Помоги проекту - поделись книгой:
Что поражает в этом человеке? Наглость? Да. Цинизм? Быть может. Но более всего потрясает другое — бесстрашие. В Англии он маневрирует, в Германии лавирует, в Америке же (на страницах американской печати) у него шансов нет, и он идёт с открытым забралом, голой грудью на шашку противника. Он давит на безотказные для американца патриотические ценности. Он проигрывает, но он не побеждён. Американская публика не согласна, но впечатлена.
В США сыграть на фальстарте было гораздо труднее: именно в Америке пиарщики Светланы предполагали сыграть решающий акт всемирного шоу с презентацией Западу кремлёвской беглянки и её воспоминаний. Издательство Harper & Row готовило к печати основной тираж, New York Times досталось право серийной публикации в двенадцати номерах, ещё один журнал, Life Magazine, купил права на отрывки[36].
Всё это должно было грандиозным фейерверком выстрелить незадолго до годовщины «Великого Октября». И этой колоссальной армии Виктор Луи бросает вызов практически в одиночку, доказывая, что один в поле воин, если у воина фамилия Луи.
Через две с половиной недели после Викторовых манёвров с переходом границы в Берлине и череды судебных скандалов в Европе Светлана Аллилуева при невероятном скоплении прессы впервые появляется на публике в Нью-Йорке в качестве политэмигрантки. Она здесь уже без малого пять недель. Поработать лицом — это теперь единственное, чем она может ответить, чтобы поддержать интригу вокруг своей персоны и своей книги. И «отстоять» хотя бы Америку.
Явление Красной Принцессы было обставлено максимально непомпезно: никаких залов, свит и столов-президиумов — она теперь свободная женщина, порвавшая цепи тоталитаризма (созданного её отцом. —
К концу августа — началу сентября «операция Светлана» достигла основной цели и начала сворачиваться: потерпев ряд локальных поражений, Луи удалось совершить главное — сорвать спусковой крючок раньше времени и тем самым существенно, в разы, заземлить эффект от выхода подлинной версии книги. Весь градус скандала, весь самый мощный грохот пришлись на август, а потом — «тема выдохлась». По законам медиа, сенсация «держит аудиторию» от нескольких дней до нескольких недель, но редко — месяцы. Лишь события «в развитии», когда каждый последующий виток шире и мощнее предыдущего, способны сковывать внимание масс надолго.
Здесь же интрига, напротив, сходила на «нет»: никто никого не держал в заложниках, ничьи танки ничего не штурмовали. Жёсткие и циничные информационные законы, словно микроорганизмы мёртвечину, разлагают сенсацию, как только драматургия иссякает. «Дохляк», — говорят журналисты о событии, имеющем вместо продолжения слабый шлейф. По меткому выражению Илларио Фьоре, Луи осуществил «инфляционный манёвр».
Но будет и полуправдой сказать, что книга Светланы Аллилуевой «не сыграла», что она была полностью «убита» действиями Луи. Безусловно, она всё равно стала грандиозным событием, привлекла внимание миллионов, собрала неплохую кассу. Но это было скорее элитарным хэппенингом, не взбудоражившим массы, тем более — в октябре. К тому же для Политбюро была важнее симпатизировавшая СССР Западная Европа, чем априори более антисоветская Америка.
О том, насколько пиар-атака Луи сделала своё дело конкретно в США, оценки до сих пор разнятся. Известно, что «настоящая» книга вышла не в октябре, а в сентябре. Что издатели выплатили Светлане обещанный гонорар, однако сами терпели убытки. Во многих американских городах книгу не раскупали даже за один доллар при изначально установленной цене в 10 долларов, и только при полдоллара за экземпляр продажи вышли на уровень прогноза.
Однако многие аналитики не принимают эти цифры как аргумент, не без оснований напоминая, что Harper & Row в конечном счёте удвоил тираж книги и что принявший Аллилуеву в свои ряды Book-of-the-month Club[37] выплатил ей 325 000 долларов. Собственно, тезису о переходе события в элитарные сферы из массовых это не противоречит.
Ещё одна догадка пришла историкам уже после краха СССР. Дескать, у Луи была и другая цель — путём досрочного обнародования фрагментов книги принудить ЦРУ к честной игре, лишив возможности «дописать» книгу Светланы после её бегства и сделать её более антисоветской. Иными словами, это была война двух «редакций» рукописи, в которой победила советская.
По рассказам Сергея Хрущёва, сына Н. С. Хрущёва, Луи вызывали ответчиком в канадский суд: в Канаде также была совершена попытка напечатать «пиратский» тираж книги и выбросить его на североамериканский рынок. Чем она закончилась, доподлинно неизвестно, но из судебного процесса, как гусь из воды, Луи вышел сухим — факт кражи рукописи или нарушения авторских прав доказать не удалось.
Андропов, только вставший у руля грандиозной спецслужбы, праздновал победу.
Эта история имела и «внесудебное» продолжение: после этого случая Луи впервые в своей жизни стал отрицательным персонажем, «плохим парнем» для диссидентской публики в СССР и консервативной на Западе. Если вторая не могла ему простить пиратства и контрабанды (smuggling и bootlegging в англосаксонском мире считаются тяжкими злодеяниями, подобными неуплате налогов), то первые давили на жалость к детям Аллилуевой, которых, «малолетних», Луи практически «совратил». Вспомним, однако, что Екатерине исполнилось в мае того года 17 лет, а старший, Иосиф, которому было уже 22, и вовсе был женат. На малолетних эти дети никак не тянут.
По аналогии с определением «телекиллер» в 90-е годы, Луи выступил «литературным киллером» («литерокиллером») в 60-х. Но всё познаётся в сравнении. Что могли бы сделать с Аллилуевой, не исполни Луи так мастерски свою операцию? На какие меры решился бы КГБ и каких «красных царевн» привлек бы для решения проблемы по-сталински? Со сколькими странами отношения были бы испорчены, если бы был выбран сценарий дипломатической ссоры?
После вывоза Тарсиса, приведшего к его политической и общественной смерти, Луи в случае со Светланой создал второй подряд прецедент ещё не правового, но уже достаточно цивилизованного способа выяснений отношений советского государства со своими противниками. Чёрный пиар лучше, чем укол зонтиком средь бела дня[38].
Есть теория о том, что гомо сапиенс появился не когда неандерталец взял в руки «орудие труда», а когда обозвал обидчика дурным словом, вместо того, чтобы хватить его по голове этим самым «орудием». Виктор Луи, проводя высококлассные пиар-кампании, когда ни о пиаре, ни о политтехнологиях «гомо советикус» не имел представления, тянул страну не назад, а вперёд на ухабистой дороге гражданского развития.
Луи, в отличие от диссидентов, склонных к эмиграции (и впоследствии эмигрировавших), не думал, что «чем хуже, тем лучше». Он, напротив, стремился вылепить благообразный облик государства «из того, что было», вместо попыток «разжигать дружбу народов» и «усугублять социальную ненависть», как говорили плебеи, неизменно делая ударение на «и».
И, пожалуй, последний довод за «луёвскую» правоту. Даже если принять на веру, что использовать детей врага аморально, что недостойно торговать крадеными рукописями, что Светлана поступила мужественно, сказав «нет» тоталитарному монстру имени собственного же папы, есть такое понятие, как «историческая правота»: когда течение времени и событий оправдывает хищника и компрометирует жертву.
Взглянем на последующие 42 года жизни Светланы Иосифовны Аллилуевой, впрочем, переставшей быть таковой. Через три года после переезда в Америку она, уже побывав замужем трижды (включая гражданский брак с Сингхом), заключила новый брак с архитектором Питерсом, после чего сменила не только фамилию, но, по сути, и имя, став Ланой Питерс. Потом её периодически упоминали и как «миссис Уэсли Портер». Прежняя жизнь её не устраивала, и она отшвырнула её вместе с паспортными данными. Уже(!) в 1972-м, через два года брака, она с Питерсом развелась. Все 15 лет, проведённые в Америке, её носило из стороны в сторону, словно неотбалансированную покрышку на колесе. Было впечатление, что, вылетев из золотой клетки, эта птица окончательно потеряла управление: ведь в СССР даже при Хрущёве её никто не притеснял и не унижал — и уж тем более при Брежневе.
В 82-м она переезжает в Англию, где будет учиться её третий ребёнок, Ольга Питерс, рождённая в браке с американцем. Друзья анонимно признаются прессе, что Лана «беспокойна и несчастлива». В 84-м, едва дождавшись смерти своего главного обидчика, Андропова, и не дотерпев до окончания «гонки на лафетах», Сталина-Аллилуева-Питерс пишет письмо с просьбой пустить её назад в Советский Союз. Back to the USSR! Оба лагеря в шоке, а Светлана опять в центре внимания. В Москве 16 ноября на пресс-конференции в Комитете советских женщин (Светлане виртуозно указано на её место в истории — место советской женщины) она заявила, что на Западе «ни одного дня не была свободной».
Вот тебе номер… А как же — «и мысли нет возвращаться в СССР»?
Я дорого дал бы, чтобы увидеть лицо Виктора Луи в момент получения этой новости. Кстати, на той же пресс-конференции Аллилуева заявила, что ни разу не видела Луи, сдержанно покритиковав его за «неверные надписи к Фотографиям».
Но и в Москве «процесс не пошёл»: подходящей для дочери Корифея всех наук политической системы ещё, очевидно, не изобрели. Аллилуева с дочерью переезжают в Тбилиси, где им создают максимальный комфорт: персональная машина с водителем, хорошая квартира, обучение на дому для не знающей русского Ольги. «Ярость благородную» вызывает не сталинская дочка, которая получила это всё, а Советское государство, которое малодушно это дало.
Уже при Горбачёве, в 1986 году, Аллилуева снова пишет письмо — выпустите; и всё тот же Виктор Луи сообщает на Запад, что «у неё могут быть трудности в процедуре отказа от советского гражданства и вторичного выезда из страны». Выкидываемые ею коленца напоминают старый анекдот про еврея, который, выехав в Израиль, просится назад, но затем снова выезжает и снова просится в Союз: «Рабинович, тебе везде плохо?» — «Да нет, сносно и тут и там. Но эти пересадки в Вене!..»
Ещё когда она ходила на свидания к Каплеру, она хорошо знала, чем это ему чревато, так как сама не раз передавала отцу письма от своих одноклассников, чьих родителей ночью увезли воронки. Но не разорвала отношений во спасение друга. В 1954-м после его отсидки она пыталась совершить «камбэк», но он её отверг. Эту женщину всю жизнь разрывали противоречия, и самым сложным переговорщиком для неё всегда была она сама. Г решил ли против истины Виктор Луи, когда работал против неё в 67-м?
Вот и замкнулся круг: Луи — лагерь — Каплер — Аллилуева — Луи.
Через некоторое время после этой эпопеи Виктор Луи принимал на своей баковской даче писателя-отказника Давида Маркиша. Благодаря Луи тот смог выехать в Израиль и рассказать, как хозяин дачи, предложив подвезти гостя до метро, посадил его в торпедообразную, явно раритетную, но вылизанную спортивную машину. Когда Маркиш сел, а по сути, словно бобслеист в боб, лёг в эту гоночную капсулу, Луи завёл мотор и самодовольно спросил:
— Нравится?
— Нравится… — неуверенно выдавил из себя Маркиш. — Дорого, наверное?
— Это на гонорар… За «Двадцать писем к другу», — было ему ответом.
СРЕДСТВА НА РОСКОШЬ ПЕРЕДВИЖЕНИЯ
У меня их больше, чем у Брежнева… (Виктор Луи о своих автомобилях)
У такого человека, как Луи, должна была быть тайная пламенная страсть, которая зрелого мужчину превращает в дитя. Дорогая игрушка, позволяющая по команде впадать в детство без ущерба для дела. Отдушина, помогающая переключать мозг после затяжных информационных войн. В конце концов — то нечто, «ради чего хочется жить».
Неудивительно, что именно это, а не любой другой каприз, стало Викторовым идефикс: человек, который девять лет ходил строем под конвоем или в лучшем случае ездил в автозаках, должен был взыскать у судьбы по этой статье с процентами.
Виктор Луи очень любил деньги. Больше денег он любил авантюры. И ещё больше авантюр любил автомобили.
А потому экскурсия по даче «короля сенсаций» продолжается.
После всей той невидали, от которой глаза лезли на лоб в равной степени у бедных бунтарей, зажиточной номенклатуры и скупых рыцарей-иностранцев, после библиотеки с приватным баром, кладовой, гостиной и бассейна, картин, икон и «Павлов с ушами» гвоздём программы гостевого визита был гараж. Это жемчужина «баковского дома приёмов» и, в общем-то, жизни его хозяина.
Сооружение не мог не заприметить всякий, кто входил на территорию: сразу у забора стояла двухэтажная, добротно выполненная бревенчатая постройка в стиле «а-ля рюс», обшитая морёным деревом, с великолепными резными наличниками, декоративными чугунными блюдами и металлическими дверными ручками с кольцом «под средневековье». Если бы Советский Союз не был нищей страной с миллиардами, спущенными на ракеты и прочее гниющее железо, а был хотя бы социалистической Югославией, то вся русская средняя полоса, надо думать, была бы застроена такими зажиточными «избами». Это была бы самоидентификация без ущерба для прогресса.
У Луи эта прелесть стояла не для людей — там «жили» автомобили.
На самом деле, те чудеса, которые совершал этот человек в стране, где всё отнято и поделено, меркнут по сравнению с содержимым этого гаража. В разное время там стояли более десятка автомобилей, относящихся к разным эпохам, разным странам и разным ценовым категориям. Но самым сюрреалистическим зрелищем были настоящие «олдтаймеры»: раритетные, как правило довоенные, часто спортивные и всегда очень-очень дорогие образцы.
Машины, конечно же, менялись, парк обновлялся и пополнялся, подборка улучшалась и оптимизировалась. В разные годы тут стояли BMW-328, Mercedes-Benz-320, Mercedes-Benz-500 с 220-м кузовом, Mercedes-Benz W107, Mercedes-Benz W126, Mercedes-Benz 1939 года, Porsche-911, Bentley, Ford Mustang, Volvo-262, Volvo-780, Land Rover, Oldsmobile, ну а полдюжины «жигулей», «москвичей» и «Волг» вообще не в счёт. Как жители многоэтажек не признают кладовку или стенной шкаф за жилую площадь, так Луи не особенно гарантировал советским самоходным приспособлениям права называться «автомобилями».
А теперь ещё раз вдумайтесь: это гараж не вора, не фарцовщика, не взяточника, не подпольного цеховика. Не члена ЦК, не академика, не певца социалистического отечества. Не гендиректора даже московского представительства зажиточной западной фирмы. Не Михаила Шолохова и не Сергея Михалкова, которым молва приписывала «открытые счета» в банке (это когда особо приголубленный властью инженер человеческих душ мог подойти к окошку сберкассы, назвать сколь угодно большое число и через считанные минуты увидеть эквивалент этого числа в советских рублях, туго связанных в хрустящие пачки). Так вот, даже у них не было и десятой доли того, что было у Луи!
Винтажные авто были, пожалуй, самой дорогой забавой в Советском Союзе: памятуя миллионера Корейко, едва ли вспомнишь, на что ещё можно было просаживать такие деньги. Эти автомобили и сейчас — по цене недвижимости, но теперь эти цифры хотя бы есть с чем сопоставить, ну а средний русский олигарх может купить такой с получки. Тогда же довоенная коллекционная машина в очень паршивой сохранности, часто даже не на ходу, могла стоить дороже «жигулей» — десять и более тысяч рублей: это семь лет работы простого советского инженера, если за эти годы даже не питаться.
Самое главное, «вкачать» в такой реликт требовалось в лучшем случае ещё столько же, а, как правило, и в разы больше: доставаемые по блату запчасти по спекулятивной цене, неподъёмные отделочные материалы и дорогой элитарный труд механиков из спецгаражей превращали игрушку буквально в золотую.
Несмотря на это, в СССР было даже некое подобие рынка «олдтаймеров», так как очень много трофеев переехало из Германии после войны. Наиболее орденоносным генералам и маршалам Сталин, зачастую — лично, позволял оставлять их себе для поездок на дачу и рыбалку. Многое списывалось из ведомств и организаций и оседало у частников. При Брежневе можно было относительно свободно ввезти иномарку из-за границы «для личного пользования», но действовало так называемое «правило одного года»: машину, растаможенную менее года назад, нельзя было продать — так отсекали все поползновения этим товаром спекулировать.
Ездить на заграничном авто внешне считалось, конечно, непатриотичным, но всё же «на грани дозволенного». Ведь всегда можно было сделать глубокомысленное лицо и произнести: «Между прочим!!! Сам Владимир Ильич Ленин — ездил на «роллс-ройсе»!».
После ленинской одной из самых известных в Москве иномарок был «мерседес» Владимира Высоцкого. Как говорили в народе, это был подарок его французской жены Марины Влади. На нём бард и поэт гонял ветер по городу так, что гаишники прятались по углам. Но у Высоцкого была обычная, современная машина.
А у Луи, помимо вышеперечисленных реликтов, было то, чего не было ни у кого.
Совершенно уникальными были BMW-328 и Porsche-911 (куплен Луи в 1968 году: английские источники даже называют точную сумму—3 556 фунтов [является ли это результатом перевода по курсу рублей в фунты стерлингов, не уточняется]). Об этой машине не привыкшая лезть за словом в карман Римма Шахмагонова сказала: «Проехала на ней всего один раз, а потом месяц попа болела».
Один из наёмных мастеров Луи Александр Хлупнов, ныне профессор МВТУ имени Баумана, восстанавливал как раз BMW: до него это пытались делать другие механики, которые попросту украли купленные Виктором аутентичные карбюраторы. «328-ю Виктор брал в Риге, — говорит Хлупнов, — а рижане принципиально дёшево не продавали, объясняя, что в машине, мол, всё полностью родное, всё хорошее. А мне пришлось практически всё переделывать! Почему? Потому что у этой машины деревянный каркас, и когда вскрываешь металл, видишь, что деревяшки сгнили. Надо всё вынимать, делать по-новому. А это лишний год работы».
А об Adler-Bentley стоит сказать отдельно — ведь для Луи была милее всех она.
Ещё её называли «Четыре с четвертью» из-за дробного объёма двигателя. Собранная в 1938 году вручную, эта машина возникла благодаря тогдашнему предвоенному геополитическому раскладу. Английские машины, в особенности Bentley, ценились по всей Европе, в том числе в нацистской Германии, несмотря на собственный мощный автопром. Но Англия постепенно становилась врагом, и, чтобы избежать косых взглядов, директор кузовного ателье Erdmann und Rossi решил схитрить, закупив несколько десятков шасси из Британии, остальное же добавил от себя. В итоге получилась «германская Bentley», которую произвели всего в нескольких десятках экземпляров, из которых, в свою очередь, спорт-кабриолетов всего три штуки. Поговаривали, что один из них заказал лично фельдмаршал фон Манштейн.
Куда делись две остальных — неизвестно, скорее всего, пали жертвами войны, но та «Четыре с четвертью», что собиралась специально для Международной автомобильной выставки в 1938 году, оказалась в гараже у Виктора Луи. Как она попала к нему — тоже отдельная история, напоминающая триллер и существующая исключительно в жанре народного сказания.
Если верить переделкинским сказителям, то до Луи она принадлежала некоему художнику, соседу по даче. Была хоть и на ходу на честном слове, но в ужасном состоянии: германские военные трофеи в СССР использовались не как экспонаты, а как немецкие же военнопленные — для тяжёлых работ. Как правило, лимузины оббивались фанерными щитами, закрашивались вонючей краской и — вперёд, на овощебазу. Живописец возил на ней свои мольберты на натуру и готовые холсты на выставки, продавать машину не желал, несмотря на многочисленные уговоры, обхаживания и подношения со стороны Луи.
Дальше начинается конспирологическая часть: дело в том, что художник вдруг сгорел на своей даче вместе с картинами, а англо-германская «Четыре с четвертью», стоявшая чуть поодаль от дома, по счастью не пострадала. И, как привыкшая к роскоши вдова погорельца, переехала к богатому соседу. Это, повторяю, мифология: как было на самом деле — неизвестно. Другие говорят, что Луи её у кого-то банально перекупил за сто тысяч рублей — но такой вариант, учитывая финал этой машины, не для романа-бестселлера.
Виктор взялся за приведение новой игрушки в порядок: чтобы придать ей первородный вид, нужно было возрождать её, как птицу феникс, из пепла. О такой машине не скажешь «ремонт» — это, как у икон, «реставрация». Сначала её воссоздавали мастера из спеццеха завода ЗИЛ — те, что обслуживали правительственные «членовозы». Они работали в гараже у Луи несколько месяцев, приезжая на посылаемых Виктором «Волгах» и «жигулях» в свободное (и, как говорили при социализме, «в служебное от работы») время.
Советские мастера неплохо делали «железо», а вот интерьерная эстетика почему-то русскому человеку не даётся. Луи решил не экспериментировать и выбрал дорогой, но беспроигрышный вариант, отправив кабриолет в Англию, где в фирменных мастерских гарантируют запчасти для Bentley любого возраста. На исторической родине пошили новый тент, восстановили изначальный облик и фурнитуру салона, покрасили кузов в неповторимый «бентлиевский» зеленый цвет — Bentley green.
Виктор Суходрев, впрочем, уверяет, что «отправка в Англию» была красивой, но легендой: отправлять он мог лишь отдельные узлы и агрегаты: «Они ему присылали каталоги, так как им самим было интересно, что сохранилась их машина 30-х годов, и где — в СССР! И он по каталогу заказывал все детали, они ему присылали. Всё, включая эти самые канистры с краской Bentley green, я сам это видел».
Получилась изысканная игрушка, единственная в Европе и, видимо, в остальном мире. А советский гражданин Виталий Евгеньевич Луи стал единственным в СССР членом привилегированного английского (почти что «аглицкого») Клуба старинных Bentley (Vintage Bentley Club), что являлось несбыточной мечтой для многих миллионеров в самой Британии, а также для Леонида Ильича Брежнева, у которого Bentley-то был, а вот Клуб он позволить себе не мог.
«Эту машину люди постоянно облепляли, как мухи варенье, — до сих пор восхищается автомобильный обозреватель Александр Новиков. — Её нельзя было нигде оставить. Это была реальная проблема: спокойно выехать можно было разве что в воскресенье».
«Мотор у нее просто мурлычет, — комментировал ещё один друг Луи, — да и сама она на ходу нежная, как девушка, которую несешь на руках». В крошках-англичанках Луи себе не отказывал.
По московским дорогам, где в 70-х годах дела обстояли ещё хуже, чем сейчас, а предупреждением о яме была сама яма, Луи позволял себе на ней ездить нечасто. Как-то раз для одной из своих Bentley (вторая была современным лимузином представительского класса) ему понадобился фирменный бентлиевский домкрат (лучше англичанин поцелует жабу, чем сунет под английский лимузин левый домкрат). Выяснилось, что вторая в городе Bentley — только у британского посла. Виктор запросил посольство: «Выручите с домкратом». Посольство долго думало, не исключено — звонило в Лондон, но потом витиевато и с экивоками отказало. Объяснение off the record было примерно таким: «Послу не жалко для Вас домкрата и он с удовольствием бы его одолжил, но не может, потому как не имеет права скрывать факт одалживания домкрата Виктору Луи, а это будет воспринято некорректно». По-русски: «Братишка, ничего личного, просто пацаны не поймут».
О том, как он начал увлекаться автомобилями, говорит факт из его биографии, который тоже — на грани мифа: один крупный телевизионный босс рассказывал мне, будто в молодости Луи подружился с племянником знаменитого «красного» миллионера Арманда Хаммера, сына выходца из Одессы, дурачившего советское правительство от Ленина до Брежнева. Арманд подолгу жил в Москве, где ему помогал брат, который, в свою очередь, привозил на побывку сына. Тот был с Луи примерно одного возраста, и молодые люди развлекались тем, что катались по Москве на племянничьем «форде».
Первую свою иномарку Виктор прикупил в 1962 году. Это был французский «пежо» ярко-красного цвета неважно какой модели, потому что главное в нём не модель, а государственный номер — не обычный московский, а специальный, для иностранных корреспондентов. Формально он не давал того же иммунитета, что дипломатический, но и нужды гонять по Кутузовскому по встречке тогда тоже не было[39]. Он давал главное: право чиниться и проходить техосмотр в мастерской для иностранцев на проспекте Мира, где иногда всё же водились запчасти.
Но государственный сервис был вспомогательным. Главное же колдовство совершалось в том самом «маленьком Суздале» на баковской даче.
Во-первых, гараж был на несколько машино-мест. Во-вторых, он был оборудован для любых работ, связанных с ремонтом: там была смотровая яма, сварочный аппарат, широчайший набор импортных инструментов, работать которыми было в то время настоящим удовольствием, комнаты отдыха водителей на втором этаже. Для хозяина и его дорогих гостей это сооружение было не прикладным, а культовым. В нём поклонялись настоящим богиням западного автопрома, а уход за ними был сродни совершению религиозного обряда.
Фаина Киршон вспоминает, что это было не то, что рисовало сознание советского человека при произнесении слова «гараж»: там не было сверлящего нос запаха солидола и наваленного кучами автомобильного барахла. Это был без сомнения лучший частный гараж в Союзе. В одном из его технических помещений располагалась автономная дизель-электростанция, привезенная из Англии, а также автономная от центрального отопления котельная. От советской власти, которой — казалось бы — так преданно служил, он не ждал ни света, ни тепла.
И ещё — в гараже стояли ёмкости с горючим…
Попадая внутрь, Виктор менял маску. Вообще, у этого человека не было, как принято говорить, «истинного лица», и многочисленные его противники, пытаясь это лицо разглядеть, теряли время. У него было несколько лиц и все они являлись истинными, что не следует путать с пресловутым «лицемерием». Одно лицо — рафинированного англосаксонского делопроизводителя (по выражению Мэлора Стуруа, «английского стряпчего»), другое — циничного, хамоватого, бульварного «журналюги», третье — способного договориться и с шоферами рубахи-парня, четвертое — ранимого интеллектуала-бунтаря с инкрустированной речью, пятое — советского зэка.
Лицо номер пять было заготовлено в том числе для гаража и всего, связанного с автотранспортом. В гараже, по воспоминанию друзей, Луи становился жутким матерщинником, который, по российской традиции, «матом не ругается, а им разговаривает». С наёмными «ремонтёрами» он не церемонился, заставлял их вкалывать, боролся с «советскими забастовками» — затяжными перекурами. Он считал, что в компании мастеров и шоферья должен мимикрировать под среду, пробуждая одно из своих «я». Луи почему-то именно в гараже часто повторял: «Не хочу быть фраером».
«Когда ты приходишь, — говорит «мастер» Хлупнов, — и тебе чётко говорят, что ты должен делать, и предупреждают, что надо работать, а не, простите, ковырять в носу, у некоторых появляется неудовольствие: «Ишь, эта буржуйская система ещё принуждает нас работать!..»».
Для Луи автомобили были «роскошью передвижения»: жить, в том числе в дороге, ему хотелось красиво. Он ездил сам, но ещё больше любил искушать других. Периодически в Москве, Ленинграде и Прибалтике проходили автомобильные парады, куда приезжали на людей с хорошими машинами посмотреть и себя со своими показать. Участие в них тоже шло у Виктора особым чином: сначала игрушку, вылизанную и вычищенную до слепоты, пригонял водитель — мероприятие проходило, как правило, на ВДНХ, Ленинских горах или у стадиона ЦСКА. Где-то через час, ненавязчиво, неизменно с кинокамерой, но неприметно подходил Владелец и снимал на плёнку производимый эффект. Самое лакомое в вуайеризме, как известно, — подглядывать за подглядывающим. Именно так, по данным автомобильного журналиста Ивана Баранцева, в 1981 году московской ретромобильной тусовке была впервые презентована «Четыре с четвертью».
Именно с автомобилями, в автомобилях, у автомобилей было сделано большинство фотографий, просочившихся во внешний мир: в основном благодаря собратьям-«олдтаймерщикам» сквозь толстую стену, возведённую детьми Луи, к нам пробился облик этого уникального человека, ожила несправедливо отсечённая его семьёй память о нём.
Человек творческий, Виктор постоянно находился в поиске — поиске новой коллекционной игрушки. Подобно тому, как ребёнок собирает игрушечные модели, дядя Витя собирал настоящие.
Adler-Bentley появилась у него на рубеже 70-80-х годов, примерно к тому же времени относят историю с попыткой купить ещё один ценный экземпляр.
Однажды его свели с продавцом старинного «Хорьха», о котором Луи много слышал и мечтал. На этом узком, закрытом рынке, не в пример колхозному, важна была даже не цена, а расположение — абы кому хозяин винтажа своё выстраданное детище не продаст, как не выдаст заботливый отец замуж любимую дочь. Виктор знал, как задобрить продавца: пригласил его на дачу, усадил за стол кормить импортными продуктами из «погреба». Машину он ещё не видел, и в какой-то момент настало время гостю встать из-за стола, выйти на улицу и завести её, чтобы показать товар в движении. Но «немец» подвёл — не завёлся. Когда Луи об этом узнал, он наполнился таким презрением, что даже не уважил владельца «Хорьха» выходом на улицу — так был возмущён. Сделка не состоялась.
Ещё один горе-продавец пригнал свой «товар» к Луи под вечер. Внезапно ясная погода сменилась ливнем, и ехать на реликте было уже нельзя. Виктор предложил владельцу оставить машину в гараже и остаться на ночь самому. «И он, вы не поверите, всю ночь около неё дежурил: боялся, что назад её уже никогда не получит! Но с утра засветило солнце, дороги подсохли, и он погнал её обратно. К сожалению, всё для него обошлось», — иронично рассказывает Александр Новиков.
Поделиться книгой: