Легенды о проклятых. Обреченные.

Юноша подскочил, но отец спокойно продолжил:

— Ты можешь злиться сколько угодно, но данный факт не изменится, даже если ты воткнешь вилку мне в горло. Ты навсегда останешься сыном языческой шлюхи, который по законам Лассара не имеет никаких прав, даже если и зачат от самого велиара. Поэтому я все же даю тебе возможность чего-то добиться в этой жизни, иметь положение в обществе и уважение знатных мужей Лассара. Либо ты можешь выбрать вечную ссылку на границу с мертвой землей.

— Я не рожден для молитв и песнопений, отец. Я рос с мыслью стать воином и никогда от этой мысли не откажусь, и если на то ваша воля — отослать меня подальше, значит, так тому и быть.

Од Первый в ярости ударил по столу:

— Слишком идиотское упрямство.

— Ваш сын может стать воином Иллина, мой дас, — послышался голос Верховного астреля, — он может стать астраном и сражаться за орден астры, быть инквизитором и палачом для нечисти и наводить порядок в окрестности храма.

Отец поднял на Алса взгляд, а тот долго смотрел ему в глаза и вспоминал слова матери перед смертью:

"Запомни, если перейдешь ему дорогу, он не пощадит тебя. Будь смиренным. Прими любую его волю, ибо он страшный человек. Поклянись мне, Алс…"

— Я согласен. Я приму постриг, принесу обет и стану астраном.

— Вот и славно. Чудненько. — Од опустошил кубок и указательным пальцем поманил к себе своего слугу, — Прежде чем мальчик примет постриг, я хочу сделать ему подарок. Ведь он больше никогда не коснется женщины. Приведи ему рабыню, Ноар.

Алс бросил взгляд на макушки елей и звезды, виднеющиеся между ними. Ночь в пути по топям, и он достигнет цитадели, где, по последним данным, находится войско Рейна дас Даала.

Он помнил ту девушку, что привели тогда к нему в спальню. Она была очень хрупкая, невысокого роста с черными волосами и огромными карими глазами в пол-лица. Совсем юная. Ненамного старше его самого. Очень непохожая на женщин Лассара — со смуглой кожей и чувственными красными губами. Она сбросила белоснежную тунику, и, увидев ее тело, он почувствовал, как начинает задыхаться. Она была прекрасна, насколько может быть прекрасна первая женщина для мужчины. Первая и единственная. Она боялась его, а он ее. Она жмурилась и вжимала голову в плечи, когда он поднимал руку, чтобы провести по ее черным кудрявым волосам пальцами, и он с ужасом понимал, что ее били. Той ночью он познал все радости плотской любви, а наутро умолял свою любовницу сказать ему имя. Она не сказала…а потом пришла к нему еще раз перед самым отъездом. Он любил ее роскошное смуглое тело до самого утра, пока его не увезли в Нахадас. Он знал, что больше никогда ее не увидит, и она знала, что это единственная их встреча. Ее имени он так и не узнал.

А потом Алс встретил ее спустя годы…встретил здесь, под Нахадасом. Она прислуживала его сестре, и ее звали Моран. Он каждый день вспоминал тот самый первый взгляд друг на друга и то, как оба сделали вид, что не узнали. Впрочем, это был самый лучший вариант для них обоих — астран уже не мужчина. Он воин Иллина и не может нарушить обет даже при всем своем желании. Физически.

Конь вдруг остановился и взвился на дыбы, а астран быстро осмотрелся по сторонам, прислушиваясь к шорохам леса. Рука тут же легла на рукоять меча. Он знал, что они здесь. Не видел, но точно знал. Чувствовал чутьем опытного вина и следопыта — валласары вот-вот нападут. Они прятались под насыпью веток и снега — дозор Рейна дас Даала. Человек десять, и воевать с ними бесполезно.

— Я пришел с миром, — зычно сказал на валласском, впервые произнеся его вслух. Раньше говорил на этом языке только с матерью, — Я хочу встретиться с вашим велиаром.

Поднял меч вверх, удерживая его обеими руками и показывая, что сдается.

Его выбили из седла, набросив несколько арканов, и повалили на землю, в снег. Валлассар склонился над ним и приставил нож к горлу.

— Какого Саанана я должен вести тебя, лассар, к моему Повелителю? То, что ты говоришь на нашем языке, не делает тебе чести, если не наоборот.

— У меня приказ отрезать голову каждому лассару и нести ее, как трофей, моему велиару. Только такую встречу я могу тебе с ним устроить.

— У меня для него послание от Одейи дес Вийяр.

— От красноволосой шеаны-лассарки? Так она тоже вне закона, и скоро ее саму вздернут на виселице или сожгут живьем. Как и я тебя сейчас. Эй, а ну-ка соорудите нам эшафот вооон на том дереве. Давай сюда свое послание, мразь. Я сам передам своего Повелителю.

— Мне велено из рук в руки.

— Я передам вместе с твоей отрезанной кистью. Так устроит? Точно из рук в руки. Кинь мне топорик, Гестр.

— Может, отведем его к Сайяру?

— Зачем? Убьем, обыщем. Если что найдем, отдадим сами: и враг убит, и послание доставлено. Это же астран, гляди, у него перстень и цепь со звездой золотая. Чистейшее красное золото.

— Вы можете взять себе все, но меня отведите к вашему дасу, иначе, когда он узнает, что вы этого не сделали, с плеч полетят уже ваши головы.

— Вздернуть. Никаких посланий от проклятых лассаров мой дас не ждет, — раздался голос Сайяра, и воины заржали во весь голос, — Снимайте с него золото и вешайте, как непотребу. Пусть душа его никогда не найдет покоя. И закройте ему рот, чтоб поменьше болтал и не марал наш язык.

— Что здесь происходит?

На опушку въехал всадник на вороном коне, и все склонили головы, разговоры стихли. Астран впился взглядом в человека в железной маске в длинном развевающемся плаще и с непокрытой головой. То, как он держался в седле, выдавало в нем велиарскую кровь и недюжинный опыт воина.

— Лазучик. Лассарский астран пробрался в наши земли, что-то вынюхивал. Я велел вздернуть ублюдка.

— Верно велел, Сайяр. Пленных мы не берем.

Даал даже не удостоил астрана взглядом, а Алс пытался сбросить с себя веревки, но его плечи крепко затянули арканом. Он смотрел, как забрасывают веревку на ветку дерева, силясь выплюнуть кляп изо рта. Сердце бешено билось о ребра. Он замычал, и валлассарские воины опять расхохотались.

— Ты гляди, мычит от страха.

Алс не мог пошевелить связанными руками. Пытался высвободить их из веревки, чтобы достать из-за манжета маленький сверток, пока валлассары сооружают для него виселицу. Мыча от боли астран выкручивал запястье в петле. Если дернет сильнее, оно сломается.

— Последнего желания не будет. Пусть Иллин возместит тебе потом ущерб.

Давайте. Вздерните его.

Из-под маски виден лишь подбородок и сверкающие глаза. Алс все же дернул рукой, раздался хруст, и от боли потемнело перед глазами. Сверток выскользнул из онемевших пальцев. Ну вот и конец…вот и самый нелепый конец его жизни. Он не смог спасти ни сестру, ни себя. Тот, кого назвали Сайяром, подтянул лошадь Алса за узцы под ветку с петлей, а другой накинул ее Алсу на шею.

— Стоять, — вдруг раздался настолько громкий рев, что у самого Алса сердце забилось в горле.

— Да будь я проклят, но из рук этого ублюдка кровь льется в снег.

— Что это за саананщина…

В эту секунду Алса стянули с коня, и он распахнул глаза, глядя в жуткие прорези железной маски. Валласар выдернул изо рта Алса кляп.

— Отвечай, откуда это у тебя, иначе твоя смерть станет самой жуткой за всю историю объединенных королевств. Где ты взял ее волосы? Я лично вскрою тебе живот и буду кормить тебя твоими же кишками, если тронул ее хоть пальцем, мразь.

— Она моя сестра…Одейя дес Вийяр моя сводная сестра. Прямо сейчас Данат Третий выносит ей приговор на главной площади Нахадаса.

— Лжешь.

— Она велела передать, что отдает вам часть вашей одержимости. Девочка-смерть просит жизни для своего брата.

Даал сдернул с головы Алса тонкий шерстяной капюшон и светлые волосы астрана бросило ему в лицо порывом ледяного ветра.

— Она надеется только на вашу помощь…семья приговорила ее к смерти. — тихо добавил Алс, — из-за вас, дас Даал.

Алсу показалось, или монстр глухо и надрывно застонал.

— До проклятого Нахадаса двое суток пути. Жирный ублюдок успеет привести приговор в исполнение.

— Я отвезу вас кратчайшей дорогой — к утру будем там.

Секунда молчания. Ровно секунда. Затем с Алса сдернули веревку и поставили его на ноги.

— Это может быть ловушка, — зашептал своему повелителю Сайяр, — волосы ничего не значат. За шесть часов попасть в Нахадас невозможно.

— Возможно, если я отведу вас по замерзшим топям. Эту дорогу знаем только мы — астраны.

— Веди меня к ней, астран… и, если ты нас обманул, ты будешь молить о смерти, но для тебя она не наступит. Я продлю твою агонию на десятилетия. Отдайте ему коня. Мы едем в Нахадас сейчас. Трубите в горн. Собирайте войско.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ДАЛИЯ И ЛОРИЭЛЬ

Я ехала, не спеша, отпустив поводья. В лагерь возвращаться не хотелось. Обход территории вдоль кромки леса ничего не дал — ни один обоз не проезжал здесь за последние сутки. Я осталась следить за дорогой. Дозор Лассара объезжает все окрестные дороги раз в сутки. Боятся твари. Знают, что мы скоро придем. Мы ждали Рейна уже несколько дней, без него двигаться в центр было совершенно бесполезно. А он решил вначале наведаться в Нахадас. Все из-за проклятой красноволосой суки, которая приворожила его к себе неизвестно чем. Как кость в горле застряла, как заноза железная глубоко под кожей. Сейчас бы уже были в городе, так нет — он вначале к ней. Итак постоянно все замыкается на ней. Я ее ненавидела…наши родители из-за нее погибли. Кто знает, как бы все обернулось, будь в ту ночь Рейн рядом с отцом. Когда из Туарна уезжала, он все еще со мной не разговаривал. И, Саанан его раздери, я понять не могла, почему он взъелся на Лори. Он считал, что она моя любовница…но на самом деле после того единственного раза между нами больше ничего не было. А то, что она всегда была рядом со мной, говорило лишь о том, что так я могла обеспечить ее безопасность. Пока не стало совершенно невыносимым находиться рядом с ней так близко, и я не отдалилась настолько, чтобы этот соблазн не маячил у меня перед носом.

Последнее время мне было все тяжелее и тяжелее смотреть на нее, видеть призыв в прозрачно-карих глазах, то светлых, то непомерно темных. Две заводи с осенними листьями, колыхающимися на поверхности опасной бездны с коварным течением. То золотистые, то насыщенно коричневые, бархатные.

Как же это невыносимо — видеть в них боль и непонимание, отталкивать снова и снова, когда хочется сдавить до хруста и не разжимать рук никогда. Избегать и ранить циничностью, держать в рамках и подальше от себя. Смотреть на нее изо дня в день и с ума сходить от желания касаться шелковистых волос, втягивать запах бархатной кожи, жадно, исступленно целовать ее губы и пожирать рваное дыхание, слушать, как растягивает мое имя с лассарским акцентом, видеть, как смотрит на меня. Никто и никогда не смотрел именно вот так. Словно я центр ее вселенной, источник боли и счастья. И меня тянет послать к Саанану клятву, данную себе, послать туда и Рейна, и всех других, кто осудил бы нас с ней. Да, вот так устроен мир: убивать детей, насиловать женщин, вспарывать им животы и отрезать головы, жечь и сажать на кол…все это — в порядке вещей, является неотъемлемой частью нашей повседневности и даже грехом-то не является, если ты на чужую землю войной пришел. А вот любовь однополая — это уже грех смертный. Ересь, скверна и мерзота. Признак связи с Саананом и одержимости им. В Лассаре нас бы ждала смертная казнь. Но мне было плевать…я привыкла делать то, что я хочу, и чужое мнение вертела на кончике своего меча вместе с языком того, кто его пытается мне навязать.

Только в голове постоянно пульсирует голос проклятой уродливой мадоры.

"— Смерть ты ей принесешь. Смееерть. Подальше держись…если любишь. Тени вокруг вас кроваво-красные.

— Молчи старая, я сумею ее защитить даже от самого Саанана.

— А от себя? От себя тоже сможешь? Ты убьешь ее. Тыыыы…

— Бред. Молчи, тварь. Ты нарочно мне это говоришь, язык отрежу суке.

Схватить за жесткую засаленную седую шевелюру и в воздух на одной руке поднять. Глаза твари сверкают разноцветными огнями, как в топи болотной морок. Уродливая настолько, что от омерзения мурашки по спине волнами. Убить хочется, раздавить, как гниль последнюю. Только Рейну нужна она. И я не посмею тронуть его провидицу…которая может вовсе и не провидица, а шарлатанка.

— Сивар всего лишь картинки видит…Сивар может и ошибаться. Дело Сивар — предупредить беду и помочь".

Трусливая лицемерная погань. Специально гадость сказала, а теперь шкуру свою вонючую спасает. Но с того момента как отрезало. Права она в чем-то, ведьма проклятая. У Лори будущее впереди, она из знатного рода. Замуж ей надо и детей рожать. А что я могу ей предложить? Связь позорную, седло и вечную дорогу? Проклятия людей?

И я дамасом заливалась изо дня в день. Девок в шатер таскала, и ни хрена не возбуждают меня. Ни с одной кончить не могу. Только она перед глазами.

Отселила ее. А как увижу, и сердце выворачивает так, что выть хочется. Мужики наши пронюхали, что не с ней я, и начали заигрывать, а меня от ревности дикой так ведет, что пару раз срывалась и полосовала слишком настырных. Вот и не хотелось ехать…знала, что там костер развели, ужинают наши. И она сидит у огня, волосы ее шелковые снегом припорошены… в любой момент моей может стать, а я запрещаю себе, и от запрета этого с ума схожу. И снова мне воевать с собой насмерть. Пальцы сжимать до хруста, пить, а потом растирать себя между ног, представляя…о да…всего лишь ее маленькие груди с острыми сосками.

Конь сам дорогу к лагерю нашел, а я вдруг заметила вдалеке между деревьями чью-то фигуру… и сердце несколько раз болезненно дернулось. Оно сразу узнало. ОНА ждет. Вышла навстречу…

* * *

Одному Иллину известно, почему я все еще стояла на тропе, ведущей в наш лагерь, и, слушая заунывный вой ветра, ждала, стискивая окоченевшие пальцы. Странно, я чувствовала холод, но шел он не снаружи, а изнутри. Оттуда, где с каждой пройденной минутой ожидания обрывалась надежда. Глупая, такая глупая — стоять тут и покорно ждать, когда появится Дали, ушедшая в разведку еще утром. Стоять и смотреть, как скрывают облака последние лучи солнца, а ее все нет и нет. Разведка. Кто знает, куда она отправилась после нее? Разве отчитывается кому-то Дали дес Даал, предводительница разбойников? О, я даже мечтать о подобном не смела. Мои грезы…за короткий период я поняла, что они приносят только несчастья, а не радость, и научилась скрывать их даже от себя самой. Да и не распространялись они так далеко.

Но касались ее. Да простит меня Иллин, сейчас — только ее. Тягучие, фантастические, эти грезы приходили каждую ночь, чтобы жестоко прерваться с первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь отверстия в моей новой палатке…в палатке, в которую Дали отправила меня. Вышвырнула, да, скорее, вышвырнула, из той, нашей общей. Иначе как можно назвать, когда вы обнаруживаете свои нехитрые пожитки собранными в небольшую котомку на земле у выхода из шатра. И ведь она даже не стала объяснять ничего. Да и зачем что-то говорить, если в эту же ночь Дали демонстративно танцевала и целовалась с одной из женщин. Одной из своих любовниц. Смешно…совсем недавно такая картина вызывала у меня лишь непонимание и осуждение, а сейчас…сейчас я сходила с ума от желания оказаться на их месте. На месте любой из тех, кого она тянула за собой в нашу…нет, теперь уже в свою палатку. Сейчас я знала, не просто догадывалась, а понимала, что именно получали эти девушки. Понимала и ненавидела за это их. И ее.

Но ведь и я не спросила. Ни разу. Гордая слишком, чтобы вымаливать внимание, просить дать ответы ту, которая за последние дни ни разу даже не взглянула на меня.

Вот только гордость эта подтачивалась изнутри ревностью. Страшной, черной ревностью, расползавшейся в душе темным пятном и ржавыми когтями полосовавшей душу на части. Каждый день молчания как очередная вечность, пока не поняла, что однажды эта вечность может окончиться. Однажды Дали может не вернуться. И тогда я буду ненавидеть уже себя.

И я решила, что получу ответы на свои вопросы, даже если ради этого придется стоять на пронизывающем ветру всю ночь напролет.

А потом увидела ее на лошади верхом, и все остальное перестало иметь значение. Волосы темные, собранные в хвост, покачиваются в такт ходу лошади, длинные пальцы поводья крепко сжимают. И непрошеным воспоминанием то, каково ощущать эти пальцы…о, Иллин…

Сделать несколько шагов навстречу ей, становясь прямо на пути коня и глядя в глаза Дали. Страшно…как же страшно, что мимо пройдет, заморозит взглядом своим темным, безразличным, и снова мимо меня, утягивая очередную распутную девку за собой.

Вздернула вверх подбородок, собираясь с силами, и руку протянула к морде лошади, не отводя взгляда от Дали.

— С возвращением тебя, Дали.

* * *

Каждый раз видеть ее — это как глотать большими глотками само солнце. Обжигает красотой возвышенной и непостижимой в свой светлой чистоте. Меня это поразило еще в ту нашу первую встречу на дороге, как отталкивается от нее грязь, как не прилипает к ней скверна и любая мерзость. Она всегда выше, на невидимом пьедестале. Моя маленькая велиария Туарна. Внутри меня происходила адская борьба, и одна половина меня, иссыхая от дикой любви к этой девушке, заставляла в самом эгоистичном порыве сделать ее только своей, а другая…другая все еще была Далией дес Даал и понимала, что, если так безумно люблю эту девочку, должна отпустить. Вернуть ей Туарн и пожелать счастья, а то и поспособствовать ему, охраняя стены ее замка до последнего вздоха. Но Дали уже давно перестала быть благородной…и сейчас, глядя на нее, я чувствовала, как сильно сжимается сердце в такт каждому ее слову. В глубоких темных глазах бездна боли и отчаянного ожидания, а ведь меня никто и никогда не ждал…никто вот так не выходил на дорогу встречать. Всем по сути было плевать, вернусь я или нет. Всем, кроме Буна и пары воинов.

Я медленно втянула морозный воздух, глядя на нежное раскрасневшееся на морозе лицо и блестящие медовые глаза, на выбившиеся из узла на затылке волосы, и перед глазами непрошено — эти роскошные косы рассыпаны на ковре, а глаза закрыты в наслаждении…бьется подо мной белой птицей, кричит и стонет. И все тело пронизало острейшим возбуждением на грани с агонией. Так сильно, что я пальцы в кулаки сжала.

— Случилось что-то? обидел кто?

* * *

Отталкивает от себя. Я знаю, что намеренно грубо отвечает, чтобы ушла. Не знаю только почему. Но до боли, до тянущей в самом сердце боли хочу узнать. В глазах ее ответ увидеть. Вот сейчас, так близко, когда вокруг нет никого. Когда нет нужды надевать на себя маски ни ей, ни мне. И все же сердце в груди забилось болезненно. Потому что поняла вдруг, что и Дали ответа ждет, жадно его ждет. Сощурившись, пряча интерес, затаившийся на дне потемневших глаз. Пускай. Пускай отталкивает от себя. Наивная. Неужели не заметила, как проросла в меня крепкой нитью? Сама свила ее и прямо с сердцем сплела конец, а теперь пытается оттолкнуть?

— Случилось, — глядя прямо на нее, — обидели. Защитишь?

Потом. Потом я буду задавать те вопросы, которые мучили все это время. Вопросы, не дававшие ни спать спокойно по ночам, ни вздыхать полной грудью, когда проходила рядом, даже ни разу не посмотрев в мою сторону. Сейчас хотелось совершенно иного. Я боялась признаться самой себе, что до одури желала сейчас не разговоров.

* * *

Мгновенная ярость. Адская и ослепительная настолько, что вдоль позвоночника словно из хребта шерсть гайларская пробилась. Убью тварей. Головы зубами отгрызу.

— Кто?

И спешилась, к себе ее рванула, стараясь рассмотреть на лице следы от побоев и чувствуя, как больно о ребра сердце колотится от близости ее и от вскипевшего адреналина. Сжимая скулы пальцами и вглядываясь в огромные глаза, чувствуя, как потянуло на самое дно. Как цепь на шею набросила и дернула вниз к себе.

— Кто посмел? Рыжий ублюдок?

* * *

Застыла, не ожидая такой реакции. Не ожидая и в то же время радостно, со странным неверием впитывая ее в себя. И снова страх всколыхнулся где-то внутри. Что если мне кажется это все? Что если нет в этом вопросе, заданном с такой испепеляющей яростью, ничего, кроме желания держать порядок в своем лагере? К Саанану…Мои мысли давно уже ведут меня прямо к нему. Так пусть у него будет причина мучить мою душу вечность весомее, чем просто мысли.

— И что ты сделаешь обидчику, Дали?

Приблизившись так близко, что, если податься вперед, можно коснуться ее губ.

* * *

Вглядываюсь в глаза ее и начинаю понимать, что маленькая шеана вовсе не за помощью пришла, и не трогал ее никто…ко мне пришла. И от этого понимания рокот злости сменяется волной ярости на себя за то, что пальцы на ее скулах разжать не могу, и взгляд сам на губы ее сочные, приоткрытые опускается. Резко стало нечем дышать, и я зависла, не могу оторваться от ее рта. От этого манящего изгиба, похожего на сердце. Сама не поняла, как зубами стащила с пальцев перчатку и большим пальцем повела по верхней. Если губами к ее губам прикоснусь, сдохну на месте… и если не прикоснусь — тоже сдохну.

— А что ты хочешь, — выдохнула в ее губы и услышала тихий стон, от которого судорожно глотнула воздух, мне кажется, или, вместо морозного, он стал кипятком? — чтобы я с ним сделала?