Легенды о проклятых. Обреченные.

Снова поднимался ветер он путался в моих волосах и в складках длинного плаща, гудел в кольях с нанизанными мертвецами-гирляндами, украсившими дорогу от цитадели. Волк беспокойно дернулся внутри, и я вместе с ним уловил ее запах, смешанный с ароматом снега и промерзшей земли. А потом меня накрыло дикой тоской, и я впился в рукоять меча двумя руками. Все тело пронизало волной отчаянной боли. Она наполняла все мое тело. Вибрируя от затылка. Вдоль позвоночника, растекаясь в конечности и по ребрам, охватывая сердце ледяными тисками. Я словно услышал ее плач моим именем. Тряхнул головой и впился взглядом в башни Храма, напрягая зрение и слух до самых пределов возможного, позволяя зверю взять власть над моим разумом. Тело пронизало тысячами ядовитых иголок. Теперь я слышал ее голос. Не мог разобрать слов, но она меня звала, и я готов был поклясться, что слышу, как она плачет, как срывается с ее губ молитва, в которую черными нитями вплетается мое имя. Ей страшно и больно.

На горизонте занимается заря, а я прислушиваюсь к звукам и запахам в Астре, напрягаясь до такой степени, что по моему телу градом стекает пот, и я чувствую, как струится из носа и из ушей кровь. Я еще не понимаю, что там происходит, но нервные окончания натягиваются до треска. И чем светлее становится полоса горизонта, тем отчетливей я слышу молитву ее голосом…и зверь жалобно взвыл внутри, уловив прощальные нотки. Какого Саанана там происходит? О чем ты поешь, маалан? В дикое волнение вплетаются нити цвета ее волос, нити надежды, что обо мне плачет, что по мне тоскует в келье своей, меня зовет. Жалкий идиот, так отчаянно желающий верить в лживую любовь лассарской велиарии, которая только и умела врать да проклинать. Любила бы — не сбежала б от тебя.

"Все не такое, каким кажется, Даал". И я закрываю глаза, прислушиваясь к звуку ее голоса, звенящему на фоне завывающего ветра и шуршания снега. Обрывки фраз обжигают мозги кипятком, и волк начинает метаться в темнице из моего тела, он рвется на волю, чтобы спрыгнуть со стены и мчаться на запах своей самки, ему плевать на все. И на мою ярость, на мои клятвы мести, на мою гордость. Зверь хочет вдыхать ее запах и тыкаться мордой в ее руки, как жалкая псина, готовая сдохнуть за свою хозяйку, и его порывы намного сильнее моих. Он предан ей, невзирая на то, что предан ею. Ведь человеческая любовь не стоит и ломаного гроша по сравнению с обожанием волка. Затрещали кости, но я огромным усилием воли подавил порыв обратиться, продолжая слушать жадно и голодно все еще доносящиеся издалека невнятны слова и мольбы о прощении. Пока не уловил, как изменился вдруг запах ниады, как вспыхнули в нем оттенки страха и паники и не примешался к ним запах дыма с костра. Она повторяла одни и те же слова: "казнь" и "смерть". Все чаще и чаще. Внутри все сжалось и резко распрямилось, как натянутая струна арфы. Волк в ужасе ощетинился и прижал уши, а я с дрожью во всем теле старался услышать, что происходит на расстоянии двух лун от меня. Понимание хлестануло ударом плетью по обнажившимся нервам, и все струны терпения лопнули разом.

Данат. Сука. Данааааат, мать твою, проклятая тварь я буду рвать тебя клыками, если тронешь ее. Я сожру тебя живьем, и ты будешь молить своего Иллина о скорой смерти, если хотя бы один волосок на ее голове упадет в проклятый снег твоего Нахадаса. Ты будешь жрать свои собственные кишки на глазах у всех твоих астрелей.

Спрыгнул со стены вниз, приземлившись аккурат возле одного из дозорных, и тот шумно втянул в себя воздух, глядя на меня расширенными в суеверном ужасе глазами, поднял голову на стену и снова посмотрел на меня. А я бросился на постоялый двор, поднял за шиворот Саяра с тюфяка и прорычал ему в лицо:

— Труби в горн, Саяр. Поднимай людей. Мы идем на Храм сейчас. Ищи проводника, чтобы указал иную дорогу в горы. Мне нужно быть там менее чем за сутки.

— Сущее безумие. Воины не оправились от битвы. У нас много раненых. Люди утомлены тяжелой дорогой.

— Мои люди — воины. Пусть встают за моей спиной и идут за мной в бой. Поднимай даже раненых. Суку Сивар с собой тащи — пригодится. У меня нет времени. Нет даже минуты.

— Из-за нее, да? Опять из-за нее?

— Не твое дело. Мое личное больше тебя не касается. Ни одного вопроса, иначе отправишься прямиком к Саанану в пасть, Саяр. Ты все еще виноват передо мной и лишь благодаря моей хорошей памяти о твоих былых заслугах ты все еще жив. Заслужи свое прощение кровью.

— Разве я не…

— Нет. Я решаю, сколько этой крови потребуется, чтобы я смог забыть о том, что ты сделал. Выполняй приказ своего даса, командор, пока я не передумал и не поручил это кому-то другому.

Саяр тут же выпрямил спину и стиснул сильно челюсти, его дыхание участилось. Я только что вернул ему военное звание, которого лишил еще до последней кампании. Он рухнул на колени, прижимаясь губами к полам моего плаща.

— Умру за моего велиара. Умру за вас, мой дас, не раздумывая.

— Умрешь, когда Я тебе прикажу, солдат. Мне ты нужен живым, как и все мои люди. Ищи проводника. Должна быть короткая дорога к Храму.

— Я слышал краем уха, что хозяин этой богадельни бывший дозорный Лассара. Значит, он знаком с местностью.

— Тащи его сюда.

Пока ждал проклятого трактирщика, метался по помещению, чувствуя, как паника затмевает разум. Надеялся, что я слишком плохо расслышал ее на таком расстоянии, что я ошибся, и запах костра был всего лишь плодом моего воображения, или в Нахадасе отмечали какой-то праздник. Или что у меня есть время, и я могу успеть.

Старика притащили волоком и втолкнули ко мне в комнату. Он упал на подгнивший деревянный пол и проехался по нему на коленях, и я тут же схватил его за шкирку, поднимая в воздух.

— Жить хочешь, лассарская рвань?

Тот быстро-быстро закивал головой, с ужасом глядя мне в лицо.

— Дорогу на Нахадас другую знаешь?

— В Храм ведут две дороги. Одна — через лес и одна — напрямую. Через лес — двое суток пути верхом, по прямой — трое суток. Но в лесу только пешком, густой он больно, не пройдете с лошадьми.

Я сильно тряхнул лассара в воздухе.

— Мне надо быстрее, чем за двое суток. Еще дорогу.

— Нет больше дорог, мой дас. Всего две.

— Лжешь.

— Зачем мне лгать? Я жить хочу и семью свою люблю.

Я долго смотрел ему в глаза, подернутые старческой мутной пленкой. Потом отшвырнул его в сторону.

— Собери провизии мои людям в дорогу и дамаса налей побольше.

Когда он выполз за дверь, я повернулся к Саяру, напряженно смотревшему на меня и переминающемуся с ноги на ногу.

— За мной следом войско поведешь через лес. Проводником этого возьмешь и Сивар не забудь.

— Нет, — Саяр отрицательно качал головой, — Нет, мой дас. До полной луны всего пару дней. Вы можете застрять…

— У меня нет времени, — прорычал я, — ни секунды нет. Данат собрался сжечь ниаду.

Я встретился взглядом с другом и увидел, как лихорадочно блеснули его глаза.

— Это нужно мне.

И блеск потух, Саяр опустил голову.

— Я поведу армию за вами, мой дас, но заклинаю вас Гелой, не рискуйте. Гайлары не бессмертны, а инквизиция знает, как убивать священных волков.

— Пока она жива, я не умру, Саяр. Запомни это раз и навсегда. Я слишком жадный, чтобы оставить ее кому-то другому.

— Значит, я лично буду следить, чтобы лассарская шеана жила вечно.

— Если только я не казню ее сам лично.

"Если волком обернешься, две луны будешь на нее выть и сделать ничего не сможешь"

Скрипучий голос Сивар взорвал мозг, и я стиснул в ярости челюсти. Старая тварь каким-то образом смогла влезть мне в голову. Через минуту я уже стоял у ее клетки, глядя, как баордка жмется к противоположной стене, шипя от страха.

— Как? Старая сука. Как ты это сделала?

— Твои волосы…всего лишь твои волосы. Сивар спалила их, смешала со своей кровью и выпила вместе с травой ладарнис. Во мне теперь есть частичка тебя, Даал, ты можешь слышать меня… а если ты выпьешь моей крови, то я услышу тебя.

Я одним махом взломал решетку и оказался возле мадоры, стиснул ее горло пятерней и вдавил в стену, задыхаясь от исходящего от нее зловония. Старая тварь давно не питалась человечиной и начала подгнивать изнутри.

— Твою кровь омерзительно дать даже моим волкам на псарне, не то что пить самому. Я не хочу тебя слышать, старая. Только попробуй еще раз взорвать мне мозг своим паршивым голосом, и я вырву тебе язык раскаленными щипцами.

— Сиваааар спасааает твою жизнь, Даал. Сивааар заботится о тебе.

— Сивар заботится о своей шкуре прежде всего.

— Нельзя тебе обращаться перед полной луной. Ты так ниаду не спасешь. Гайлар не выстоит против войска астранов и инквизиторов.

— Они ее сожгут, — зарычал я в лицо старухе, и та оскалилась, впиваясь меня бельмами глаз и впитывая мою панику и отчаяние.

— Ты бы все равно не успел. Ты гайлар, а не птица. Как бы быстро ни бежал, раньше, чем к вечеру, не достигнешь Нахадаса. Веди за собой свою армию, Даал. Ты либо успеешь ее спасти, либо сможешь жестоко отомстить.

Я сжал пальцы на тонком горле сильнее, и Сивар выпучила глаза, цепляясь когтями за мою руку.

— Если она умрет, ты почувствуешь…Сиваааар знает, что говорит. Почувствуешь так же, как услышал ее зов сегодня.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ОД ПЕРВЫЙ

Зеркала. С недавних пор он стал их ненавидеть. А раньше любил часами стоять перед ними и разглядывать свое отражение со всех сторон. Он считал себя совершенным. Притом совершенно без преувеличения. Од Первый и был совершенством. Одним из самых красивых мужчин Лассара. Насколько красив, настолько и жесток. Но народ фанатично его любил, до какого-то невероятного исступления. Словно все пребывали в трансе и были порабощены его красотой. У Ода Первого было огромное преимущество: в отличие от всех его предшественников, он обожал свои земли и свой народ. Беспощадно жестокий с врагами, он поднял Лассар и сделал самым важным государством в объединенном королевстве. Так считал сам велиар. Он был бы очень удивлен, если бы услышал, как его проклинают на улицах городов даже дети, потому что эпидемии болезней и голод прекрасно справляются даже с самыми фанатичными патриотами, превращая их в бунтующих мятежников ради куска хлеба.

Но Од Первый не знал об этом, он считал, что оставил свои земли обоим сыновьям, которым лишь оставалось исправно отправлять обозы с продовольствием, прибывающим с островов по всему Лассару. Это было одной из его фатальных ошибок.

А в тот момент единственное, что портило Оду наслаждение собственной красотой — это стремительно бегущие вперед годы, добавляющие морщин под глазами, и отнимающие свежесть лица. Он с раздражением втирал в кожу масла и крема, которые привозили для него из самых разных уголков объединенного королевства. Велиар видел, что толку от них никакого, но продолжал выполнять неизменный ритуал утром и вечером…продолжал ровно до того времени, пока не пришел в себя с зашитыми веками выколотого глаза и покосившимся справа лицом. Осколок задел лицевой нерв, и подвижность лица одного из самых красивых правителей Лассара была полностью нарушена. Первое, что сделал он, когда пришел в себя — это попросил принести себе зеркало. Затем он разбил его и кусками стекла вырезал глаза у лекаря и его двух ассистентов. Лично. На глазах у блюющих слуг. Еще живых несчастных он приказал вывезти в море и швырнуть в воду.

У него началась страшная затяжная хандра. Он почти ничего не ел, не принимал у себя шлюх и не выходил из своего шатра, а когда вышел, приказал всех островитян лишить глаз и отправить их Лордану Мееру в сундуке, оббитом их кожей, с посланием, в котором говорилась о том, что не первая буря самая сильная, и сколько бы тот ни готовился, грядет еще одна, которая превратит острова в груды золы и отправит их под землю. Од Первый ждал своего среднего сына, чтобы вместе с ним сжечь все острова и взять Атеон. Но вместо этого ему прислали деревянный ящик с покрытой инеем головой Самирана Дас Вийяра. Велиар лично открыл ящик, какое-то время он смотрел единственным глазом на останки сына, уголок его рта слева дергался, он протянул обе руки и вытащил голову Самирана, аккуратно поставил на стол, пригладил пшеничные волосы набок, провел пальцем по бровям и прошипел:

— Жил, как идиот, и сдох бесславным идиотом… — глаз закрылся, и из-под дрожащего века скатилась единственная слеза, — Ноар. Прикажи организовать похороны велиария Лассара по всем обычаям. Приспустить наши знамена. Я объявляю траур на три дня. В эти дни запрещено петь, танцевать, драться и посещать шлюх. Всех, нарушивших запрет, я обезглавлю и схороню вместе с моим сыном. — и вдруг проорал, — Идиоты, ослушавшиеся приказа, будут покоиться с таким же проклятым идиотом. Самираааан. Мальчик мой. Я же приказал покинуть Лассар. Приказал. Приказал. Почему? Почему ты не послушался?

Од первый схватил голову за волосы и тряс ею в воздухе. Стражи незаметно осеняли себя звездами, а Ноар стоял по стойке смирно, выпрямив спину и стиснув челюсти до тех пор, пока истерика велиара не прекратилась, и он не поставил голову обратно на стол.

Похороны Самирана состоялись ровно через три дня. За это время с головой юноши приходили прощаться воины. В одном из шатров соорудили нечто вроде молельни, где два молодых астреля поддерживали огонь в свечах и молились Иллину за упокой души юного велиария. Затем останки сына Ода Первого уложили на очень широкие носилки, украшенные цветами. Перед тем, как спустить их, туда уложили головы тех, кто посмел в эти три дня нарушить траур.

Пока люди бросали в воду венки и цветы, Од Первый смотрел на носилки, спущенные на воду, не шевелясь и не издавая ни звука. Он вспоминал, как впервые взял своего сына на руки после долгого похода на север и как сам придумал ему имя и осенил звездой. Вспомнил и лицо своей жены, которое не вспоминал уже очень долгое время, а сейчас увидел совершенно отчетливо. Она смотрела на него с укоризной и шептала бледными губами, какими прощалась с ним, умирая:

"Ты не сберег нашего второго сына, Од, ты погубил нашего мальчика. Как ты мог? Как мог бросить его одного…он же самый слабый".

Махнул рукой, отдавая приказ пускать огненные стрелы в плывущее смертное ложе Самрана дес Вийяра. И ему захотелось взвыть от отчаяния — его сыновья погибли один за другим от рук валлассарского пса. От скверны, которую он лично вывел с земель объединенного королевства. От твари, которая обесчестила его дочь. От одной мысли об Одейе он сжал кулаки и стиснул челюсти до скрипа. Это было больнее смерти сыновей. Это была такая боль, от которой Оду хотелось резануть себя по горлу мечом своего отца. И лишь то, что так поступают жалкие слабаки, не давало свихнуться. Первой мыслью было убить ее лично. Отдать приказ вздернуть сучку и смотреть, как она будет дергаться на веревке. Видит Иллин, он думал об этом день за днем и ночь за ночью…пока не вспоминал ее крошечное личико, почему-то всегда, когда она маленькая, и теплые ручки, гладящие его по щекам.

"Я так скучаю по тебе, папочка, я так жду тебя всегда. Даже если все умрут, даже если земля сгорит, я всегда буду ждать, когда ты вернешься с войны ко мне. Как мама".

И он не мог…не мог отправить в Нахадас приказ уничтожить предательницу. Вместо этого он приказал Маагару везти ниаду в Тиан. Он должен знать, что она жива…должен знать, что может увидеть ее в любой момент, когда захочет. Весть о том, что Данат Третий собрался вершить правосудие самостоятельно, разозлила Ода не на шутку. Ничего, когда будет покончено с дикарями, он лично нанесет визит к Верховному Астрелю, и у них состоится весьма серьезный разговор, после которого Данат вполне может лишиться головы. А пока велиар Лассара отдал приказ окружать острова и жечь на них все живое. Уже с утра после погребения Самирана Од стоял на утесе и смотрел, как выстраиваются его уцелевшие военные корабли, собираясь в смертоносный поход. Он будет жечь их по одному, не давая ни одной островитянской твари выбраться из пекла. Атеон останется стоять в гордом одиночестве. Лордан будет велиаром кусков золы, пока не падет под натиском Ода.

* * *

— Принеси мне сюда письмо этого ублюдка.

Ноар склони голову и протянул Оду Первому письмо, свернутое свитком и запечатанное фамильной печатью Валласса, от одного вида которой Од зашипел. Даже не удивившись, что верный слуга предугадал желание своего даса мгновенно.

Развернул бумагу, и тут же его лицо начало покрываться багровыми пятнами. Они расползались по бледным щекам и по шее с дергающимся кадыком. Всегда уравновешенный и спокойный, Од вдруг начал трястись от дикой ярости, не в силах сдержать ни одной эмоции. Словно плотину вдруг прорвало с такой мощью, что даже Ноар отпрянул назад.

— Я убью его лично… я прикажу снимать с него кожу тонкими ленточками так долго, пока на нем не останется и лоскутка, а затем я начну отковыривать от его костей мясо.

Вскинул голову на Ноара, долго глядя одним глазом в глаза слуги и помощника. Тот, как всегда, опустил взгляд в пол.

— Но не сейчас…не тогда, когда этот молокосос ждет от меня реакции на провокацию.

Он быстрым шагом направился в шатер. Велиар склонился над картой, расстеленной на столе с цветными деревянными фишками по всему периметру островов. Он долго смотрел на аккуратно прорисованные очертания Большой Бездны и водил по берегам пальцем туда и обратно. Потом посмотрел на своего помощника.

— Отзывай флот обратно, мы не будем жечь острова. Назначай мирные переговоры с Лорданом Меером. Скажи, я хочу предложить ему сделку.

Даже хладнокровный и всегда спокойный Ноар вдруг закашлялся, хватаясь за горло, Од молча подал ему флягу с дамасом.

— Где сейчас Маагар с моей дочерью?

— Везет ее в Тиан, как вы приказали, мой дас. Заточить в танарский замок на вершине Тар пожизненно, без права на возвращение и получение какого-либо наследства.

— Шли к нему навстречу гонца — пусть везет ее сюда. Я отменяю приговор.

Отобрал флягу у Ноара и сделал несколько больших глотков.

— И приведи мне шлюх.

— Островитянки все…они…

— Я знаю. Найди новых.

— Мы всех…как вы приказали.

— Я хочу бабу, Ноар и мне плевать, где ты мне возьмешь дырку помоложе и посочнее.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. АЛС ДАС ГАРАН

Ему уже в сотый раз казалось, что он сбился с пути, но внутренняя интуиция и прекрасное знание коварной болотистой местности не давали Алсу свернуть с дороги, поддавшись обманчивым миражам в снежной пустыне, где смерть расставила свои ловушки в виде тонкой корки льда, под которой бурлящая вонючая жижа была готова затянуть неосторожного путника в самый ад. Когда от холода и нескончаемого ослепительно-белоснежного цвета начинают мерещиться башни и знамена, и даже слышаться горн, призывающий к обедне. Проклятые места. Кто знает историю своих земель со дня их возникновения, тот никогда не сочтет пустым суеверием то, что передается из поколения в поколение. Алс дас Гаран вырос не среди знатных лионов и не при дворе своего отца, он рос в далекой и глухой горной деревне Гаран, граничащей с Валлассом и Мертвыми землями, откуда была родом покойная велиара Лассара. Рос как простолюдин и до поры до времени не знал, чьим сыном является. Мать никогда не рассказывала ему об отце и, когда он спрашивал, переводила разговор на другую тему. Но он видел, как в ее глазах появлялся страх и даже проблески тщательно скрываемой ненависти.

До определенного времени маленькому Алсу хотелось узнать побольше о своем отце. Он жадно обыскивал каждый уголок дома в поисках хоть чего-либо, что могло пролить свет на тайну его рождения или на то, кем мог быть его отец. Но у матери не было ни одного письма от отца. Словно, и правда, не существовало его никогда. Но ведь так не бывает. Иногда ему хотелось, чтоб она солгала. Рассказала ему какую-то небылицу или сказку о том, как отец погиб во время сражений, или как на него напал странный зверь и растерзал на охоте, но она молчала. В ее темно-карих глазах был все тот же страх. Когда юный дас Гаран стал подростком, он начал ненавидеть того, кто был его отцом. Он начал понимать, что мать хранит какую-то постыдную тайну и совсем недаром она молится в своей келье на странном чужом языке, а может, и вовсе шепчет проклятия. Раз в году в Гаран приезжал гонец из Лассара. Алсу никогда не давали встречаться с ним или общаться, но все знали, что находится в его котомке, и как скоро он снова уедет. Последний раз, когда Алс задал Вауле вопрос о своем отце, она подняла на сына темные глаза и тихо сказала.

— Ты скоро узнаешь. Я не могу тебе сказать. Я давала клятву молчать. Если бы я ее нарушила, тебя могли бы убить, и никто не защитил бы.

Тогда астран не понял значения этих слов, но он был слишком любопытен. Он хотел знать правду. Помчался следом за гонцом-астрелем, догнал и, приставив кинжал к горлу, заставил говорить. Конечно, тот и сам ничего толком не знал, но рассказал, что привозит в Гаран золото, которое передает в лионство сам Од Первый. Исправно в один и тот же день.

Позже, после смерти матери и приезда в Гаран самого Даната Третьего Алсу открылась вся правда. Ему не дали возможности выбирать, его поставили перед фактом, кем он теперь должен стать и чьим сыном является. Он воспротивился. Не таким юноша видел свое будущее, он грезил о сражениях. О великой армии Лассара, а не о рясе и песнопениях. А еще появилась едкая и ядовитая ненависть к своему отцу, который не соизволил не то что познакомиться с сыном или встретиться, он не соизволил даже написать ему послание лично. Данат объяснил это занятостью государя, но Алс дас Гаран не собирался исполнять волю отца, и лишь тогда его привезли в Лассар. Первая беседа с Одом Первым состоялась в обеденном зале за трапезой. Отец долго рассматривал бастарда, прежде чем пригласил его сесть. А сам мальчик не мог вымолвить ни слова от волнения. Все те длинные речи и тирады, что он заготовил, испарились из головы, и язык прилипал к пересохшему небу — отец был величественным и сильным человеком. Один его взгляд заставлял собеседника почувствовать себя маленьким и ничтожным насекомым. Не минула сия чаша и Алса, чья юношеская дерзость мгновенно испарилась под пристальным взглядом светлых глаз отца.

— Ну здравствуй, сын, — после бесконечно долгой паузы сказал Од и протянул мальчику руку для поцелуя, но тот даже не подумал склониться над ней, так же сохраняя паузу и продолжая смотреть отцу в глаза. Од Первый отпил из кубка дамас и громко расхохотался.

— А видали? Каков наглый засранец? Не то, что мой Маагар — трусливая задница и мышонок Самиран. Вот кто мог бы достойно взойти после меня на трон и править…но…всегда есть пресловутое "но", сынок. Садись. Угощайся. Там, куда ты сегодня поедешь, не будет настолько богатого стола и такой роскоши.

Алс, не торопясь, сел за дубовый стол, ломившийся от разнообразных яств.

— Так вот, "но" заключается в том, что ты, увы, ублюдок, мой малыш. И у меня есть четверо законных детей. Перебить их всех тебе вряд ли удастся, хотя я не исключаю, что это возможно…но, даже если и так, то они все должны быть бесплодны, чтоб ты мог занять трон…либо тебе придется сразиться с ними за него. Так вот, чтобы избежать всего этого, Алс, я принял решение посвятить тебя в слуги Иллина, отдать в твое распоряжение Гаран и пожизненную выплату из казны Лассара, которая сделает тебя одним из самых богатых астрелей Храма и заодно избавит от ненависти моих сыновей. Они не будут искренне рады твоему существованию, но смирятся и примут тебя после пострига.

— Я хочу быть солдатом. Я хочу сражаться и иметь право умереть за свои земли.

— Чтоб я тысячу раз сдох. Ни от одного из своих отпрысков я не слышал подобных речей. Мальчик, ты не можешь стать воином. Обычным солдатом — слишком позорно для сына Ода Первого, а полководцем невозможно, так как твоя мать была валлассарской рабыней, Алс. Моей шлюхой.