Помоги проекту - поделись книгой:
— Я тут как-то тебе говорил — надо связаться с владельцами зоомагазинов. Надеюсь, ты все наладил?
— Да, насчет ласок все выяснено. Список торговцев давно составлен.
— Вот за это спасибо! Посмотрим еще немного, как и что, а там начнем действовать.
— Хорошо! А я заодно свяжусь с поставщиками капканов и химикатов. В дальнейшем все это может нам пригодиться.
— Да, да, пожалуйста! Так что давай приступай к составлению сметы.
Шеф успокоился, извлек из-за ворота пиджака зубочистку. Ковырять в зубах — излюбленное его занятие. Поест, и давай копаться во всех своих дуплах, словно охотник, проверяющий расставленные капканы. Ковыряется с упоением, потом поднесет зубочистку к носу, понюхает. Понаблюдав какое-то время за этой увлекательной процедурой, Сюнскэ поднялся со стула. Он смотрел на плешивую, слегка поцарапанную ногтями голову шефа и думал: интересно, удержалась ли в полумраке под этой толстенной черепной крышкой мысль о крысах?
Комнату заливали лучи весеннего солнца. В новом здании никогда не бывало тени. В гигантские окна потоками лился свет. Жарища, как в парнике. Того и гляди, жилы расплавятся. Шеф ушел. В просторной комнате — ни души. Обеденный перерыв. Шагая взад и вперед вдоль окна, Сюнскэ барабанил пальцами по стеклу. Он был в каком-то странном возбуждении. Чувство глубокого удовлетворения пьянило его сильнее вина.
Предсказания Сюнскэ сбылись полностью. После маленького происшествия с фуросики тучи стали стремительно сгущаться. Всем уже было очевидно — лесам этого края грозит неслыханная опасность.
…Перебрав в памяти события последних дней, Сюнскэ подумал, что изодранная тряпица, которую показал ему шеф, имеет поистине символическое значение. Всю зиму крысы лязгали зубами под снегом и теперь наконец бросили людям вызов. А люди тут же подняли белый флаг, признавая свое поражение. И ограничились этим. Злобная сила, накопленная крысами в темных подземельях, вырвалась наружу. Кто мог знать, что она так ужасна? Да, весна растерзана в клочья, и тут ничего не поделаешь.
Не прошло и десяти дней после случая с фуросики, как отдел был буквально затоплен потоком жалоб, отчаянных писем и телеграмм. Вся работа остановилась. Телефоны разрывались. Посетители валили валом. Кто только сюда не шел — лесничие и лесорубы, крестьяне и углежоги, помещики и лесопромышленники, сотрудники лесопитомников и торговцы лесом… Принять их всех не было физической возможности. Из лесопитомников сообщали: на елях, лиственницах и криптомериях кора ободрана начисто — как раз до того места, где кончался снеговой покров. Деревья с обглоданными стволами казались огромными белыми скелетами. За зиму крысы так расплодились, что им не хватило корму. Тогда они выползли из нор и набросились на деревья. Снег мешал крысам совершать дальние вылазки, и потому для начала они изгрызли кору на ближайших деревьях. Потом принялись за оголенные стволы. Особенно пострадали молодые лесопитомники в лесистых горных районах. А на полях, где снег сошел раньше, озимые не дали всходов. Крестьяне заволновались. Но обо всем этом стало известно только тогда, когда весна вступила в свои права. Крысы — ночные животные, они вылезают из нор лишь с наступлением темноты. Днем их никто не видел. Заметив, что с озимыми что-то неладно — поля были голые, лишь кое-где зеленели крошечные островки всходов, — крестьяне стали обходить свои участки и на межах обнаружили бесчисленные крысиные ходы. В деревнях началась паника. Тем временем передовые отряды серой армии проникли в амбары, в риги, на мельницы. На дорогах валялись раздавленные машинами крысы, их с каждым днем становилось все больше. Они попадали под колеса ночью, перебегая с полей в деревни, из деревень — в город.
В отделе лесоводства не могли справиться с лавиной жалоб. В конце концов была создана комиссия по борьбе с крысами. Сюнскэ освободили от всех текущих дел и приказали ему заняться грызунами. Он тут же составил смету чрезвычайных расходов и закупил в соседних провинциях ласок и змей. Ласок немедленно переметили и выпустили в лес. Потом он стал закупать в огромных количествах все имевшиеся в продаже крысиные яды и развозить их по деревням. Особые надежды Сюнскэ возлагал на сильнейший яд — монофторуксуснокислый натрий, так называемый препарат «1080». На имя губернатора префектуры было подано прошение — разрешить неограниченную его продажу. В те деревни, которым не хватило химикатов, была срочно разослана отпечатанная на ротаторе инструкция. В ней разъяснялось, что надо немедленно вырыть глубокие рвы, закопать в землю большие чаны с водой, расставить капканы. Сюнскэ действовал так уверенно и энергично, что сослуживцы, еще недавно считавшие его неисправимым фантазером, теперь только диву давались. Откуда было им знать, что план этот он вынашивал чуть ли не год — с того самого дня, как отвергли его первоначальный проект, — и теперь выполнял его быстро и точно. Всю зиму Сюнскэ кропотливо работал над картой края, изучал особенности и повадки крыс, знакомился со свойствами самых сильных химикатов. Научно-исследовательский отдел потихоньку снабжал его специальной литературой.
Но даже и он не совсем представлял себе, как велика и опасна темная сила, захлестнувшая леса и равнины. Крысы рвались на поверхность, как взбушевавшиеся грунтовые воды, они растекались по рощам, полям, речным поймам и берегам озер. С ними не было сладу. В подземном царстве свирепствовал голод, и полчища серых разбойников совершенно осатанели. Они шастали по дорогам средь бела дня и даже не думали убегать, заслышав шаги человека. Стояла ранняя весна, снег только что сошел. Злаки и травы едва успели дать всходы, а семена низкорослого бамбука давно уже кончились. Гонимые голодом, крысы бесчинствовали. Днем, при ярком солнечном свете, их наглые своры взбирались на крыши крестьянских домов и рвали солому, в амбарах набрасывались на людей; кусали спящих детишек, оставляя у них на щеках кровавые полосы.
Сюнскэ казалось, что он борется с многоголовой гидрой. Панический страх охватил не только сельских жителей, но и горожан. В город ринулись полевые крысы. Обычно они проводят лето в полях, к осени возвращаются в город, а с наступлением весны вновь покидают его: зимовать под открытым небом — не в их обычае. Но на этот раз все пошло кувырком: прошлой осенью низкорослый бамбук дал семена, а снег выпал рано, — вот они и остались на зиму в поле. К весне все запасы корма кончились, и чудовищно расплодившиеся голодные крысы устремились в покинутые ими дома. Никто не видел, как они проникали в город. Пробирались, должно быть, ночною порой по канавам, по сточным трубам, через проломы и щели в стенах домов. Крысы кишели повсюду — на городской свалке, в глубине глухих переулков, у помоек, в отхожих местах. Горожан охватил ужас.
Не помогали ни капканы, ни химикаты, ни ласки. Поначалу, когда была создана комиссия по борьбе с крысами и Сюнскэ энергично взялся за дело, горожане воспрянули духом. Но потом, когда стало ясно, что его лихорадочные усилия бесплодны, началась паника. Сослуживцы опять выражали Сюнскэ недоверие и презрение. Один, например, недвусмысленно обвинил его в разгильдяйстве. Словно не видя, что Сюнскэ разрывается на части, — беспрерывные заседания, беготня из отдела в отдел, прием целой армии жалобщиков, бессонные ночи за рулем грузовика с химикатами, — этот тип упрямо твердил одно: надо было в прошлом году энергичнее драться за отвергнутый проект. Сюнскэ, сохраняя на побледневшем, осунувшемся лице обычную слабую усмешку, отвечал ему очень спокойно. А внутри у него все дрожало от острой ненависти. Он готов был убить этого дурака.
Как-то вечером заведующий научно-исследовательским отделом пригласил Сюнскэ в ресторан. Давненько он там не бывал! Мягкий свет, приглушенная музыка словно снимали глубокую многодневную усталость. Водка была холодная, в бокале плавал кусочек льда. Тонкий, брызжущий свежестью аромат лимона приятно щекотал нос. Сюнскэ, смакуя, пил обжигающий хрустально прозрачный напиток. Заведующий потягивал хайболл и молчал. Ему тоже изрядно досталось в последнее время. Хоть они и работали в одном здании, но с тех пор, как началась паника, виделись очень редко. Когда бокалы были наполнены по второму разу, они наконец разговорились.
Сюнскэ сокрушался о загубленных крысами лесах, подробно рассказывал обо всем, что успел до сих пор предпринять. Поделился и новой своей идеей: надо спешно привлечь школьников — они будут разбрасывать химикаты в лесу и в поле; за каждую уничтоженную крысу им будет выплачиваться премия.
— Не знаю, что это даст. Ясно одно — надо вовлечь в борьбу население. Крысы накатываются неудержимой лавиной. На месте одной убитой появляется десять новых.
Ученый слушал его и молча кивал. Потом сказал со смущенным видом:
— Подумать только, а я ведь тебя недооценивал.
— Вот как?
— Видишь ли, после истории с проектом я решил, что ты это дело забросил. Ты же тогда совсем не протестовал. У меня создалось впечатление, что ты на все махнул рукой. Я так и видел: придет весна, начнется крысиное нашествие, а ты станешь потирать руки и злорадствовать — вот вам, допрыгались. Считал тебя этаким гнусным типом.
Сюнскэ глотнул водки. Ему вдруг захотелось излить душу. По крайней мере, человек этот не бросает ему дурацких обвинений, не то что его сослуживцы — те с перепугу совсем обалдели, — и потом, ведь это он первый рассказал Сюнскэ о гигантских масштабах надвигающегося бедствия. А когда на работе все презирали Сюнскэ, подтрунивали и даже издевались над ним, это он, зав научным отделом, щедро снабжал его всеми необходимыми материалами…
— Но я и не думал опускать руки. Я заранее знал: мой проект обречен — и все-таки подал его, чтобы было потом чем козырять.
Допив водку и заказав официанту хайболл, Сюнскэ продолжал:
— Ведь вы помните, я подал его прямо начальнику департамента. Обошел своего зава. Иначе было нельзя: пока проект гулял бы по инстанциям, низкорослый бамбук успел бы дать семена. Ну а начальнику департамента лень было с ним возиться, и он вызвал моего шефа. Шеф, ясное дело, полез в бутылку: как это подчиненный действует через его голову? Меня стали обвинять в прожектерстве, намекали даже, что я одержимый. Я понял — тут ничего не поделаешь. И сделал «налево кругом».
— Да, твой шеф тогда готов был тебя в порошок Стереть. А у меня было тяжело на душе — втравил тебя в эту историю, а расплачиваться пришлось тебе.
— Ну ничего. Ведь крысы и в самом деле расплодились. Пусть мы тогда потеряли на этой истории два очка, зато сейчас — четыре очка в нашу пользу, а то и все шесть. Так что вы из-за меня не расстраивайтесь. Ведь, в конечном счете, я выиграл. А представьте себе, что получилось бы, вздумай я тогда протестовать, настаивать? Каково пришлось бы теперь начальству, завалившему мой проект? Положение было бы просто отчаянное. Меня бы люто возненавидели. Да я бы и сам влепил себе единицу за такое идиотство.
— Значит, поэтому ты и молчал?
— Да. Я решил: при минимальной затрате сил добьюсь максимального эффекта. Иными словами, применю тактику «минимакс».
— «Минимакс»?! Ты сам придумал это слово?
Собеседник отвлекся от темы. Видно, в нем проснулся ученый. Сюнскэ поспешно предпринял обходный маневр — не признаваться же, что термин этот он позаимствовал из вычислительной техники. Остановив проходившего мимо официанта, он потребовал заменить хайболл: тот, что им подали, — жидкий и пресный, как спитой чай. Маневр удался. Ученый оставил свои этимологические изыскания. Но теперь Сюнскэ пришлось еще хуже. Ученый был под хмельком и коснулся его больного места:
— Да! Удачное это словечко — «минимакс». Максимальный эффект при минимальной затрате энергии. Иными словами, молчание — золото. Так ведь?
Он сделал короткую передышку и снова принялся за Сюнскэ.
— Нет, послушай. А все-таки ты взял неверную линию. Раз уж ты выбрал тактику «минимакс», значит, должен был до конца оставаться сторонним наблюдателем. Даже когда разразился скандал. Ведь как ты теперь ни старайся, каждому ясно — справиться с бедствием невозможно. Стало быть, это как раз обратный случай — при максимальной затрате энергии коэффициент полезного действия равен нулю. Глупей не придумаешь. А скажи, ты учел, что начальство, основательно погорев на этом деле, постарается всю ответственность переложить на тебя?
— Я все учел. Но надо же как-то убить время. А то — скучища.
— Что?!
Ученого словно громом поразило. Он глядел на Сюнскэ сквозь очки расширенными глазами. Глядел пристально и пытливо. Сюнскэ сразу же пожалел о своих словах. Ведь человек этот явно к нему расположен. А к тому же очень умен и проницателен. Эх, не надо было так резко! И Сюнскэ поспешно добавил:
— Ну да, скука смертная. Что говорить, я службист и при случае вовсе не прочь обскакать других. Потому-то и выбрал тактику «минимакс». А в историю с крысами я ввязался, чтоб побороть свою лень. Едва ли это был голос совести. Ну, а в случае провала мне лично ничто не грозит. Вы же сами сказали — каждому ясно, что справиться с бедствием все равно невозможно.
Заведующий научным отделом слушал Сюнскэ внимательно, — видно было, что он обдумывает каждое его слово. После истории с проектом Сюнскэ долгое время считал его типичным ученым, человеком не от мира сего и сейчас слегка устыдился опрометчивости своих суждений. Да, такого туманными словесами не убедишь. Что бы ему сказать, если он станет и дальше расспрашивать? Ведь стихийное бедствие — не случайность. Сто двадцать лет оно назревало неотвратимо, и в конце концов темная подспудная сила должна была вырваться наружу, как и всякое проявление жизни. Когда Сюнскэ впервые узнал от ученого, что цветение бамбука приведет к нашествию крыс, он был потрясен точностью этого прогноза. Огромное нервное возбуждение охватило его… Осенью, бродя по лесам, он испытывал странное наслаждение при виде того, как неизвестные члены уравнения облекаются в плоть. Бороться с полчищами крыс! Без сна и отдыха, пока не свалишься от усталости, — вот это да! А интересно, успокоится этот человек, если признаться ему, что его, Сюнскэ, толкал на борьбу просто азарт — совсем как мальчишку, играющего в войну, или же шахматиста, разыгрывающего сложную партию. А может, приличней сказать по-другому — надоела, мол, канцелярская рутина, захотелось по-настоящему испытать свои силы в схватке с многоголовым чудовищем…
— Одного не пойму, — отчего ты не хочешь быть со мной откровенным? — проговорил наконец ученый и задумчиво улыбнулся, словно бы примирившись с тем, что ему так и не узнать правды. — Что ж, я допускаю, что тобою руководила не только любовь к человечеству. Должно быть, и скука сыграла в этом какую-то роль… Есть тут и элемент карьеризма, но все-таки…
Он помолчал, удрученно вздохнул и докончил:
— Странный ты человек. Непротивленцем тебя не назовешь. Подвижником — тоже… Ты ведь все рассчитал, все взвесил. Не пойму я тебя. Какой-то ты скользкий. А вместе с тем — удивительно чистый. Вот и попробуй тебя раскусить!
Ученый замолчал — решил, наверно, что им так ни до чего и не договориться. Горько усмехнувшись, он потянулся с бокалом к Сюнскэ. Они чокнулись. Потягивая холодное виски, Сюнскэ думал: а ведь, пожалуй, я смог бы его полюбить… Хорошо бы поговорить с ним по душам. Только когда-нибудь, потом, в спокойной обстановке. После того, как кончится эта баталия с крысами…
IV
Как-то вечером, возвращаясь с работы, Сюнскэ шел по мосту через реку, разделявшую город на две части. Случайно глянул вниз — и остановился как вкопанный. Топкие берега кишмя кишели крысами. Сюда выбрасывали объедки из соседних кафе и ресторанов, груды мусора почернели и шевелились — казалось, что смотришь на муравейник. Расталкивая друг друга, в отбросах рылись крысы — огромные и совсем крошечные, тощие и раскормленные, как здоровенные кошки. Жирные — это, должно быть, крысиная знать, постоянные обитатели ресторанных задворков, а худосочные — пришлые, те, что проникли в город по сточным трубам, прибежали с полей и из лесов, гонимые голодом. Крыс была несметная сила. Эти твари вели себя, как расшалившиеся школьники на переменке, — толкались, шмыгали взад и вперед, попискивали и жрали, жрали без устали. На мосту собралась толпа любопытных, но крыс не смущало присутствие людей. Когда Сюнскэ перешел мост и зашагал по тротуару, ему показалось — под асфальтом дышит, сопит и чавкает многомиллионная армия темного царства.
Неделю тому назад за поимку каждой крысы была объявлена премия в десять иен. Началось развернутое наступление — приказ был передан по радио, о нем кричали газеты, во всех городах и деревнях трех префектур были расклеены плакаты и воззвания. В пострадавших районах мобилизовали всех школьников. Снарядившись ведрами с отравленными лепешками, дети развернутым строем шагали по дорогам, пересекали поля, прочесывали рощи, взбирались на пригорки. Грузовики подбрасывали все новые и новые подкрепления. Приманку раскладывали перед крысиными норами. Препарат «1080» действовал безотказно: к утру повсюду валялись серые трупики. Ничтожное количество этого сильнейшего яда мгновенно парализует нервную систему крыс. Не успев спрятаться, они околевали на месте.
Соблазненные премией, в атаку на крыс включились и горожане. Люди устраивали драки из-за капканов-«тысячеловок». Их ставили у всех щелей и дыр, у выходов сточных канав, в амбарах. Пойманных крыс сносили в полицейские участки и в сельские управы. По нескольку раз в день префектура посылала за пленницами грузовики, и их доставляли в отдел Сюнскэ, где они на короткий срок вновь обретали кажущуюся свободу. Отсюда ящики с крысами рассылались в университеты, больницы, научные институты, на эпидемиологические станции. Вредители становились подопытным материалом для изучения законов наследственности, причин нарушения ориентации, различных реакций крови.
Однако это благополучие длилось всего четыре дня. Лаборатории, еще недавно слезно молившие прислать им побольше крыс, теперь взвыли — все виварии были забиты до отказа. Когда их сотрудникам предлагали по телефону новую партию, они только орали в ответ или просто швыряли трубку. Сюнскэ пришлось решать эту проблему самому. На заднем дворе управления он обнаружил огромный бетонный чан для мусора. В этот-то чан и стали сбрасывать крыс; их заливали бензином и поджигали. Даже издали был виден высокий столб пламени. Дикий, душераздирающий визг проникал во все уголки здания. Иногда какая-нибудь крыса в отчаянном предсмертном порыве выскакивала из чана и мчалась через двор, охваченная огнем, но, не пробежав и нескольких метров, падала мертвая. Если ветер дул в сторону дома, во все комнаты проникал мерзкий удушливый смрад. Из открытых окон на Сюнскэ изливались потоки брани, а он, как ни в чем не бывало, стоял у бетонного чана, скрестив руки на груди, и бесстрастно следил за ходом массовой казни. Сперва сослуживцы ему помогали, — из чистого любопытства, — но крысам не видно было конца, и всем надоело возиться с этой пакостью, так что Сюнскэ пришлось в одиночку убирать огромные кучи обуглившихся крысиных трупов. Иногда появлялся заведующий научно-исследовательским отделом, подходил к чану. Видя, что Сюнскэ как зачарованный глядит на бушующее пламя, он говорил:
— Малый Освенцим…
— Н-да… Хоть это и крысы, но уж очень их много. Невольно чувствуешь себя убийцей, — отвечал Сюнскэ и зажимал нос, не в силах вынести омерзительной вони.
Однако на самом деле он испытывал в глубине души какое-то странное удовлетворение. Должно быть, от сознания власти над жизнью и смертью этой огромной серой армии. Впрочем, есть вещи, о которых не принято говорить вслух. Если их втиснуть в точные рамки слов, они производят по меньшей мере нелепое впечатление. И Сюнскэ молчал…
Каждый день люди, ласки, кошки и ястребы устремлялись в атаку, но нигде — ни в деревне, ни в городе — крысиная сила не убывала. Обглоданные деревья, облысевшие поля, изгрызенные стены амбаров… В поисках пищи крысы все больше и больше наглели. В управлении целый день надрывались телефоны. Каждый звонок приносил какую-нибудь ужасную весть: за одну ночь крысы сожрали соломенную крышу на домике углежога, они насмерть загрызли ребенка, заснувшего на гумне, — когда за ним пришли, из его разодранного горла один за другим выскочили три окровавленных серых убийцы. Сюнскэ понимал, что началась борьба не на жизнь, а на смерть. В городе крысы заняли все ходы канализационной сети. От капканов и яда прок был только в первые дни. Крыс выручило тончайшее обоняние — они научились распознавать опасность. Потери серой армии всё сокращались. Число погибших и взятых в плен стремительно падало. И каждый вечер с глинистых берегов реки доносился истошный визг, похожий на смех сумасшедшего. Заслышав его, люди немели от ужаса.
И все-таки власти упорно призывали население включиться в «охоту на крыс». Через каждые три-четыре дня выходили экстренные выпуски газет. На стенах домов расклеивались плакаты, предостерегавшие от грозной опасности. Атмосфера накалялась все больше и больше. Поползли тревожные слухи, заговорили об эпидемии. Втайне Сюнскэ давно опасался этих слухов. Когда же в газетах появилось сообщение о пострадавшем домике углежога и съеденном крысами ребенке, началась настоящая паника. Над городом замаячили страшные призраки сыпняка и холеры. Понапрасну старалась пресса, понапрасну день и ночь надрывалось радио, разоблачая ложные слухи. Паника продолжалась. Чтобы хоть как-нибудь успокоить население, санитарный отдел префектуры скрепя сердце пошел на крайние меры: было отдано распоряжение опрыскать дома ДДТ и сделать всем прививки. Но это только ухудшило дело: люди решили, что если уж до такого дошло, — значит, и впрямь началась эпидемия. В амбулатории хлынули толпы народа — сюда шли с ангиной, гриппом, а то и просто с головной болью. Врачи проклинали санитарный отдел за кретинизм, а пациенты
Зацвела вишня. Мягкий весенний ветерок плыл над разубранными садами. А по улицам расползался мертвящий ужас. В души людей заглядывали ледяные глаза средневековья. В конторах и банках, в магазинах и школах, на рынках и остановках знакомые и незнакомые недоверчиво всматривались друг в друга, будто ища тайный смысл в каждом слове случайного встречного, в каждом его взгляде. Так стихийное бедствие стало фактором психологическим, а сдвиг в психологический фактор не замедлил сказаться в политической жизни города.
Первыми подняли шум кандидаты в собрание префектуры от прогрессивных партий, незадолго до этого провалившиеся на выборах. Едва по городу поползли слухи об эпидемии, как они разом встрепенулись и ринулись в бой. Им важно было одно — лишить избирателей последних остатков душевного равновесия. Они кричали о неправильных методах руководства, о коррупции в государственном аппарате, вытаскивали на свет давно позабытые грязные делишки, громогласно возмущались новым зданием префектуры, этим образчиком оголтелого модернизма. Один из них, неизвестно откуда, пронюхал о темных махинациях, совершающихся в этом светлом, сверкающем стеклом ультрасовременном здании. Горя желанием разоблачить их, он явился к Сюнскэ домой, чтоб поподробнее разузнать, как начальство зарезало его проект. Сюнскэ очень коротко рассказал ему о проекте, объяснил связь между цветением бамбука и крысами. Тот мигом смекнул, что тут можно нажить политический капиталец, и бурно обрадовался. В тот же день, выступая на митинге, он поведал согражданам об этой истории и торжественно заключил: «Вот как была убита единственная живая совесть в городе». Сюнскэ, украдкой пробравшийся в зал, даже на стуле заерзал. А ораторы, брызгая слюной, провозглашали его неким новым пророком, совестью города, героем, которого из зависти затирают мелкие людишки.
Митинговали до одури. На перекрестках улиц, в зданиях школ. И с каждым днем обличительные речи становились все хлеще. Люди, охваченные паникой, охотно участвовали в любом сборище, какая бы партия его ни устраивала, какие бы речи там ни звучали. Поначалу ораторы ограничивались колкостями по адресу префектуры, но потом осмелели и стали требовать отставки самого губернатора. На стенах домов, на фонарных столбах, на заборах запестрели плакаты с именами новоявленных кандидатов на этот пост. Энергичные требования подкреплялись жирными восклицательными знаками. Даже ночью, когда обессиленный город засыпал, на перекрестках громко звучали юные звонкие голоса, призывавшие к революции. Вместе с крысами и холерными вибрионами эти крики вторгались в сон измученных людей.
Как-то раз, поздним вечером, когда Сюнскэ шел на радиостанцию, мимо него промчался парень на мотороллере. Он выкрикивал какие-то лозунги, его сильный молодой голос многократным эхом катился по опустевшим улицам. Этот голос преследовал Сюнскэ всю дорогу, поднялся вслед за ним по лестнице и сквозь толстые стены ворвался в тишину студии. Он мешал ему, этот голос, не давая сосредоточиться. А ведь Сюнскэ пригласили сюда, чтоб записать на пленку беседу об ужасном ущербе, причиняемом крысами.
Возмущение по адресу префектуры, бессильной справиться с бедствием, дошло до предела, и вот тут-то Сюнскэ, неожиданно для себя, вдруг вырос в собственных глазах. В этот день он вернулся из близлежащей деревни, куда отвозил крысиный яд, и потому пришел на работу позднее обычного. Как раз в это время от торговцев животными прибыла новая партия ласок, и служащие суетились вокруг машин, сгружая клетки. Тупоголовое начальство все еще возлагало большие надежды на этих резвых зверьков, и их продолжали закупать, насколько позволял бюджет. Конечно, ласка — исконный враг крыс, а от ядов нет никакого толку; крысы или совсем не притрагиваются к отравленным приманкам, или у них вырабатывается иммунитет, и тогда приходится без конца увеличивать дозу. А впрочем, много ли проку от ласок, если крысы заполонили десятки тысяч гектаров?! Сюнскэ вовсе не разделял оптимизма своего шефа. Но против начальства не пойдешь; что там ни говори, а шеф возглавляет комиссию по борьбе с крысами, хотя фактически всей работой руководит не он, а Сюнскэ. Подумать только — ведь когда-то Сюнскэ сам повел его в виварий, и вот теперь мысль об этом свирепом и ловком зверьке крепко засела в плешивой голове шефа.
…Сюнскэ рассеянно скользнул взглядом по ящикам с животными и чуть не вскрикнул от удивления. Он приказал рабочему поставить один из ящиков на пол и тут же внимательно осмотрел ласку. Так и есть! На ухе зверька было клеймо. Бросился ко второму ящику, к третьему ящику — то же самое. Помчался в отдел снабжения, схватил накладные. Они были густо испещрены подписями. Проверил даты, и все стало ясно.
Накладные были выданы, когда он ездил в командировку. Завизировал их заведующий отделом лесоводства. Подписи Сюнскэ ни на одной из них не было.
Молча вернул он все документы служащему отдела снабжения и уныло побрел к себе. Ему повезло, по дороге он столкнулся со своим шефом — тот как раз выходил из уборной. Словно бы невзначай, Сюнскэ зашагал рядом с ним. Попробовал закинуть удочку:
— Я слышал, вы были недавно в ресторане с поставщиком ласок, ну, с этим самым — «Звери Нода»?
Шеф клюнул неожиданно легко:
— Да, мы с ним обсудили кое-какие личные дела.
— Щедрый он человек, господин Нода, широкая натура. Правда, иной раз действует несколько легкомысленно…
Шеф, кажется, и не заметил, как в глаз ему вонзился крючок.
— Может быть, может быть, но, в общем, он славный.
— Не знаю, не уверен. Люди с такой широкой натурой иногда бывают опасны.
Шеф замедлил шаги, исподлобья взглянул на Сюнскэ. Ох, до чего тошнотворный от него запах! Сюнскэ быстро отвернулся и тут же нанес последний удар:
— Прошу вас впредь прекратить всякие операции с этим человеком. Иначе я буду вынужден возбудить против него судебное дело. Он занимается браконьерством: ловит выпущенных нами ласок и нам же их продает — наглость какая! Полагаю, что, когда вы беседовали с ним в ресторане, вы ведь не могли не заметить, что он за фрукт.
Шеф явно растерялся. Потом лицо его выразило недоумение. Сюнскэ усмехнулся. «Сейчас прикинется дурачком», — подумал он и поспешно добавил:
— Неудачно это вышло, что я как раз был в командировке. Вы ведь только в прошлом году пришли к нам в отдел, вот вас и провели. Я просмотрел накладные в отделе снабжения. Ласки проданы нам по цене, в три раза выше рыночной. Этот Нода — нахал известный.
Сюнскэ искоса глянул на шефа. Исход битвы решился неправдоподобно быстро. Шеф с самого начала клюнул на приманку — признал, что Нода угощал его в ресторане. Теперь уж ему не отвертеться. Этот мошенник, хорошенько нагревший руки на строительстве нового здания, признанный дока по части всяких темных дел, наконец-то попался в ловушку. И Сюнскэ почувствовал удовлетворение, будто облил бензином очередную партию крыс.
— Да, но… как ты… об этом проведал? — едва слышно выдохнул шеф, выходя из шока. Он облизывал пересохшие губы. Если нанести ему еще хоть один удар, он, чего доброго, примется мстить. И Сюнскэ стал объяснять ему вкрадчивым тоном:
— А я отдал распоряжение — перед тем как выпускать ласок, ставить каждой на ухо клеймо. Только вопрос, все ли служители вивария его выполняют. Им и так хватает хлопот. Хорошо еще, если они не подкуплены «Зверями Нода». Вы же знаете — социалисты и коммунисты подняли кампанию против губернатора, требуют его отставки. Так что сейчас нужна осторожность — можно сорваться на пустяке.
Шеф решил было обороняться, даже рот открыл, но потом покачал головой и ничего не сказал. Впрочем, он быстро оправился от испуга, и когда они входили в отдел, во рту у него, как обычно, торчала зубочистка. Немного погодя Сюнскэ принес жалобы и накладные. Шеф сделал ему знак наклониться поближе.
— На сегодняшний вечер я тебя ангажирую. Приходи в ресторан «Цутая», на Кавабата-мати. Знаешь, да? Часиков этак в шесть.
Сюнскэ одолевали сомнения — не слишком ли резко он говорил с шефом. Он уже собрался было изменить тактику, и вдруг это приглашение. Победа по всей линии! Он не сумел скрыть своей радости… Здорово! Десять баллов!
Стоя навытяжку перед шефом, Сюнскэ смотрел вниз на его плешивую голову. Тот, явно чувствуя его взгляд, сидел неподвижно и дал ему вволю налюбоваться собой. Глядя на его темя, Сюнскэ вдруг ощутил под редеющими волосами толстые своды черепа, и ему захотелось пройтись по ним пальцами. Потом он представил себе, как захрустят кости, если стукнуть тяжелым тупым предметом по розовой глянцевитой макушке. Словно чуя опасность, шеф не поднимал глаз и делал вид, будто просматривает накладные.
Ресторан «Цутая» издавна пользуется дурной репутацией. Впрочем, на сей раз Сюнскэ ожидал здесь довольно странный сюрприз. Они с шефом сидели в отдельном кабинете, окнами на реку, пили сакэ, закусывали разговорами на житейские темы, и каждый потихоньку нащупывал камень за пазухой. Вдруг дверь отворилась. На пороге стояли начальник департамента и молодая служанка. Сюнскэ онемел от удивления — что это значит, для чего начальник явился в злачное место, где заключаются всякие грязные сделки?
Усевшись за столик, начальник департамента сразу же принялся объяснять Сюнскэ цель своего прихода.
— Я давно искал случая встретиться с вами, принести вам свои извинения, — начал он. И тут же покаялся, что допустил промах, не ознакомившись в свое время с проектом Сюнскэ. — Все это по моей оплошности. Правда, нельзя было осуществить ваш проект целиком: воспротивились бы помещики. И все-таки, отнесись я к нему повнимательней, удалось бы заранее принять меры. Помните старую поговорку: «Час прозеваешь, в год не наверстаешь»? Не скрою, мне теперь стыдно.
«Все-таки он человек чистоплотный, — подумал Сюнскэ. — Ведь основная вина, собственно говоря, падает на прежнего зава. Это он положил проект под сукно. А начальник департамента, передавая ему проект, видимо, просто хотел восстановить служебную субординацию, которую неосторожно нарушил Сюнскэ. Но сейчас он об этом даже не заикнулся. Взял всю ответственность на себя».
— Ведь я и представить себе не мог, какое ужасное бедствие нам грозит. Все считают, что крысы развелись ни с того ни с сего. Так, непредвиденная беда. Как говорится, гром среди ясного неба. Признаться, я поначалу и сам был того же мнения. А теперь вот вынужден расписаться в собственной несостоятельности.
Тут начальник департамента усмехнулся и обтер лицо нагретым полотенцем. Потом передал Сюнскэ свою чашку, велев служанке налить ему сакэ. С появлением начальства зав совершенно выключился из разговора и теперь вместе со служанкой пробовал по очереди все закуски, запивая их сакэ. Так что Сюнскэ пришлось принять огонь на себя. Впрочем, хотя они встретились впервые, беседа шла свободно и оживленно. Начальник департамента был очень любезен и откровенен. Усердно расспрашивал о повадках крыс и о свойствах крысиных ядов. Беседа сопровождалась обильными возлияниями. Естественно, речь зашла и о нападках оппозиционных партий на губернатора. Когда поползли слухи об эпидемии, Сюнскэ неожиданно для себя сделался как бы знаменем оппозиции — на всех перекрестках ораторы без конца повторяли его имя, и вскоре оно стало известно каждому жителю этого провинциального городка. На работе Сюнскэ теперь приходилось трудно. Правда, никто не решался напасть на него в открытую, — что там ни говори, а за ним стояла большая сила, — но сослуживцы посматривали на него с явной завистью, а шеф — с молчаливой неприязнью. Начальнику департамента это было отлично известно. И сейчас он старательно обходил острые углы.
Чтобы помочь ему разобраться в сути дела, Сюнскэ рассказал об одном опыте, проведенном прошлой зимою в лесу: научно-исследовательский отдел отгородил щитами из оцинкованного железа участок в десять соток. Еще до снега на этом участке перебили всех крыс, разрушили норы, скосили траву. Когда снегу нападало много, щиты были убраны. Прошло несколько месяцев, наступила весна, снег растаял. И что ж оказалось? Окрестный лес почти целиком погиб, и только на опытном участке деревья не пострадали.
— А все потому, что под снегом крысы стараются не отдаляться от своих нор. Вот они и обгрызают кору лишь на ближайших деревьях. Ведь на подопытном участке разобрали ограду, и все-таки крысы туда не проникли. Стало быть, лес пострадал еще в зимние месяцы. Весною мы начали истреблять крыс, но было уже поздно, теперь беде не поможешь. Конечно, мы не должны опускать из-за этого руки. Крысы осатанели от голода, и нам надо быть начеку.
Пока он рассказывал, начальник департамента достал из кармана трубку, великолепный «дэнхилл» с волнистым рисунком. Он слушал Сюнскэ, а сам усердно полировал чашечку и черенок кусочком замши. Должно быть, привычка. Наведя блеск, он поднес трубку к свету и долго любовался ею. Сюнскэ почувствовал в нем эстета. Потом он достал из другого кармана сафьяновый кисет и медленно, словно священнодействуя, принялся набивать трубку. Сюнскэ наблюдал за ним с любопытством. Заметив, что собеседник умолк, начальник метнул на него быстрый взгляд и приказал служанке наполнить сакэ его пустую чашку.
— Простите. Для меня трубка как леденец для ребенка. Увлекусь — обо всем позабуду… — сказал он, слегка покраснев.
Сюнскэ вежливо улыбнулся и, чтобы сгладить неловкость, стал потягивать сакэ. Когда он допил, начальник заговорил уже другим, деловым тоном:
— Кстати, вам не кажется, что этот крысиный ажиотаж уже перешел все границы? Мне бы хотелось знать, что об этом говорят.
— Да как вам сказать. Вот на днях мы мобилизовали школьников. Разумеется, вам это известно. Газеты писали, что особенно действенным оказался препарат «1080». И снимки поместили. Стало быть, население знает, что мы не сидим сложа руки.
Начальник департамента раскурил трубку и удовлетворенно кивнул.
— Да, это вышло удачно. Как же, помню, были в газетах такие снимки — ведра, доверху набитые дохлыми крысами. Это произвело сенсацию.
— Может, еще раз попробовать? Мне эти снимки тоже очень понравились. Лихо, ничего не скажешь! Можно и несколько раз повторить, дело несложное, — вдруг вставил зав, до тех пор мирно сплетничавший со служанкой о знакомых гейшах. Казалось, начальник департамента пропустил его реплику мимо ушей. Он затянулся, выпятил губы, выпустил ровное колечко дыма, легонько ткнул себя пальцем в щеку и только тогда сказал:
— Да нет, зачем же несколько раз. Повторим еще разок, и хватит.
Поделиться книгой: