— Но что толку с того, что письмо нашлось! — воскликнул сын купца. Как мне теперь найти принцессу, ведь разбойник, который ее похитил, наверняка успел продать ее какому-нибудь царю! Никакой пользы это письмо уже принести не может. Суждено мне, видно, остаток моих дней провести здесь.

Протянул он принцессе письмо и сказал:

— Возьми его. Может быть, тебе удастся ее разыскать и жениться на ней.

Взяла принцесса письмо и предложила купеческому сыну:

— Пойдем вместе! Я найду ее, и возьму в жены, и поделюсь с тобою богатством, которое у меня будет.

Понял тот, что матрос с его умом наверняка достигнет желаемой цели, и согласился пойти вместе с ним. Но не оставлять же императора одного — ведь в страну свою ему было страшно возвращаться, — и предложили они ему отправиться в путь вместе.

— Я непременно разыщу принцессу и женюсь на ней, — сказала ему дочь. И тогда тебе нечего будет бояться, подданные твои еще попросят тебя вернуться. Вышли они втроем в дорогу, дошли до берега моря, договорились с капитаном одного судна и вернулись в свою страну, которой правила императрица.

Когда корабль, добравшись до столицы государства, встал на якорь, принцесса сообразила, что если она внезапно появится перед матерью, та может, не дай Б-г, умереть. Пошла она во дворец и попросила передать императрице, что ее хочет видеть человек, у которого есть сведения о судьбе ее пропавшей дочери. Провели ее к матери, и рассказала ей принцесса, переодетая матросом, о том, что произошло с нею самой, поведала всю свою историю.

— Дочь твоя сейчас находится здесь, — сказала она напоследок и, наконец, открыла матери всю правду: — Она стоит перед тобою! И купеческий сын, жених мой, тоже вернулся сюда. Одного лишь я прошу у тебя: позволь и отцу моему снова жить во дворце!

Не хотелось матери исполнять эту просьбу: не прошел ее гнев на мужа, который был виною всему случившемуся, но вынуждена была она уступить из любви к дочке. Послали за императором в тот край, куда он был сослан, но не нашли его там, а тем временем принцесса сообщила матери, что отец тоже вернулся вместе с ними.

Сыграли тут во дворце свадьбу, и радости всех не было границ. Получили новобрачные императорскую корону, все человечество признало их власть над собою, и стали они царствовать над целым миром.

Амен и амен!

Старый император, который был виновен во всем происшедшем, так и не вернул себе утраченное положение.

Купец же достиг такого могущества, какого у него не было и в лучшие времена, — ведь был он отцом самого императора!

Комментарий к рассказу

"Купец и бедняк"

Сюжет этой истории придуман раби Нахманом, хотя он и использует в нем распространенные сказочные мотивы, органично вплетенные в повествование и сливающиеся с ним. Сюжетную ткань отличает внутреннее единство, центральная тема красной нитью проходит через всю историю. Эта тема — мессианское Избавление и мессианство как таковое, а также трудности, с которыми сталкивается Машиах. В историю вплавлены автобиографические детали: такие, как, например, представление главного героя юношей — намек на личность автора. В центре повествования стоит внутренняя связь Кнесет Исраэль (в сущности, Шхины) с Машиахом. За занимательной фабулой сказочной истории таится смелая попытка объяснить сущность мессианства и даже лжемессианства, пустых грез об Избавлении во всех поколениях.

Образы купца и бедняка, с одной стороны, навеяны реальными историческими прототипами, а с другой — это важные элементы единой символики повествования. Купец — цельная, совершенная личность. Его богатство скорее внутреннее, нежели внешнее; оно в первую очередь духовное. В то же время бедняк беден во всех отношениях: скуден разумом и нищ духом. Его внезапное возвышение ничего не изменяет. Два персонажа олицетворяют два типа людей: возвышенные, одухотворенные натуры и простой люд.

Жена бедняка символизирует положительные качества простонародья: скромность, душевную теплоту, верность моральным ценностям. Опасение купца, что его духовное богатство будет отнято у него и заменено нищетой бедняка, бросается в глаза не только при первом чтении рассказа. При внимательном анализе смысл этого опасения углубляется. Один из цадиков сказал, что в некоторых поколениях простые люди становятся выше аристократов духа во всех отношениях — материальном и духовном, тогда как те, напротив, опускаются на самое дно — и также во всех смыслах.

Жена бедняка, символизирующая потомков праотца Яакова, похищена чужеземным генералом и уведена в первое изгнание египетское. Купец, человек редкого великодушия, подобен Моше, который чувствует, что обязан освободить народ из рабства. На первый взгляд это предприятие представлялось неисполнимым. И тем не менее, исход из Египта совершился благодаря великой отваге, граничившей с безрассудством: встать и уйти, а там — будь что будет! Мудрецы Израиля говорили, что еврейский народ удостоился избавления не за собственные заслуги, ибо в духовном отношении пал столь низко, что едва ли заслуживал освобождения. Эту тему раби Нахман открыто трактует в "Ликутей-Маhаран". Освобождение таит в себе не только физические, но и духовные опасности, из которых главная — соблазн вернуться в Египет, к "горшкам с мясом". Поэтому Исход совершается не кратчайшим путем, а в несколько стадий, соответствующих тайным убежищам. Семь таких убежищ символизируют семь нижних сфирот. Изобилие воды в каждом из них говорит о ступени эманации. В повествовании об Исходе сыны Израиля также проходят через семь источников вод[30]. И с каждым связаны события, обновляющие Завет Избавителя избавленным и клятву верности[31], связывающую их с момента Исхода, ибо именно память об этом событии, об испытаниях и бедах, сопровождавших его, образует вечную связь между Израилем и Всевышним, служит архетипом для всех последующих спасений, во все времена.

Дочь, родившаяся у бедной четы, символизирует, как и ее мать, Кнесет Исраэль (Шхину); однако, если мать — это Кнесет Исраэль в простоте и бедности, т. е. терпя лишения во всех поколениях еврейского народа, то дочь "Тиферет Исраэль", краса и гордость Израиля. Она олицетворяет красоту и совершенство Шхины, которую называют "дочь Сиона" и "дочь Иерусалима", а сын первого избавителя[32] — это и есть Машиах, последний избавитель[33]. Кнесет Исраэль больше не жена бедняка, самая презираемая нищенка. В ней воплотилась вся красота мира, она приносит сказочную удачу, и все народы домогаются ее. "Израиль истинный" становится влекущим символом не только для евреев, но для всех людей. Все народы жаждут приобщиться к откровению Шхины, ибо в конечном итоге не только Израиль, а весь мир питается из этого источника, и люди чувствуют, что именно из него они черпают жизненность. Ведь Шхина, в сущности, олицетворяет красоту и благополучие всего мира, именно потому все тянутся к ней.

Однако этой драгоценностью обладает не купец, а бедняк. Не одухотворенного праведника возвышает она, а простолюдина ведет к вершинам успеха. Удача сопутствует ему благодаря сверхчеловеческой (в оригинале "вовсе не человеческой" — Прим. пер.) прелести его дочери, воплощению Шхины и Кнесет Исраэль в ее красе и славе. В то же время дела купца приходят в упадок, и он скатывается все ниже, ибо с ним не делятся ни благополучием, ни красотой. И юноша, его сын, истинный Машиах, оказывается не ко двору, так как, достигнув вершин процветания благодаря красоте своей дочери, ее отец, сказочно разбогатевший, но духовно оставшийся нищим, уже не желает Избавления. Что ему до связи между Кнесет Исраэль и Машиахом, когда он властвует над миром и вполне доволен материальными приобретениями! Однако жена Императора — народ Израиля в его простоте и верности — не забыла первого избавителя и помнит обещание, данное избавителю последнему. И она заставляет свою дочь поклясться, что та навсегда сохранит верность истинному избавителю, нетерпеливо ожидаемому Машиаху, и не свяжет себя никакими иными обещаниями и обязательствами. И тогда Кнесет Исраэль вручает Машиаху знак, по которому она сможет его узнать: память о первом Избавлении. Ибо окончательное Избавление — лишь иная грань первоначального. Машиах хранит свидетельство, написанное рукой его избранницы — Шхины, она же Кнесет Исраэль. Лишь ему известна ее тайна и ведом путь к освобождению. Избавление, врученное в руки Машиаха, и буря, которая забрасывает его далеко от населенных мест, в измененной форме хорошо известны из многих источников. Эти источники описывают похищение родившегося Машиаха, которого подхватывает налетевший ураган и уносит прочь от людей. И с той поры он ожидает в своем убежище, в райском саду, часа благоволения.

Рассказ о сватовстве влюбленных в принцессу царей иносказательно повествует о множестве попыток узреть Шхину, предпринятых величайшими праведниками и мыслителями разных поколений. Каждому дозволено спеть перед нею песнь своей любви. Однако Шхина не является им, ибо для недостойного лицезрение ее смертоносно. Вспомним известный талмудический рассказ[34] о четырех мудрецах, вошедших в Пардес[35], чтобы увидеть лик Шхины. Один из них "вошел — и сошел с ума", другой "вошел и умер", третий "вошел — и начал ломать там ветви". И лишь один из них "вошел с миром и вышел с миром", узрев лик Шхины.

Итак, многие пытаются заполучить в жены удивительную красавицу, стремятся связать себя со Шхиной в этом ее проявлении. Однако Кнесет Исраэль дожидается того, кому она предназначена, и потому претенденты на ее руку не допускаются близко к ней даже после того, как им позволено предстать перед ее очами. Ибо Б-жественная красота может оказаться губительной для них. В Талмуде недаром рассказывается, что лишь немногие избранные способны вынести малейшее лицезрение Шхины, не говоря о полном ее раскрытии. Те, кто пытается увидеть ее, умирают или лишаются рассудка. Однако даже избранные из избранных, те, кто достоин лицезрения, не могут встать рядом с Машиахом, ибо не достигают его духовного уровня.

Сын купца — Машиах — обитает в своем райском саду, который он так никогда бы и не покинул, если бы сохранил уверенность в том, что в любое время может отыскать свою суженую, дочь царя. Однако ему запрещено вечно оставаться в раю. Время от времени он должен пробуждаться и пробуждать любовь. И потому вновь является вихрь (ветры, бури, ураганы символ зла, об этом см., например, "Ликутей-Маhаран", 8) и валит деревья райского сада, лишая купеческого сына послания принцессы — главного свидетельства, по которому Кнесет Исраэль узнает своего Машиаха. Тогда он отправляется в мир, чтобы попытаться освободить ее, не имея знаков. И тут мы видим, как в разных поколениях появляются лжемессии, в руках которых — подлинные свидетельства. Ибо Машиах безвестен и одинок, у него, как ему кажется, нет ни малейшей надежды добиться встречи со своей нареченной. И тогда, в отчаянии, он раскрывает часть своих тайн нескольким царям, одному за другим. Но те, вместо того, чтобы помочь ему, используют услышанное в корыстных целях: сами отправляются к царевне. Каждый пытается уверить ее, что он — ее суженый, стремясь снискать себе корону Машиаха. Один за другим перед дочерью царя Кнесет Исраэль — предстают женихи-обманщики, лжемессии, каждый из которых предъявляет знамения и знаки, принадлежащие истинному Машиаху. И поначалу они помогают самозванцу снискать доверие даже у величайших мудрецов Израиля, как это удалось, например, Бар Кохбе.

Каждому из лжемессий, возможно, довелось пережить момент истинного откровения, когда он был призван к служению в качестве оруженосца грядущего Машиаха, и потому каждый предъявляет более убедительные знаки, чем его предшественник. Однако теперь наученный горьким опытом Израиль как огня боится самозванцев, ибо в прошлом они не раз навлекали на народ страшные беды. Страх и разочарование настолько велики, что оборачиваются неготовностью принять истинного Избавителя, даже когда налицо все свидетельства и признаки. От сына купца требуют сверхъестественного доказательства: письма, написанного собственной рукой царской дочери. Того самого, что он потерял… По мнению раби Нахмана, один-единственный раз в истории истинный Машиах действительно явился, но от него потребовали доказательств, которые он не мог предъявить. Кто именно в ряду исторических личностей, претендовавших на это звание, действительно был Машиахом — эту загадку раби Нахман оставил без разгадки…

Как нам еще предстоит увидеть, усилий одного Машиаха недостаточно, чтобы привести Избавление. Дочери Царя, Шхине, ожидающей освобождения, следует выйти навстречу Машиаху, чтобы стать достойной его. Она должна найти своего избавителя, и муки изгнания — цена, которую ей приходится за это заплатить.

Дочь, как и ее мать, не довольствуется одними воспоминаниями о перенесенных ради нее страданиях. Она готова сама подвергнуться преследованиям и бедствиям изгнания, хотя смысл и цель ее галута — иные.

В разбойнике, похищающем дочь царицы, воплотились все силы зла. В оригинале истории разбойник назван словом "убийца", и в этом его суть. Он сеет смерть, он и есть сама смерть, как сказано в Талмуде: "Он — Сатан (Противоречащий), он — злое начало, он — сама смерть". Сам злобный убийца не вожделеет к красавице, ибо он — бессильный скопец, таково кабалистическое определение. Согласно воззрениям Кабалы, зло лишено самостоятельного творческого начала, оно неспособно к настоящему рождению и созиданию. Об этом сказано в книге "Зоhар": "Ситра ахара[36] — евнух, не способный к оплодотворению". Убийца похищает царскую дочь не из вожделения к ней и тем более не из любви, а с целью наживы, чтобы "продать" ее, т. е. воспользоваться чужой жизненностью для своего паразитического существования. Способ, которым злу удается соблазнить и похитить царевну, весьма характерен и выдает его сущность владея сокровищами — золотом и серебром, — оно умеет изготовлять из них искусные подобия жизни. Это изощренное умение как бы компенсирует его собственную безжизненность. Силы зла недаром маскируются под богатого "торговца"[37], ибо всякое зло основано на сделке: Сатан предлагает человеку вожделенный предмет, а взамен требует душу. Привлекательность, которую зло придает своему товару, столь велика, что даже царская дочь не в силах устоять перед соблазном. Она попадает в ловушку убийцы не сразу, а шаг за шагом. Зло проводит человека, которого запутывает в свои тенета, через несколько стадий. Все начинается с пустяка, на который едва ли стоит обращать внимание. Однако от раза к разу предмет вожделения делается все привлекательней, влечение к нему усиливается, пока вера в искусные подделки не побеждает. И тогда зло ставит перед человеком последний соблазн: там, в запредельности зла, по ту его сторону, находится невиданное чудо. Однако, чтобы достичь его, надо погрузиться в пучину зла, пережить его сокровенную сущность. Когда жертва соблазна, решившись на это, доходит до внутренних пределов зла, то обнаруживает — увы, как правило, слишком поздно, — что там нет ничего, кроме ужаса абсолютной пустоты. Ибо в своей последней ипостаси зло — всего лишь полная опустошенность и ничего более. И тогда наступает время изгнания, галут. С царской дочери срывают роскошные одеяния и швыряют ей взамен убогие лохмотья[38]. Она лишается внешних атрибутов своего величия, жалкое рубище — символ ее падения. Не довольствуясь этим, злодей совершает подмену: переодевает в наряд царской дочери одного из своих матросов[39]. Бессмысленная фикция подменяет святость и откровение. Ибо таковы приемы зла похищая истину, оно гримируется под нее, искусно скрывая свою пустоту. Эту задачу злу облегчает таинственность, которой окутана царская дочь: ведь ее лицо скрыто, немногие могут приблизиться к ней, она открывается лишь достойным. Именно благодаря скрытности и недоступности царевны простому матросу удается некоторое время носить ее одеяния, хотя он совершенно не понимает происходящего с ним и вокруг него. Зло окутывает покрывалом таинственности пустоту, прикрытую чужим именем, создает шедевры фальсификации — многозначительные культы, до содержания, вернее, бессодержательности которых нелегко докопаться. Подобно Шхине, зло скрывается за завесой, но прячет за ней не прекрасное лицо откровения и истины, а мертвый оскал пустоты. Матрос — невольный участник этой истории. Его единственное назначение — занимать чужое место, которое само зло не способно занять в силу своей абсолютной бессодержательности. Поэтому, когда обман раскрывается, двойника, по сути дела, не за что наказывать — ведь он сам был игрушкой в руках зла. Надавав ему пощечин, его с позором изгоняют.

Оказавшись в руках убийцы, царская дочь вынуждена скитаться вместе с ним, подвергаясь лишениям и претерпевая муки. Похититель не дорожит собственной жизнью, и она действительно ничего не стоит: это и не жизнь вовсе, а призрак, ибо свою энергию, жизненные силы зло высасывает из добра. Странствия похищенной дочери сродни скитаниям ее матери в пору бегства из плена[40]. Сходство усугубляется тем, что, подобно избавителю матери, убийца не посягает на целомудрие дочери. Однако отражение перевернуто, суть событий полярно противоположна в первом случае — избавление, подъем и духовное возвышение, во втором — падение и плен. Для того, чтобы Кнесет Исраэль, Шхина — была избавлена, недостаточно знания о первом изгнании. Шхина сама должна пережить галут, чтобы заслужить Избавление, грядущее следом. И потому в конечном итоге ее падение совершается ради будущего подъема. У этого падения есть еще один важный аспект: извлечение из бездны искр святости. Это происходит, когда похититель со своей жертвой попадают в пустыню — место его погибели. Пустыня — аллегория "пустыни народов", именно там занимается заря Избавления[41]. Ибо подобно тому, как матрос был облачен в царские одежды, царевна носит его наряд — одеяние низости. Однако падение не бесконечно: достигнув самого дна, царская дочь останавливается, и тогда зло утрачивает над ней власть[42]. Неудивительно, что, упустив жертву, похититель погибает, ибо лишается возможности паразитировать на ней. Хищники набрасываются на него, и он исчезает из мира.

Тем временем в положении царской дочери произошли перемены. В этой истории они более разительны, чем в предыдущей: царевна меняет женскую одежду на мужскую. Женское начало пассивно, ныне же пришла пора активных действий — таков смысл переодевания. Чтобы привести Избавление, необходимо действовать самой, и ради этого царевна облачается в мужской наряд.

Скитания приводят ее в оазис, райский сад, где в уединении обитает Машиах. Однако их встреча не означает развязки, ибо они не узнают друг друга, каждый не убежден в достоверности другого. Царская дочь не до конца уверена, что перед ней ее избранник, а Машиах не узнает в измененном обличье ту, к которой стремилось его сердце.

Император, обобщенный тип невежественного выходца из низов, достигшего процветания благодаря чужим заслугам, по-прежнему пребывает в уверенности, что его собственные таланты привели его к богатству и власти. По этой причине он противодействует Геуле. Но лишившись поддержки жены и дочери, которым обязан всем, император быстро катится вниз. Как всякий человек, вынужденный бороться за свое положение, он винит в своих неудачах других. В конце концов низвергнутый император также вынужден отправиться в изгнание, а на престол восходит его супруга, в которой воплощены лучшие черты простого народа. Она готова принять Машиаха, когда тот явится. Таким образом "снизу" почва для его прихода созрела. Тем не менее, для того, чтобы Избавление свершилось, необходимо более прочное сцепление обстоятельств. Развенчанный император также должен оказаться в оазисе посреди пустыни, в тайном убежище, по существу, за пределами этого мира. Важно, чтобы он изменился.

Машиах кажется отчаявшимся. Создается впечатление, что он не жаждет Избавления, отказался от надежды спасти мир. Он довольствуется созерцанием высших миров, где дерево драгоценных пород идет на дрова. Там его истинная жизнь. Своих спутников Машиах склоняет последовать его примеру и отказаться от реального мира, откуда они явились, ради туманного мира грез, в котором, правда, нет Избавления, но изгнание тоже не ощущается.

Однако и в своем духовном убежище Машиах не может избежать подобающей ему роли лидера. Он узнает отца своей суженой и примиряется с ним. Бывший император, вновь впавший в нищету, уже не в силах помешать приходу Машиаха; Избавление распространится и на него, ибо он остается отцом своей дочери. Кажется, что Машиах отчаялся в собственном приходе. Однако он до сих пор не оставил попыток найти пропавшее письмо царевны. Надежда почти угасла в его сердце, и все же, тем не менее, он продолжает искать письмо. Но тщетно — как видно, ему не суждено найти его. В конце концов письмо находит та, чья рука его написала, — царская дочь. Она не довольствуется страдательной ролью пленницы, ожидающей Избавления, а активно способствует ему. Свидетельство, найденное ею, важно и для нее самой, и для Машиаха, который разуверился в своей миссии и не видит возможности освободить Шхину, похищенную силами зла, как ему кажется, безвозвратно. Царская дочь понимает, что нельзя сидеть сложа руки, надеясь на обещанный приход Машиаха, о котором написано в книгах. Избавление не придет, если ничего не предпринимать ради него. Избавитель давным-давно ожидает, когда те, кого он должен освободить, выйдут ему навстречу. На их плечи ложится главная часть труда по спасению мира и их собственному спасению. Таково условие прихода Машиаха. Таков его призыв к миру и еврейскому народу: не ждать, что он явится извне, ибо главные предпосылки Избавления должны созреть внутри. Царской дочери приходится самой пройти через горнило изгнания, чтобы отыскать убежище Машиаха и доказать ему, что он способен исполнить свое предназначение, что он истинный Избавитель.

Все готово для прихода Машиаха, который призван лишь помочь людям в их усилиях. Его личность, как и его торжество, уже не настолько важны. Три фактора, необходимые для прихода Избавления, наконец, соединились, и три изгнанника могут вернуться в мир: император, чья низость в прошлом не лишила его доли в Геуле, его дочь и истинный Избавитель, Машиах.

Царской дочери не только принадлежит самая активная роль в усилиях привести Машиаха. Она также служит своего рода предтечей, предвещая его приход. Лишь после того, как ее весть принята людьми, им открывается, кто был вестником. После этого вестник исполняет свою первую миссию: водворяет мир в царствующем доме, олицетворяющем все человечество. Как сказано у пророка: "Вот Я посылаю вам Элияhу hа-Нави (в русской традиции Илья-пророк. — Прим. пер.) перед наступлением дня Г-спода, дня великого и страшного. И обратит он сердце отцов к сыновьям, и сердце сыновей — к отцам их, дабы не пришел Я и не поразил землю истреблением"[43]. Вслед за установлением всеобщего мира наступает завершающая стадия Избавления: царская дочь раскрывает свое инкогнито и сочетается с Машиахом браком.

Старый император, олицетворяющий противников Геулы из числа невежд из простонародья, не осужден на вечное изгнание. Однако прежнее величие отнято у него навсегда. Отныне он займет подобающее ему второстепенное место. В то же время первый избавитель — он же и последний — навеки сохранит свое высокое положение. Сказано в трактате "Санhедрин", что Машиах и Давид будут царствовать вместе.

Рассказ 4

О СЫНЕ ЦАРЯ И СЫНЕ СЛУЖАНКИ

Жил некогда один царь, и была у него во дворце служанка, которая прислуживала царице; и был у этой женщины, не в пример какой-нибудь простой кухарке, доступ в царские покои. Ожидала царица ребенка и вот-вот должна была родить, в то же самое время должна была разродиться и служанка. Произвели они обе на свет сыновей. Интересно стало тут повивальной бабке, что произойдет, если она поменяет младенцев. Взяла она царевича и положила подле служанки, а ее сына отнесла к царице. Время шло, и мальчики подрастали. Ребенок, который рос в царских покоях, учился и развивался, достигая все больших и больших успехов, и вырос толковым и ловким парнем. Подрос между тем и настоящий царевич, который воспитывался у служанки. Оба юноши учились в одной школе. У того, которого все считали сыном служанки, была поистине царская натура: он тянулся ко всему возвышенному, хоть и рос в доме невольников. А настоящий сын служанки, которого люди считали царевичем, обладал наклонностями, чуждыми истинным царям; но так как воспитывался он во дворце монарха, то вынужден был вести себя соответственно своему положению, как его тому обучали.

А повитуха однажды из-за бабьего своего легкомыслия распустила язык и проболталась одному из своих знакомых о том, что натворила. А ведь известно, что у каждого человека есть друг, а у того — свой приятель; так, от одного к другому, тайна вышла наружу, как обычно в нашем мире и случается. Стали поговаривать в народе, что царевича подменили, однако люди шептали это друг другу на ухо, чтобы слух не дошел до царя. Считали все, что знать ему об этом не следует: сможет ли он исправить случившееся? То, что произошло, непоправимо. Царь, конечно, никому не поверит, да и вообще вся история может оказаться вымыслом. И так как все понимали, что изменить все равно ничего нельзя, то было решено, что рассказывать об этом царю не следует. Тем не менее, люди не переставали судачить о подмене.

И все же нашелся человек, заявившийся в один прекрасный день к царевичу, который был на самом деле сыном служанки, и рассказавший о слухах, которые ходят в народе.

— Говорят, — сказал он, — что ты не царский сын, что когда вы родились, того подменили тобою. Начать дознаваться, есть ли в этих слухах правда, ты не можешь: это было бы ниже твоего достоинства. Да и можно ли вообще в таком деле узнать правду? А рассказал я тебе об этом для того, чтобы ты был готов к возможным неприятностям: если вдруг люди поднимут бунт против царя, то немалую силу обретут они, если провозгласят настоящим царевичем того парня, который живет в доме служанки. Поэтому тебе стоило бы подумать, как от него избавиться.

Начал тут царевич преследовать мужа служанки, не думая о том, что вредит своему собственному отцу; постоянно причинял он зло этому человеку, устраивал ему одну неприятность за другой, чтобы заставить того покинуть страну, взяв с собою сына. Пока жив был сам царь, царевич не обладал большой властью, и все же ущерб, причиненный им этим людям, был достаточно велик. Когда же царь состарился и умер, царевич, вступив на престол, стал преследовать их еще более жестоко, однако действовал при этом исподтишка, чтобы его самого никто не смог заподозрить: понимал молодой царь, что в глазах людей это будет выглядеть некрасиво.

Увидел муж служанки, что царь намерен погубить его, и понял, что причиной тому были слухи, которые ходили в народе. Позвал он своего сына, сообщил ему о происходящем и сказал:

— В любом случае мне очень жаль тебя. Если ты мое дитя, то понятно, почему я тебя жалею. Если же ты не мой ребенок, а и вправду царский сын, то ты еще больше достоин жалости: ведь молодой правитель хочет совсем сжить тебя со света, не приведи Г-сподь! Необходимо тебе покинуть страну.

Больно и горько было юноше выслушать такой совет, но выхода у него не было: царь не прекращал преследовать их. Решил он оставить родные края; щедро наделил отец его деньгами на дорогу, и юноша отправился в путь.

Очень был он огорчен, что его, ни в чем не провинившегося, заставили покинуть отчий дом, и размышлял: "За какой проступок меня наказали изгнанием? Если я и вправду царский сын, то за что же прогонять меня? А если я не сын царя, то почему из-за этого должен бежать из страны, ни в чем не будучи виноватым? В чем мой грех, в чем мое преступление?!"

Такая досада взяла юношу, что стал он пить горькую, ходить в дом терпимости и, оскорбленный незаслуженным изгнанием, намеревался провести так всю свою жизнь — в пьянстве и разгуле, следуя прихотям собственного сердца.

Тем временем молодой царь правил крепкой рукой. Когда, бывало, доносили ему, что люди продолжают судачить о том, что он не настоящий царь, приказывал он ловить распространителей слухов и жестоко наказывал их. Властно и решительно руководил страной новый правитель.

В один прекрасный день отправился царь со своими министрами на охоту. Очутились они в живописном месте и решили сделать короткий привал на берегу речки.

Прилег царь ненадолго отдохнуть, и пришла ему вдруг в голову мысль: "Что же я наделал? За что прогнал того человека, за какую вину? Ведь в любом случае наказывать его было не за что: если он и впрямь сын царя, то разве подмена сама по себе не была для него незаслуженным наказанием? А его, бедного, еще и из страны выгнали! А если он не царский сын, то в чем же он провинился, чтобы услать его на чужбину?.." Долго размышлял об этом царь, раскаиваясь в своем грехе и сожалея о великой несправедливости, которую сотворил. Думал-думал царь, как ему теперь поступить, но так ничего и не решил, а за советом в таком деле он ни к кому не мог обратиться… Расстроился царь, помрачнел и велел своим министрам собираться в обратный путь. Тревожно было у него на душе, и о продолжении охоты уже не могло быть и речи.

Вернувшись во дворец, погрузился царь в обычные свои дела и заботы — а их было множество — и забыл о неприятных минутах, которые пережил, думая о своей вине…

А изгнанник между тем вел тот образ жизни, который избрал, пока не растратил все свои деньги.

Однажды во время прогулки прилег он на траве и стал размышлять над тем, что с ним произошло: "Господи, что Ты сделал со мною! Если я и впрямь сын царя, за что же было меня наказывать? А если я не царский сын, то разве из этого следует, что нужно было вынудить меня стать бродягой, изгнанником?.. Но если была воля Г-спода, благословенно Имя Его, — вдруг пришла ему в голову мысль, — на то, чтобы царевича подменили, и если все, что случилось со мною, было задумано самим Всевышним, то правильный ли образ жизни я для себя избрал? Подобает ли мне такое поведение?"

Стал он тут горевать и раскаиваться в тех дурных поступках, которые совершил за последнее время; однако, вернувшись с прогулки домой, вновь принялся за выпивку. И все же, испытав однажды досаду на самого себя, он уже не мог отмахнуться от покаянных мыслей, которые тревожили его и смущали.

Как-то раз приснилось ему, что в определенном месте в такой-то день должна открыться ярмарка. Было сказано во сне изгнаннику, что ему следует туда пойти и что там он должен немедленно согласиться на первую же работу, которая ему подвернется, даже если она будет ниже его достоинства.

Проснувшись, вспомнил изгнанник свой сон, и тот уже не выходил у него из головы. Люди, как правило, быстро забывают о том, что им приснилось, но это сновидение крепко врезалось юноше в память Однако требование, которое он услышал во сне, показалось ему трудновыполнимым, и продолжал он пить горькую, как и прежде.

Увидел изгнанник сон этот еще несколько раз и лишился из-за него покоя. В одну из ночей ему было сказано: "Если жалеешь ты самого себя — исполни то, что от тебя потребовали!"

Делать нечего — решил юноша поступить так, как ему велят; собрался он в дорогу, отдал свои последние деньги хозяину постоялого двора, где жил, оставил ему свое богатое платье, взяв взамен одежду, какую носят простые торговцы, и отправился в путь. Приехав в то место, переночевал изгнанник, а рано поутру отправился на ярмарку. По дороге встретил он купца, который обратился к нему:

— Хочешь заработать?

— Хочу, — ответил юноша.

— Мне нужно перегнать отсюда скот, нанимайся ко мне на службу.

Не было у изгнанника времени на размышление ведь во сне потребовали от него согласиться на первую же подвернувшуюся работу, — и он сразу же принял предложение купца. Как только договорились они, стал торговец обращаться с юношей, как господин со своим слугой, и только тогда тот спохватился: "Что я натворил! Подходит ли мне такая работа?" — ведь был он человеком тонким и изнеженным, а теперь должен будет стать погонщиком скота и совершать пешие переходы вместе со стадом.

Однако сожалеть о случившемся было уже поздно. Хозяин продолжал распоряжаться им как своей собственностью.

— Справлюсь ли я со стадом в одиночку? — спросил юноша торговца.

— У меня есть еще погонщики, — ответил тот, — вы пойдете вместе.

Передал он юноше несколько коров и быков, и тот вывел их из города, направляясь к месту встречи всех погонщиков. Когда все собрались, то погнали они стадо дальше; все шли пешком, а хозяин гарцевал на коне рядом со стадом. Оказался купец человеком жестоким: своего скакуна он не щадил, а к юноше относился еще хуже, и тот стал бояться хозяина. Опасался погонщик, что купец может ударить его палкой: ведь таким хрупким был юноша, что даже один удар мог лишить его жизни.

Долго шли они и, наконец, решили остановиться, чтобы отдохнуть. Развязал тут хозяин мешок, в котором был хлеб для погонщиков, и разделил еду между ними. Получил свою долю и юноша. Пообедав, отправились они дальше.

Когда стадо оказалось поблизости от дремучего леса, две коровы забрели в самую чащу. Раскричался тут купец на юношу, и пришлось тому отправиться вслед за животными, чтобы поймать их и вернуть в стадо.

Коровы между тем забирались все дальше и дальше в чащобу; юноша преследовал их и, сойдя с дороги и сразу же оказавшись в дремучих зарослях, потерял из виду своих спутников, как и они его. Никак не удавалось ему догнать беглянок; те забирались все глубже и глубже в лес, увлекая и его за собою.

"Теперь я в любом случае погиб: если вернусь без животных — купец убьет меня, а если останусь здесь, то растерзают меня лесные звери! Нет, не стану я возвращаться к купцу, тем более — с пустыми руками!" — решил юноша, на которого нагнал страху его хозяин.

Вновь устремился он вслед за коровами, но те не подпускали его к себе и продолжали бежать дальше.

Тем временем стемнело. Никогда еще не приходилось юноше ночевать одному в таком дремучем лесу. Услышал он рычание хищников, вышедших на ночную охоту, и решил взобраться на дерево. Там он и провел ночь, прислушиваясь к доносившимся со всех сторон голосам диких зверей.

Когда рассвело, посмотрел юноша вниз и увидел, что животные, за которыми он гнался, пасутся поблизости. Спустился он с дерева и бросился к ним, а те — от него. Все повторилось, как и накануне: юноша преследовал коров, а те забирались все дальше и дальше в лес, не давая ему подойти к ним. Иногда они останавливались, чтобы пощипать травы, но как только он приближался — убегали.

Так продолжалось до тех пор, пока не очутились они в такой глуши, где не ступала еще нога человека; далеко находилось это место от ближайших поселений, и обитавшие в нем звери не испытывали никакого страха перед людьми.

Снова наступила ночь. Вновь услышал юноша рычание хищников и задрожал от страха. Увидел он тут огромное дерево и взобрался на него; оказавшись наверху, обнаружил там человека, расположившегося среди ветвей, и сначала перепугался, а потом обрадовался: теперь он не один в лесу!

— Кто ты такой? — спросил юноша незнакомца.

— Человек, — ответил тот.

— А ты кто?

— И я — человек.

— Как ты попал в эти места?

Не хотелось изгнаннику рассказывать всю свою историю, и ответил он просто:

— От стада, которое я пас, отбились две коровы и забрели сюда. Погнался я за ними и так оказался здесь. А ты как тут очутился?

— Из-за коня своего. Скакал я верхом, а потом решил отдохнуть. Пока я отдыхал, конь мой забрел в лес; пошел я за ним и попал в это место.

Решили оба держаться вместе и договорились не расставаться даже в том случае, если выйдут к человеческому жилью.

Провели они ночь на дереве, прислушиваясь к реву и рычанию хищных зверей.

На рассвете услышал юноша громовой хохот, потрясший весь лес; дерево, на котором они сидели, задрожало от раскатов этого смеха. Перепугался он, но незнакомец сказал:

— Я уже перестал бояться. Так было каждую ночь из тех, что я провел здесь. На рассвете всегда раздается этот хохот, сотрясающий лес.

Похоже, что мы попали в место, где живет нечистая сила! — сказал испуганно юноша. — Поблизости от человеческого жилья никогда не услышишь такой жуткий смех, который сотрясает весь мир!

Когда хохот прекратился, стало совсем светло. Посмотрели оба вниз и, увидев своих животных, пасущихся неподалеку, спустились с дерева и бросились их ловить: один — своих коров, другой — своего коня. Бежал юноша за коровами, а незнакомец — за конем, и потеряли друг друга из виду, и вновь разошлись их пути.

Нашел юноша по дороге мешок с хлебом; в таком безлюдном месте находка эта была ему, конечно, хорошей поддержкой; взвалил он мешок на плечи и снова пошел вслед за своими коровами.

Увидев внезапно на тропе человека, поначалу испугался путник, а потом обрадовался: он снова не один в этом лесу!

Спросил его тот:

— Как ты попал сюда?

— А ты как очутился здесь? — ответил юноша вопросом на вопрос.

— Я как очутился здесь?! — изумленно воскликнул тот. — И мои родители выросли тут, и деды жили в этом месте. Но вот как ты оказался в этом лесу, где еще не бывал никто из людей?

Ужаснулся юноша, поняв, что собеседник его — не человек. Ведь если он сказал, что родители его выросли здесь, а потом добавил, что никому из людей в этом лесу не приходилось бывать, то, выходит, сам он никак не может быть человеком!

Так или иначе, лесной житель не сделал изгнаннику ничего плохого, подошел к нему и заговорил с ним приветливо. Снова спросил он:

— Так что ты здесь делаешь?

— Гонюсь за животными, которые отбились от стада.