул зубами Бурцев. — Другие варианты? Говори все, что знаешь!

Глава 20

Старик пожал плечами, уселся по-татарски на бетонный пол и с безнадежно-невозмутимым видом буддиста-смертника завел нараспев:

— Если дыхание космическая Дракона[21] — всемогущая повелителя магическая сила, которая…

— Твою мать! — взорвался Бурцев. — Брось ты эти свои китайские заморочки — не до них сейчас! Русским языком скажи. И покороче. По-жа-луй-ста, отец!

— Если вечный незримый энергия ци, — бесстрастно бубнил Сыма Цзян, — вибрирующий во вся наша мира от начальная времена и до конечная…

— Еще короче… — взмолился Бурцев.

Китаец вздохнул — обиделся. Покачал седой головой, сетуя на непроходимую тупость и невыдержанность собеседника. Встал. Объяснил сварливо:

— Моя говориться: есть ци. Вездя есть!

— Везде. Ци. Энергия такая. Знаю, — кивал Бурцев. — Дальше?

— Ци — это гармоний мира.

— И что?

— Ци мира держит вся на своя места. И магическая сила арийская колдуна держит в башня перехода. И не отпускается ее внаружу.

— Понял. Вроде как равновесие сил…

Бурцев ударными темпами постигал основы древнекитайской философии применительно к древнеарийской магии. Галопом по китаям, блин! Да с хромым на арийское копыто конем!

— Твоя хоть и глупая, Васлав, но хорошо соображается, — отвесил старик сомнительный комплимент.

Назидательно подняв мозолистый крепкий палец, Сыма Цзян, продолжил:

— Равновесий нарушивается, когда малая колдовская башня открывает дорога из большая башня для древняя арийская магия и для человек, который пользуйся этот магия.

— Ясно.

— Равновесий нарушивается тоже, когда якоря-заклинания выплескивай древняя магия из большая башня…

— И это понятно, — поторопил Бурцев.

— Но ци много вездя и во вся. И вездесущийся ци быстро загоняй магия обратно в башня. Поэтому много и долго арийский магия не бывайся.

— Да не ходи ж ты вокруг да около, ё-пэ-рэ-сэ-тэ! Скажи, как можно быстро высвободить магию перехода без малых башен, «якорей», блоков и прочей колдовской чепухи!

— Сломать гармоний между ци и древняя заклятия ария, — вздохнул китаец.

— Так за чем же дело встало? Ломай! Или религия не позволяет?

Китаец понуро опустил голову.

— Для такой дела нужен очень-очень громадный и очень-очень плохой энергия, Васлав.

— Некромантия? — похолодел он.

Н-да, с этим у них туго. Помнится, фашистские эзотерики, чтобы победить время и забросить в прошлое цайткоманду фон Берберга, использовали некротическое поле польских концлагерей. Здесь же такой номер не пройдет.

Сыма Цзян покачал головой:

— Твоя не угадалась. Хуже, чем магия большая смертя.

Бурцев ругнулся — обреченно и с матом. Если уж даже «большая смертя» им не помощница, то…

— Что тогда?

— В Поднебесная эта зовется ша ци — энергия пустых сил разрушивания. Вроде та, который убивал колдовской Взгужевежа-башня, только еще больше.

— Да куда уж больше-то!

Вообще-то Взгужевежу «убивал» взорванный склад с боеприпасами цайткоманды. Штабеля ящиков с оружием, гранаты, мины и патроны, наваленные под потолок — по самое не хочу — вот и все ша ци.

— Больше-больше, много больше, — твердил китаец.

— Ну, больше — так больше — фиг с тобой.

Сему все равно не переупрямить, если уж дело касается многомудрого древнекитайского бреда. Пусть уж стоит на своем и бредит себе дальше. Главное Бурцев уже уяснил: чтобы высвободить сейчас магическую силу арийской башни, требуется невиданная разрушительная мощь. Они ею не обладают — и точка.

— А еще нужно, чтобы какая-нибудь колдуна в другая места и время указалася путя для освобожденная магия ария, — добивал не успокоившийся китаец. — И чтобы тама и здеся был ночь полной луны. Только тогда ша ци делай дырка в ци. А магия арийская колдуна делай вечная коридора через весь время и места. Эта сложная, Васлав. И не нам эта под силу.

— Сам вижу, — буркнул он. Старик его вконец запутал. Голова шла кругом и начинала побаливать. — Теперь вижу, что не для средних умов твоя ша ци и не по нашим возможностям. Ладно…

Он повернулся к дружине, вслушивавшейся в разговор, но мало что понимавшей.

— Все, обратной дороги нет, — угрюмо объявил соратникам Бурцев. — Будем сидеть здесь, пока не придут те, кто нас запер. Не думаю, что они заставят себя ждать.

— Да пусть только попробуют сунуться, — Освальд Добжиньский хрипел от ярости. — Первых двоих я беру на себя.

Ведрообразный топхельм добжинец держал в левой руке — тут и без шлема дышать тяжко. В правой руке рыцаря — меч наголо. Отточенная сталь с гудением рассекла спертый воздух. Освальд показывал темному окошку в маленькой дверце, что намерен драться до конца.

— Да погоди ты, не горячись, — поморщился Бурцев, — Первыми супостата встретят стрелами Бурангул и дядька Адам. Пусть встанут здесь — между дверью и теми воротами. Вот так, да. Остальные — у стен. Освальд, Збыслав, Дмитрий — справа. Я, Гаврила и Сыма Цзян — слева.

— А Ядвига? — спросил Освальд.

— Будет держаться за тобой. Если удастся прорваться — на месте не стоять. Прикрывайте лучников и Ядвигу, и бегом, куда я укажу. Латы скиньте. От невидимых стрел они вас не спасут, а бежать будет несподручно. Да и еще… Мои слова о том, что меня ни при каких обстоятельствах не должны взять живым, остаются в силе.

Брони и шеломы со звоном попадали на пол.

— Теперь — ждать, — вздохнул Бурцев.

— И долго? — Гаврила Алексич молодецки поигрывал булавой. Ну никак не мог смириться богатырь с заточением и вынужденным бездельем.

— Сколько нужно, — пробурчал Бурцев, — столько и подождем.

— И-эх! — Гаврила, что было сил, саданул булавой по стене.

Брызнули мелкие осколки бетона. И еще раз. И еще… Алексич остервенело крушил стену. Ладно уж, пускай пар выпустит, раз такая нетерпячка.

Сотник наконец притомился, отошел — недовольный, весь в цементной пыли. Преграда, увы, стояла незыблемо. А всех богатырских трудов хватило на небольшую вмятину в шершавой стене. Да, долго придется Алексичу долбиться. Извини, парень, но даже в тебе не наберется столько разрушительной энергии ша ци, чтоб совладать с такой стеночкой. Бетон — сразу видать — хорош. Из такого бетона, небось, доты строят. Такой бетон на обстрел тяжелой артиллерии рассчитан, а уж удары булавы выдержит и подавно.

Гаврила отдышался, встал у ангарных ворот. Гхакнул, размахнулся, громыхнул с плеча. Сталь загудела, но не поддалась.

Новгородец перешел к дверце. И ее испытал на прочность. Тщетно — та даже не вздрогнула. Следующий удар пришелся по смотровому оконцу. Ни трещинки! Толстое, по всей видимости, пуленепробиваемое стекло тоже выдержало. Но у невидимого наблюдателя за ним, кажется, сдали нервы.

— Стой, Гаврила! — рявкнул Бурцев.

Грохот прекратился. Алексич зыркнул налитыми кровью глазищами:

— Что еще?!

— Тихо!

Они замерли. Все.

Вслушивались в новый звук. Такого прежде не было. Едва слышное шипение доносилось откуда-то сверху, из-под потолка. Из угловых жалюзи. В свете лампы, в клубах цементной пыли было видно — внутрь накачивают… накачивают…

Газ! Так вот что это такое! Газовая камера! Обстоятельства изменились. Кто-то, вероятно, решил, что возиться с опасными пленниками — себе дороже. Кто-то пришел к выводу, что сможет обойтись без Бурцева и его спутников. Кто-то сделал ставку на Агделайду Краковскую и перестал нуждаться в «полковнике Исаеве». Кто-то решил избавиться от них. Просто и быстро.

Газ быстро заполнял помещение. Слишком быстро…

— Аделаида! — прохрипел Бурцев.

Это было последнее, что он сказал.

И о чем успел подумать.

Глава 21

А первое, что увидел Бурцев, разлепив глаза, была склонившаяся над ним фигура в черном монашеском одеянии. Чистилище, что ли? Вокруг плясали зловещие тени, порожденные танцем живого пламени. Или не чистилище, а что похуже? Но нет. Фигура придвинулась. Из-под громадного капюшона взирала знакомая физиономия — скорбная и глумливая одновременно. Но скорбь деланная. А ухмылка самая что н на есть натуральная. Над ним попросту издевались. Отец Бенедикт!

Бурцев дернулся… А «никака», как говорит Сема Цзян. Руки-ноги не слушались. Голова не поворачивалась. Сама по себе черепушка была тяжелой, словно ртутью набитой по самую макушку. Вот-вот, казалось, жидкий металл засочится из ушей. И еще чья-то железная хватка крепко держала за горло.

При каждом движении подбородок скребся щетиной о что-то шершавое, занозистое. И руки почему-то находились на уровне ушей. Он скосил глаза. Е-пс! Колодки! Самые натуральные — тяжеленные, окованные железом, стянутые болтами, со здоровенным — с кулак Гаврилы — замком.

И на босых (обувь валялась рядом) ногах — та же беда! Верхнюю и нижнюю колодки соединяла, не давая толком разогнуться, ржавая цепь крупного звена. Еще одна — такая же толстая и короткая цепура тянулась к массивному кольцу в стене. Однако же! Вообще-то от эсэсовцев можно было ждать чего угодно, но такое махровое средневековье… Их тут что, на галеры продавать собрались?

— Почему… колодки? — прохрипел он.

— Надежно, привычно… Для этих времен, — Бенедикт улыбался, наблюдая за возней беспомощного пленника. — К тому же ничего более подходящего под рукой не оказалось.

Бурцев изловчился — повернулся, качнувшись всем корпусом вправо, влево… Осмотрелся.

Теперь они находились в сыром подвале. Просторном, безоконном и мрачном, поделенном решетками на отдельные камеры. Их камеру освещал чадящий факел в заплесневелой деревянной подставке на выщербленной каменной стене. Под факелом — скелет. Смоляная капель уже прилично вычернила человеческие кости и почти целиком окутала мертвеца частыми антрацитовыми нитями тягучего савана.

Где-то на грани факельного света Бурцев различил каменную лестницу в несколько грубо вытесанных ступенек. Лестница вела к узкой низенькой дверце. Но ржавая колодочная цепь слишком крепка и коротка, а выход из подземелья слишком далек, недостижимо далек.

Отовсюду несло прелой соломой, мочой, гарью, крысами, тленом, мокрым камнем, затхлой водой и страхом. Человеческий страх, оказывается, тоже оставляет запах. И эта кислая тревожная вонь въелась уже достаточно глубоко в кладку подвальных стен. «Не мы здесь первые, — подумалось Бурцеву, — Не мы и последние». Но в данный момент, кроме отца Бенедикта, псковского воеводы и его спутников, в этом жутковатом подвале не было никого.

Прикованные к стенам пленники слабо шевелились, звякали цепями и цедили сквозь зубы проклятия. Дмитрий, Бурангул, Гаврила, Освальд, Збыслав, дядька Адам, Сыма Цзян, Ядвига… да, все тут. И все живы. Пока. Но именно это и казалось странным. Их ведь перетравили как тараканов в газовой душегубке!

Бурцев облизнул пересохшие губы. Проговорил с трудом:

— Как? Что это было?

Монах-пилигрим вопрос понял правильно. Ответил спокойно, с ухмылочкой:

— Всего-навсего усыпляющий газ. Новая разработка химиков Третьего Рейха. А ты, должно быть, здорово перепугался, да, полковник?

«Угадал», — подумал Бурцев. Говорить, однако, не стал. Не говорить сейчас надо — думать. Но подтравленный мозг отказывался работать. И выдавал лишь немногое. Самое очевидное.