Помоги проекту - поделись книгой:
«Граждане и гражданки… Сложная и опасная ситуация заставляет правительство принять чрезвычайные меры. Дальнейший прогресс невозможен. С первого января с 12 часов пополудни наш санаторий, вместе с иными развитыми странами, переходит к ответственному существованию. Я провозглашаю первые принудительные меры: закрытие ядерных электростанций, повышение цен на бензин и строгое лимитирование его продажи, запрещение циркуляции личных автомобилей в следующих городах… Изъятие из продажи и запрет производства всех detergents[120] и аэрозолей… Полное закрытие следующих химических мультинациональных концернов — «Сантоз», «Юнион Карбайд»…»
Администрация, объявившая о снятии лозунгов progress и prosperity, столкнется с общенациональными бунтами размером в несколько французских революций одновременно. (Вполне возможно представить, что среди аргументов в защиту прежнего образа жизни народные ораторы станут говорить о праве People на красивое самоубийство и защищать философию «после нас хоть потоп».) А после периода бунтов и анархии неудивительно будет обнаружить на улицах европейских городов «мужчин в ЗЕЛЕНЫХ униформах, в железом подбитых сапогах и с дубинками в руках» и банды юношей «в рубашках ЗЕЛЕНОГО цвета», линчующих идеальных людей нашего времени — бизнесменов, не только владельцев химических концернов, но и всю расу бизнесменов, Бернаров Тапи. И People, как всегда верные своей природе, будут аплодировать зеленым униформам и рубашкам. Прогресс весело продолжается. Невзирая на серии катастроф. В мрачной тональности Апокалипсиса повествовал на «Радио-франс интернасьёналь» о Чернобыле советский академик:
«Одичали лошади, сбились в табуны… Одичали собаки, сбились в стаи… Была суровая зима, и большие собаки пожрали маленьких, образовалась порода больших собак. Охотников нет, и вот развелось много птиц, появились лисицы, много лисиц… Пшеница и вообще злаковые остались неубранными, потому развелось много мышей. Все одичало, звери и растения живут без человека… На деревьях появились странно крупные листья…»
Неизвестно, появились ли чудовищно большие акулы в водах вокруг атолла Мурароа[121] или, напротив, исчезли все морские животные, ясно, что верить заверениям администраций о том, что стандарты безопасности всегда соблюдены, сегодня невозможно. На испытаниях первых ядерных бомб в штате Невада противоядерная защита сводилась к тому, что солдат просили надеть в момент взрыва темные очки. Народы нуждаются все в большем количестве электроэнергии для нужд народов, администрация поощряет их желания, и преступное сотрудничество будет продолжаться до тех пор, пока не погибнет большой город, предпочтительнее столица санаторного государства. Только тогда, может быть, остановят и запретят ядерные электростанции. Следуя санаторной моде, и несанаторные страны мечтают с упоением о ядерной электроэнергии и о ядерном оружии. «Атомный клуб» опасно пополняется. Вероятнее всего, PAIX ATOMIQUE будет однажды взорван людьми с несанаторной логикой.
Беспринципно призывая слаборазвитые страны сделаться развитыми, правительства и media санаториев призывают их, в сущности, присоединиться к санаторной агрессии против природы. (Не имея в условиях PAIX ATOMIQUE возможности агрессировать соседей, европеянин направил свою агрессивность против Природы.) По сути дела, призывы к развитию «третьего мира» есть подстрекательство к смерти планеты. Развитие слаборазвитых сегодня стран будет означать (плюс к уже критической pollution) такую нагрузку на землю, моря и атмосферу, что процесс смертельной агонии займет не десятилетия, но годы. Единственная надежда, что неразвитые страны не сумеют развиться. Казалось бы, должно быть понятно, что если писать десятилетиями в бассейн с несменяемой водой, то в конце концов в бассейне окажется не вода, но тухлая моча, каким бы большим он ни казался. Бездумная пропаганда prosperity и progress должна быть запрещена, но она поощряется и все усиливается. Построив свое процветание на эксплуатации планеты, санаторное человечество предпочитает не думать о последствиях этой эксплуатации. Но человек создает, уничтожая Природу. Создать Природу он не в силах.
Эра процветания уже кончилась, пусть об этом и не объявлено администрациями, политические же партии ведут себя так, как будто prosperity явилось к человечеству навечно. Две крупнейшие партии французского санатория (называющие себя оппозиционными): Фронт насьеналь и компартия — всего лишь предлагают изменить сам принцип распределения продуктов prosperity. Фронт насьеналь предлагает исключить из списков подлежащих получению доли национальной прибыли группу эмигрантов — около четырех миллионов человек. Компартия предлагает уравнять долю каждого гражданина за счет самой богатой группы населения. Крайне левые группировки до сих пор предлагают правление пролетариата (в форме диктатуры его), забывая, что санаторий
Вне сферы дележа продуктов prosperity «оппозиционные» партии еще менее радикальны. И Фронт насьеналь, и компартия желают перераспределения прибыли внутри общества, а вовсе не уничтожения санаторного режима. Фронт насьеналь энергичнее и современнее компартии (Фронт насьеналь, например, пусть и в форме, не импонирующей старым администраторам, заботит проблема демографии и перемещения чужих People в Европу), его структура моложе. Лидеры FN хотели бы, очевидно, вообще устранить администраторов
Время игр
Распространено мнение, что европейская цивилизация исповедует культ молодости. Действительно, приобщение вначале высшего класса (к примеру, во Франции Сент-Экзюпери был одним из первых энтузиастов гимнастики, культуризма и загара), а затем и миддл-класса к спорту; к развлечениям на воздухе (велосипед, плавание, теннис) изменило постепенно привычные имиджи возрастов. Позднее прогресс медицины (диета и пластические операции) еще более расширил возможности. Сегодня возможно сохранить, если есть желание, young look[124] далеко за пределы молодости. Определенное, пусть и незначительное, количество мужчин и женщин и после пятидесяти лет выглядит в наши дни спортивно и ловко. Плейбой Джон Долореан, в момент ареста (за нелегальную торговлю кокаином) пятидесятивосьмилетний, сумел сохранить look сорокалетнего мужчины. Мик Джаггер и Джонни Холидей[125] к пятидесяти сохранили подростковый шарм. (Все они, разумеется, «идеальные больные» санаторной цивилизации. People, как обычно, далеко отстают от идеальных больных и, поглощая радостно холестерин и алкоголь, старятся много быстрее.) Внимательно присмотревшись к идеалам санаторной молодости, можно, однако, понять, что санаторная цивилизация исповедует не культ молодого мужчины — атлета и солдата (его исповедовала Древняя Греция и, как нам известно из картин, статуй и фильмов, — НАЦИЗМ), но культ подростка. Ибо санаторная цивилизация боится мужчины.
«Настоящий мужчина», протагонист современных фильмов и романов, всегда туго связан объясняющими условиями и обстоятельствами. Он либо полицейский, выполняющий свой долг охраны санатория, и таким образом его masculinity[126] — служебная. Либо он оказывается в экстраординарных условиях катастрофы, и тогда masculinity обоснована чрезвычайными обстоятельствами. Но употребление masculinity в нормальной ежедневной реальности санатория нежелательно. (При всех, казалось бы, расхождениях партий между собой, как дружно наваливаются администраторы всех направлений на Ле Пена или Джесси Джаксона, вдруг употребляющих всего лишь «мужской», неочищенный, несанаторный язык![127])
Враждебную нелюбовь к солдату проявило поколение молодых людей 60-х годов, эпохи хиппи-волнений, проявляют сегодняшняя молодежь и (что поразительно) администрации санаториев! Парадоксальным образом нежелание восемнадцатилетнего Шарло служить в армии даже двенадцать месяцев, его отвращение к армии сходны с презрительным отношением к ней же администрации. Лишившейся престижа и внимания в результате изобретения водородной бомбы и затем нейтронной бомбы армии есть место на парадах по случаю национального праздника раз в год, психологически же общество давно отодвинуло ее на задний план сознания как нечто раздражающее и неприятное.
Пожарники и «Médecins du Monde»[128] — популярны. Армия непопулярна.
Солдат не нужен санаторному обществу. Функции же обслуживания орудия extermination прекрасно могут быть выполнены небольшим количеством профессионалов. Солдатами их называют по традиции, но они не есть солдаты, они — exterminators.[129]
Армия презираема в санаториях и People, и администрацией, и редкие паблисити на теле и в прессе, преследующие цель не поднять катастрофически упавший престиж, но всего лишь поддержать существование армии, имидж ее не спасут. Потому что престиж армии нужен только армии. Администрации же выгодно держать армию и полицию в нелюбимых сыновьях. Боясь этих в высшей степени мужественных институций, боясь мужской силы, администрация все же нуждается в них для охраны порядка и мелких военных предприятий вне санаторных пределов. Боязнь, нелюбовь и недоверие к армии и полиции в демократических санаториях объясняются вовсе не отвращением демократий к насилию и аппаратам насилия, но тем, что демократическое государство не есть государство полицейское, оно государство санаторное. Оно функционирует при помощи методов мягкого насилия — то есть соблазна. Власть администрации в санатории опирается не на армию, но покоится на садомазохистских сложных отношениях с People. He нуждаясь в армии сегодня же, немедленно, администраторы не могут сдержать своего презрения к непрактичному сектору общества, они лишь терпят армию. Нет, разумеется, отмирания армии как институции никогда не произойдет, она понадобится в недалеком будущем для координации отношений со слаборазвитыми странами — новым врагом. Великобритания уже испытала такой новый тип столкновения с Аргентиной в Фолклендской войне. Но сегодня армия не нужна и спрятана с глаз подальше.
Уже в романе Раймона Радигэ «Le Diable au corps»[130], написанном между двумя (1923) войнами, подросток соблазняет жену солдата, находящегося на фронте. Однако понадобилась еще одна война, чтобы полностью перенести внимание и симпатии общества с солдата на подростка. Стандартам санаторного гражданина полностью соответствует человек промежуточный, недомужчина. Ведь подростковый возраст, в сущности, самый эфемерный. Он длится в нормальных условиях максимум лет пять. Санаторная же цивилизация сумела продлить его до старческого возраста. Из подростков Мик Джаггер, Дэйвид Боуи[131] и следующие их моделям миллионы сразу же вступят в старческий дом.
Студенческие волнения 60-х годов послужили наивысшим выражением культа подростка. Объявив себя носителями абсолютной совести и абсолютной мудрости и абсолютной революционности («Не доверяйте никому старше Тридцати!» — был лозунг студентов), молодежные массы взбродили в Европе и Америке… и показали миру, что они есть визгливая толпа мальчиков и девочек. Возглавляемые воспитанными в лоне левых идеологий лидерами (чаще всего прошедшими школу компартии), массы движения, однако, всецело вдохновлялись стихией хиппизма. Единственное специфическое достоинство подросткового возраста заключается в том, что у подростка — «полуфабриката» человека есть впереди время, достаточное, чтобы развиться в Большого человека, если он может. У взрослого этого времени уже нет. Позер и актер согласно возрасту своему (документальные ленты Мая 1968 г. демонстрируют нам именно позеров и актеров), подросток орет и агрессивно машет руками перед женщинами и стариками (де Голль), но пасует и отступает перед мужчиной (Помпиду). Нестойкий, истеричный, колеблющийся, склонный к приливам и отливам чувств, подросток хорош в качестве шумового, бродильного, внешнего, пропагандного эффекта. Хорош на улице, во внешнем оформлении революции. Выиграть революцию подросток не может. На твердое и длительное усилие он не способен. Он способен на мгновенный и истеричный бунт.
Дабы и удержать его от мгновенного бунта и продержать как можно дольше в подростках (двадцать, тридцать и более лет!), санаторного юношу завалили игрушками.
Motards[132] посвящены исследования — квадратные километры печатного текста в прессе. Воспетый поэтически, мотоцикл назван «символом подростковой агрессивности». Безусловно, подросток агрессивен. Своей еще боязливой, порывами, шакальей агрессивностью — приливы мужества посещают его и покидают. Но против кого и чего направлена мотоагрессивность? Против шоссе? Против других мото? Против самого себя? Она есть агрессивность соблазна бессмысленной смерти, врезавшись в дерево или в автомобиль. Смерти, которая будет неважна даже статистически, будет ноль целых и столько-то тысячных в общем количестве таких же глупых смертей… В мире подростков статус, занимаемый владельцем мощной «хонды», отличается от статуса владельца скромного мотороллера «веспа». И это еще раз есть пример ложной иерархии, копирующей ложную иерархию взрослого мира, куда подросток вступит, получив образование. И будет следовать ложным возбуждениям, ложным проблемам, ложным чувствам до самой смерти. Куда бы ни приехал подросток на своем «символе агрессивности», даже со скоростью 120 километров в час, везде будет Франция или Соединенные Штаты. Макдоналд-кафе, комиссариат/офис шерифа, фабрика/завод, место employment — заранее предсказуемая скучная судьба. Авантюры не будет. Авантюра в санатории именуется crime.[133]
Автомобиль — игрушка взрослых подростков. Не столько средство передвижения, но игрушка и символ социального статуса владельца в обществе. В условиях загруженности городских улиц и окраинных дорог преимущества автомобиля сомнительны (общественный транспорт, в особенности метро, куда более эффективен и безопасен), однако авто, вырастая с 30-х годов в символ prosperity и успеха личности, так и не сошло с пьедестала. Не заняло подобающее ему место всего лишь удобного (в условиях свободных дорог) средства передвижения. «Роллс-ройс» или «феррари» — предметы восхищения не техникой, но статусом и деньгами владельца. Ну да, везущий себя на службу в стеклянном ящике Винстон Смиф везет себя на место employment, но он и играет одновременно. Помещенный под стекло, как товар в витрине, он наслаждается и социальной ролью.
Во внесанаторных пределах афганские повстанцы употребляют японские «тойоты» и мото для транспортировки оружия из Пакистана караванами, то есть по назначению. В Йемене символом prosperity и предметом гордости мужчины является не авто, но мужественный объект — автомат Калашникова.
В старых учебниках истории каждый ее большой период обыкновенно иллюстрировался гравюрами с изображениями мод эпохи: королева и король, представители аристократии обоих полов, священнослужители, воины-рыцари и крестьяне. У всех основных социальных групп были свои костюмы. Как и у населений различных географических районов. Переодевание практиковалось лишь актерами и злодеями в криминальных целях. Карнавалы служили единственной возможностью переодеться, стать не самим собой, опуститься или подняться согласно выбору костюма. То есть предыдущие эпохи, в отличие от нашей, постисторической, носили
Существует телепаблисити: группа веселых подростков в костюмах веселых цветов рыскает по городу бригадой блюстителей нравов и, встречая индивидуумов в темных одеждах (обыкновенно пожилых и некрасивых), уничтожает их. Взрывает, прикоснувшись к ним волшебным жезлом. (Идея, очевидно, заимствована из популярного американского фильма ужасов, где, насосавшись подозрительного алкоголя из бутылочки, клошары чудовищно вспухают и разрываются, забрызгав мерзкой пульпой стены.) Талантливый клип выражает определенную фундаментальную идею санаторной цивилизации, выходящую далеко за пределы желания заказавшей клип фирмы продать свои, яркие, праздничных цветов одежды. Выражает тенденцию к облегчению жизни, вышучиванию ее. Оформляя себя в детские, несерьезные цвета — красный, желтый, голубой, в непрактичные цвета праздников и уик-эндов, — санаторный человек вышучивает жизнь, превращает ее в водевиль. В водевиле послушные, хорошо организованные и веселые актеры играют в жизнь, представляя ее. Вне сомнения, одежды ярких цветов помогают им нести бремя employment, как бы перепутывая employment с leisure time. (В этой области, однако, существует множество ограничений. Неизменные костюм и галстук сдержанных цветов требуются на определенном уровне иерархии employment.) Но важнейшая функция водевильных одежд — инфантилизация сознания санаторного больного. Уже достаточно инфантилизированное отсечением важных мужских функций (больной лишен возможности употребить физическое мужество, защищая себя, — функция передана полиции; лишен свободы передвижения, неразорванная карьера от formation до retirement — привязала его к месту), сознание дополнительно инфантилизировано одеждой.
Инфантилизм вместе с афеминизацией — одни из характеристик мужчины постисторического периода. Следствие того, что солдат не участвует как живая сила в санаторной цивилизации. Сформировались подростковое мировоззрение (его лучше всего представляют прогрессивно-молодежные оптимистические журналы: «Глоб», «Актюэль», например), вынужденно подростковое поведение (пример: «Черные очки» — телепрограмма Тьерри Ардисона), подростковые одежды. Рядом с доминирующей подростковой тенденцией в моде существует карнавальная, и в ней выделяется стиль «retro», также игровой, но выражающий желание замаскировать инфантильность нашей постисторической эпохи. (Желание переодеться в костюмы прошлых эпох можно толковать как желание вернуться в историю из постистории.) Сегодня возможно выбрать себе стиль одежды согласно темпераменту, колеблясь в основном между двумя вариантами. Подчеркнуть подростковость яркими тряпочками — голубыми, а то и розовыми джинсами, белыми кроссовками, изумрудно-зеленой, красной, желтой курткой. Скрыть свою подчиненную подростковость, прикрывшись псевдомужественной (псевдо, потому что чужой) одеждой. Черной кожей (ее носили в период русской революции чекисты и позднее нацисты в Германии), костюмами и прическами в стиле чикагских гангстеров 30-х годов или голливудских звезд 50-х или 60-х, на выбор. Выглядеть комиссаром, эсэсовцем, Аль Капоне, Джеймсом Дином, или Хэмфри Богартом, или Мэрилин Монро, но не самим собой. На улицах санаторных городов, как в пьесе Жана Жэнэ «Бонны», невозможно определить, кто есть кто. Все служанки выглядят, как мадамы, и все слуги, как мсье. LOOK —
Паутина социальных мод ткется подсознательно всем организмом цивилизации (мода одежды лишь часть ее), и так же, как эпоха Сталина — Гитлера — Черчилля — Мао — Тито — де Голля дала миру френч с накладными карманами, военную фуражку, эполеты и сапоги, черчиллевский двубортный бронированный пиджак, сигару и трубку, те же силы выткали подростковые курточки нашего времени. Те же силы заставили недавно кремлевских лидеров сменить свои тяжелые темные одежды на светлые. Они же, эти силы, влияют на создание игрушечных кубиков Ле Халля, стеклянной пирамиды Лувра и детского мира Новой Парижской Оперы. У нашей эпохи не мужское, но подростковое мировоззрение.
Цифиризация существования
Ни в одну эпоху истории человечества цифры не были столь популярны. Санаторная реальность затоплена цифрами. Цифрами доказывают свое превосходство над соперниками кандидаты в президенты или в премьер-министры. Обещание все более пухлых цифр благосостояния заманивает избирателя. Ни один политический деятель не является на свой «L'heure de vérité»[135] без диаграмм и карточек с цифрами. Специальные организации ежедневно зондируют общественное мнение по самым различным вопросам. Возможно узнать общественное мнение по поводу чего угодно, например, прорытия туннеля под Ла-Маншем: сколько процентов опрошенных французов и англичан за, сколько против туннеля. (Sondages[136], да, опасны, ибо человек — подражательное животное. Многие его активности основаны на подражании.) Можно узнать, на сколько повысилась или понизилась покупательская способность за год, месяц и ежедневно. Цифры контролируют и направляют деятельность организаций. К примеру, опубликованы были цифры количества смертей на дорогах Франции в первые два месяца 1988 года, смертей на 28 процентов больше, чем за тот же период в 1987 году! Пришла в движение машина паблисити, появились на экранах теле паблисити-клипы с лозунгом: «AUTOMACHO — AUTO — BOBO!»[137],— капитаны и полковники жандармерии с указками в руках занялись объяснением, в какие дни и по каким дорогам лучше всего устремиться публике, дабы снизился процент смертности.
Нам говорят, что мы живем тотчас после информационной революции. Когда она свершилась? Точную дату взятия «Бастилии Антиинформатик» никто назвать не может. В 1978 году рапорт двух инспекторов финансов Алена Минка и Симона Нора «Информатизация общества» был опубликован, и было запущено в мир слово «телематик». И задолго до этого, еще во времена запуска в действие плана Маршалла, послевоенная, отстраивающаяся Европа опьяняла себя цифрами своего разбухающего экономического могущества, да. Но лишь с приходом в мир комбинации теле, компьютера и телефона свершившаяся революция бухгалтеров оформилась и получила символ для поклонения — серый ящик МИНИТЕЛЬ.
Следует заметить, что прибытие ящика принципиально ничего не изменило. Цифры давно уже стали средством коммуникации куда более универсальным, чем английский язык. Колонки таблиц Stock Exchange[138] одинаково эффективно читабельны и в «Уолл стрит джорнал», и в «Ле Монд». В созвездии санаторных обществ, согласно выбравших экономическое процветание одновременно целью и идеалом жизни как общества, так и отдельного индивидуума, количество производимых предметов, инвентаризация их превратились в Великую Хартию Гордости стран, организаций, семейств и индивидуумов. Лишь в цифрах выражается сегодня различие между странами Западного и Восточного блоков санаториев. Посему закономерно, что средства инвентаризации и Жрецы их сделались столь же священны и могущественны, как жрецы любой другой религии в момент ее наибольшего процветания. Самым знаменитым Главным Бухгалтером в истории человечества был, конечно, мсье Маркс. То обстоятельство, что творец последней идеологии был профессиональным экономистом, определило (в значительной степени) цифровую заселенность современности. В словаре Ларусса[139] определение капитализма дано от противного, оно как бы написано Марксом (или Жоржем Марше):
«Экономическая и социальная система, в которой наиболее важные средства производства не принадлежат рабочим, оперирующим ими».
Капитализм, безусловно, оздоровился в борьбе со своей сектой — марксизмом и, возможно, обязан ему выживанием. Победы капитализма выражаются не длинным списком покоренных городов, но выражены в цифрах. Предпочтительная форма самовыражения современных обществ санаторного типа — ПРОЦЕНТЫ. Безличная сущность процентной системы сообщает ей в глазах People объективность. На деле так же, как визуальный имидж на экране теле обязательно, во всех случаях нуждается в комментарии и зависит от комментария (если показан труп, то важна личность трупа и пр.), не может быть понят без такового, так и процентная форма выражения всегда нуждается в комментарии. Процентами возможно манипулировать с большим успехом, чем просто цифрами. Излюбленным методом простейшей, но эффективной манипуляции долгое время была в СССР система измерения
Цифирный способ характеристики действительности открывает неограниченные возможности для манипуляции настроениями масс. Всего лишь простая задержка в публикации отчета о состоянии экономики может иметь влияние на судьбу страны. Например, согласно некоторым источникам, экономика Соединенных Штатов начала выходить из кризиса до ноября 1980 года. Но цифры, иллюстрирующие подъем в экономике, были опубликованы после президентских выборов в 1980 году, и позднее вывод страны из кризиса приписали экономической политике Рейгана.
Цена кредита, то есть проценты займа, — важнейший параметр санатория. Вот как восхваляет свой кредит BNP — Парижский национальный банк (1988 г.):
«Когда вы желаете получить кредит для покупки автомобиля, стереосистемы, хозяйственного оборудования… наиболее важны: быстрая транспортировка фондов и упрощенные формальности. Эти причины объясняют появление формул кредита, предлагаемых вам на месте покупки… Но когда вы присмотритесь ближе, проценты займа окажутся намного более подняты, чем те, которые вам предлагает Ваш Банк… Возьмем пример: для покупки 60.000 фр. с 18 процентами, выплачиваемыми в пять лет, цена кредита есть 31.416,34 фр. Та же самая покупка, оплаченная с кредитом 15 процентов, стоит лишь 25.463,75 фр., или 5.772,59 фр. разницы».
Если вспомнить, что миллионы подобных текстов рассылаются банками мира ежемесячно, если вспомнить о цифровой плотности всех бумаг, которые приходится получать гражданину, то можно себе представить размеры математической паутины, опутывающей каждый санаторий и все санатории. Гражданин вынужден жертвенной мухой реагировать на все толчки, колебания и дрожания этой паутины. (Если допустить, что большинство граждан счастливо дергается вместе с паутиной в сладострастном мазохизме, то возбуждающимся паутина представляется стальной.) Гражданин, таким образом, заставлен быть частью и собственностью социального организма. Не удовлетворяясь напоминанием о себе ежегодно, Public treasure нашел способ чаще напоминать о себе гражданину: предлагается новый способ контрибуции — ежемесячный!
В почтовом ящике все больше цифр. На страницах газет все больше цифр. В витринах магазинов все больше цифр. Низкие или высокие проценты убеждают нас войти именно в эту дверь и оставить часть денег именно тут. Увеличившийся годовой доход (заполняя «декларацию доходов», гражданин вынужден подсчитать его волей-неволей) — предмет радости, чуть подпорченный печалью: контрибуция обществу будет выражаться более жирной цифрой. Наилучшая трудоспособность оплачивается наилучшим образом, следовательно, цифра годового дохода является также степенью признания обществом заслуг индивидуума, есть его рыночная стоимость.
Ежедневно появляющиеся в разделе «Биржа» в конце тележурнала цифры стоимости американского доллара, золота или колебания индекса Доу Джонса не преследуют практических целей (информация поверхностна и непрофессиональна), но вызывают в гражданине волнение чистого болельщика, дают ему чувство соучастия в обществе, социализируют индивидуума. В октябре 1987 года media насильственно кормила граждан цифрами падения Биржи до тошноты: финансовую ситуацию подавляющего большинства населения вся эта история не изменила, но воображаемые битвы, разыгравшиеся где-то в финансовых небесах, напугали-таки населения санаториев.
Как всякие жрецы, служители культа калькуляторов, компьютеров и минителей окружают свои церемонии романтической мистикой, священной тайной, сознательно и подсознательно способствуют рождению профессиональной Мифологии. Жрецы-технократы в беседах на радио и теле расхваливают достоинства ящиков с клавишами и экраном, их сверхчеловеческие способности. Их ящики уже умеют калькулировать много лучше человека, но думать еще не умеют. «Мы мечтаем о том, чтобы сделать компьютер таким же интеллигентным, как человек», — восторженно поверяет технократ свою мечту телезрителям… Заметим, что далеко не всякий человек интеллигентен. Большинство — неинтеллигентны. Однако опасность конкуренции пока не грозит даже самым слабым человеческим мозгам. Единственная «интеллигентность» компьютеров заключается на сегодняшний день в суперпамяти. Посему естественным образом ящик компьютера, заменяющий несколько комнат, наполненных пыльными бумагами, произвел фурор в архивной, секретарской и бухгалтерской профессиях. И в полицейском архивировании в первую очередь. Полицейские всегда были активными двигателями прогресса. Доступ к досье сегодня прост и прям. Набираются код, имя, фамилия и кличка, и нужное «дело» появляется на экране. Строка за строкой. Кажется, это возможно сегодня делать прямо из полицейского автобуса.
Казалось бы, пусть и радуются полицейские, архивисты, секретарши и бухгалтеры. Они многочисленны в обществе, где производство предметов и их подсчет не только абсурдным образом цель жизни каждого индивидуума, но и предмет гордости отдельных обществ и соревнования между ними. (Разве не похваляется одна страна перед другой процентами прироста Gross National Product? Разве не презираются высокомерно «неразвитые» страны?) Но нет, технологический переворот в архивно-бухгалтерской профессии предлагается всему сообществу человеческих существ едва ли не как появление Нового Света, новой религиозности, в качестве явления всемирного значения, размером с Французскую революцию. Произошла, оказывается, «Информационная Революция»! И нам говорят, что мы живем уже в «обществе информации». Возможно, в комнаты министерства финансов, к инспекторам Минку и Нора société informatique[140] явилось еще и до 1978 года, очень может быть, однако в третьем, одиннадцатом, десятом, восемнадцатом округах Парижа оно попахивает дерьмом, ибо соседствует с туалетами на лестницах (дыра с двумя «башмаками» для ног). То есть капли общества информации вкраплены в море бальзаковского и селиновского общества. А за Парижем и его пригородами начинаются поля, где крестьяне живут еще в société Авеля и Каина, куда вкраплены электричество, телеантенны и гормональные средства для быстрейшего производства мяса. Упоение современностью и прогрессом, разумеется, всегда толкало человечество к абсурдным крайним умозаключениям, еще лет двадцать назад социолог Маршалл Маклюэн утверждал, что в тропическом поясе рефрижератор — самая революционная идеология, однако на площадях тропического пояса сегодня не стоят статуи рефрижераторов. А ведь у рефрижератора в отличие от компьютера было куда больше шансов взобраться на постамент. Его содержимое прямиком идет в народные желудки, в то время как содержимое компьютеров лишь воздействует на воображение.
Санаторный мир затоплен океаном информации. И основная масса ее не нужна подавляющему большинству граждан. Ни колебания индекса Доу Джонса, ни курс доллара, ни цифры популярности президента и премьер-министра не нужны гражданам для практического употребления, они выполняют лишь развлекательные функции. Так, больной, ожидая приема к доктору, ворошит журналы, оказавшиеся на журнальном столике. Вне сомнения, есть категория людей, которым возня с цифрами, сбор и каталогизация всякой информации доставляют удовольствие. Но таких немного. Компьютер имеет значение только в контексте санаторной цивилизации. Простое отсутствие электричества делает его бесполезным ящиком.
Уже несколько сменившихся администраций Франции проявляют трогательную заботу о насаждении компьютеров в школах. Закупленные за счет государства, они служат как средство транквилизации молодежи. С чем бы ни возились прыщавые подростки, будь то футбольный мяч или компьютер, лишь бы они забыли о своей взрывчатой мужественности, угрожающей обществу. Неупотребление чувств, неупотребление мысли (возможно полное их забвение) — вот чего добивается общество. Впившиеся в экраны компьютеров, стучащие по клавишам юные старички — примерные обитатели санатория. Биологический позыв организма — жить жизнь, то есть испытывать чувства, положительные и отрицательные, вступать в физические столкновения с другими индивидуумами, побеждать или быть побежденным. Задача же цивилизации утихомирить каждое поколение самцов, взрывчатоопасное в возрасте полового созревания.
История — безжалостный баланс жизни на Земле — справедливо презирает сотни тысяч и миллионы и решительно предпочитает исключительные личности, сумевшие жить, чувствовать и действовать вопреки всем препятствиям, налагаемым на них обществами их времени. Человеческое сердце по последнему счету солидаризируется с индивидуальной трагедией: Людовика ли XVI, Марата в его смертной ванне, Оскара Уайльда в тюрьме — и переживает смерть 600.000 погибших под Верденом или оставшихся в Аушвице не глубже и не сильнее, чем смерть одного Исидора Дюкаса[141], Мишимы или Че. Никакие попытки сделать главным персонажем истории массы обыкновенных больных или жертв не увенчались успехом. История, то есть память и Доска Почета Человечества, высказывает, таким образом, свое полное презрение к обожаемому в современных санаториях большинству.
Средство массового гипноза
«Телескрин получал и передавал одновременно. Каждый звук, издаваемый Винстоном выше уровня очень низкого шепота, будет услышан им, и более того, так долго, как он остается в поле зрения, охватываемого металлической пластиной, он будет видим, так же как и слышим… Было даже допускаемо, что они наблюдают за всеми все время».
Они наблюдают все время с колонны на площади Бастилии, там под ногами крылатого гения Свободы установлены две телекамеры. Уже в 1979 году видеокамер было в Париже 127, установленных, помимо площади Бастилии, на Елисейских полях и Репюблик, над фасадом «Café de la Paix» на площади Опера, на важных перекрестках. Согласно полицейским источникам, камеры служат для наблюдения за циркуляцией автомобилей и позволяют следить за жизнью городских толп из Командного поста Префектуры полиции, он помещается под землей. («Наутилус» — на полицейском жаргоне.)
Статья 386 Code pénal[142] определяет, что «запрещено — фиксировать или передавать с помощью какого-либо аппарата имидж личности, находящейся в частном месте, без согласия последней». Однако видеокамеры и Code pénal отлично сосуществуют в современном мире, сойдясь на том, что улица — не частное место. Сидя в автомобиле, гражданин находится на улице или в «частном месте»?
Хлопотное же наблюдение «за всеми все время» не привилось, как метод непрактичный, дорогостоящий и неэффективный. Агентство национальной безопасности Соединенных Штатов слушает очень многих, но не всех. Телевидение сделалось не средством слежки, но средством воздействия на массы. Великое изобретение, оно действует по принципу подачи,
Теле дало возможность гражданину присутствовать в мире и в обществе (в телемире и телеобществе), не выходя из комнаты. Это обстоятельство вполне устраивает work force (т. е. большую часть граждан), нравится им, вынужденным проводить девять, а то и десять часов в сутки вне дома, на рабочем месте и в транспорте. Посему желание части социологов оторвать гражданина от теле, заставить его ходить в театры и на концерты, то есть дополнительно общаться с себе подобными, не вызывает у самого гражданина поддержки. Сознательно или подсознательно, он упирается, не желает удлинения еще на несколько часов «жизни в толпе» и предпочитает нетрудовую часть дня общаться с обществом пассивно — лицезреть его на телевизионном экране.
Смиряясь с желанием гражданина сбежать до утра от общества, администрация санатория пришла к нему, узурпировав телевидение. В Соединенных Штатах администрация контролирует телевидение (и другие средства коммуникаций) через Federal commission of communications (FCC). Во главе FCC стоят пять членов, назначаемых президентом и утверждаемых сенатом. Три из пяти членов принадлежат к правящей в данный момент партии и два — к партии меньшинства. В санатории Франции за последние пятнадцать лет сменилось три организации контроля за теле. В отличие от предыдущей организации — CNCL (члены ее назначались президентом и премьер-министром), нынешняя «комиссия мудрецов» состоит из девяти членов, трое из них назначены президентом, трое — председателем Национальной ассамблеи и трое — председателем сената. Как видим, хозяин у телевидения всегда один — администрация.
Совсем недавно, в короткий период двувластия — премьер Ширак / президент Миттеран, общество французского санатория сотрясали дебаты по поводу приватизации телевидения. Однако сводились они лишь к дебатированию проблемы финансирования. Кто должен делать деньги в телевидении? Будет ли их по-прежнему делать государство, или частные money должны поступить в телебизнес, с тем чтобы делать прибыли Бригу или Берлюскони.[144] Но ни разу не зашла речь о необходимости
Среднестатистический гражданин посвящает глядению на голубой экран ежедневно 108 минут. Функция телеменю (замаскированная под развлекательную) — снабдить People моделями поведения и мышления. Навязать их в каждые отдельно взятые 108 минут. Потому меню тщательно продумано. Основными ингредиентами являются следующие.
В первую очередь постоянное напоминание об администрации. Плакатики с портретом Большого Брата, трепетавшие на ледяном ветру романа Оруэлла, выглядят жалко в сравнении с недавним (1988 г.) вторжением мэра Парижа Ширака на телевидение Франции. (В случае мэра Парижа, недавнего премьер-министра и кандидата в президенты, неумеренно частый показ его телезрителям имел противоположный эффект и способствовал поражению Ширака на выборах. Телевидение банализировало его имидж.) Множество раз в день в различных специальных программах («L'heure de vérité»), комментируя ли новости («Sept sur Sept» и выпуски новостей в 13 или в 20 часов), в процессе показа сессий палаты депутатов, в «Questions à domicile», даже в литературных передачах лидеры французской администрации являются к гражданину в дом. (В Соединенных Штатах большая часть внимания достается президенту. Помимо государственного секретаря и министра обороны и финансов, министры правительства и лидеры партий мало известны массам. Теле демонстрирует их несравненно реже.) Являясь на экраны, администраторы, однако, говорят на осторожном, условном административном жаргоне, этаком языке Алисы из Зазеркалья, где смысл сказанного прямо противоположен значению употребляемых слов. Интерес в телезрителях вызывают их ошибки и срывы, то, что они бросили, не желая сказать, проговорившись, в пылу полемики.
Один из самых интересных актеров административного телеспектакля во Франции — Жан-Мари Ле Пен. Представляя сравнительно молодое движение, он еще позволяет себе оговариваться, не удерживается от соблазна, желание «врезать» оппоненту пересиливает в нем расчет. Другие, обыкновенно ухищренные старые актеры, менее интересны. Миттеран, доведший искусство телевизионного выступления до степени, никем, кроме него, не досягаемой (улыбка Джоконды на лице Конфуция), — великолепен, однако никаких особенных подвигов, внутренних или внешних, французское государство под его водительством не совершило. Если наблюдать соревнования различных групп администрации, как дэрби или соревнования в риторике, возможно втянуться и смотреть с удовольствием. Но если вспомнить, что функция лидеров санатория не show-business[145], но управление страной, ежедневные административные представления настораживают. Как и то обстоятельство, что под влиянием телевидения выбор избирателя все более склоняется в сторону good looking[146] и small talking[147] лидеров, вне зависимости от компетенции в делах собственно администрирования. Интересно, что, высмеивая тяжелую советскую церемониальность, пристрастие к многочасовым речам на «деревянном» языке или же супермаркетовские нравы американской администрации — крестьян из богатой провинции, администраторы Франции не стесняются своего позерства, чрезмерности своего высокомерного присутствия в обществе и на телеволнах. Насилуя собой граждан, в праве на телевидение администраторы не сомневаются. В одном контексте с детективом Хамэром (шляпа, усы, бутылка виски «Джек Дэниэлс»), с намакияженным Бой Джорджем[148], в одной толпе со статистами вестернов в неудобных шляпах,
Тележурнал[151] — основное блюдо меню. Нафаршированный администраторами, их лимузинами, их речами, интервью, кофе-паузами и рабочими завтраками, их садиками, женами и детьми, тележурнал, если исключить из него мгновенные картинки-иллюстрации стихийных бедствий и беспорядков в несанаторном мире, спорт и метео, мог бы называться «Жизнь наших лидеров». Французское теле изощряется в формальных решениях журналов: варьируются манера подачи новостей диктором или дикторшей, прическа, костюм, музыка. Патрик Пуавр д'Арвор и Кристин Окрэнт стали высокооплачиваемыми звездами тележурнализма в ущерб самой сути журнала. Телезритель ждет свежих теледокументов высокого качества, но получает ногу Гийома Дюраня, заложившего ее подошвой к зрителю, «по-американски» (поза вульгарного торговца готовым платьем из Бруклина). Недостаток теледокументов в тележурналах делает их скорее фильмами о чтении новостей в радиостудии. Уникальная, лишь теле присущая возможность — дать жизнь en direct[152] используется минимально и осторожно. Текст обыкновенно иллюстрируется не живым репортажем о только что случившемся событии, но имиджем архивов или даже фото! Внимательный телезритель заметит, что один и тот же мусульманин пересекает улицу Сараева уже месяц, иллюстрируя все новые эпизоды положения в Сараево. (Информация радиожурналов, в результате, сравнительно лучшего качества.) Однако главная претензия может быть предъявлена не к качеству подачи новостей, не к их старомодному театральному стилю, но к тому, что администрация использует теле для навязывания населению своего мировоззрения.
Уже порядок новостей в журнале служит внедрению в сознание телезрителей системы ценностей, приготовленных для них администрацией. Что бы ни произошло в Польше, даже если Лех Валенса самым банальным образом простудился, польская новость пойдет первой на всех каналах, тотчас после тревожной музыки. (То же сделает английская Би-би-си.) Ей дадут шанс запомниться, выделяя ее. И в лучшем случае только третьим пойдет сообщение о военных действиях в глубине Африки или Азии. Стихийное бедствие или арест в России до самого последнего времени были всегда диспропорционально подчеркиваемы и негативно комментируемы media. Процесс над СССР велся десятилетиями на французском теле в присутствии лишь свидетелей обвинения (вспомним сотни диссидентов, получивших в 70-е гг. неограниченный доступ на западный телеэкран). Сегодня интересно наблюдать принципиальные изменения в отношении Запада к экс-СССР. Так, французское теле практически не высказало возмущения по поводу жесткого вторжения грузинской армии в Абхазию. Чего не простили бы брежневскому СССР, Грузии «демократа» Шеварднадзе — примерному ученику демократии — простили преспокойно. Если Грузия еще не совсем «своя», то подает надежды стать «своей». А для своих у Запада иные критерии оценок… Если новость касается страны Латинской Америки или Африки, комментатор всегда принимает сторону, враждебную хунте или диктатору, если у
Телевидение на всех каналах внушает нам одно мнение. Если воспользоваться опять польским примером, заметь, читатель, что невозможно услышать даже робкого предположения о том, что, может быть, половина вины за то, что польская экономика инвалидна, лежит на совести благородного союза «Солидарность», десяток лет сотрясавшего страну забастовками во имя политических целей. Непредвзятый анализ польского общества исключен из программы волшебного ящика.
Упрощение характеризует информацию о несанаторном мире. Господствуют клишированные объяснения всех проблем недостаточной развитостью экономики. Непонимание функционирования чужих миров привело к возникновению мифов о «латиноамериканских диктаторах», «тоталитарных режимах», «фанатиках мусульманского интегризма».
Если бы средний больной — телезритель не был занят большую часть дня, функционируя как work force, имея время, он разыскал бы труднодоступную, но доступную профессиональную информацию по интересующим его вопросам. Но у него нет времени. И нет желания. Так и не выбравшись из стадии «пипи-кака» и интереса к гениталиям противоположного пола, он, однако, понимает, что, взрослому, ему необходимо мировоззрение. Потому он присваивает себе телемировоззрение.
Комментаторы тележурналов, увы, не для того поставлены, чтобы выражать свое мнение, не выражают они и мнения отвлеченно-объективные, как это присуще, скажем, очень добросовестным ученым. Комментаторы или служат впрямую администрации, или (и) являются пленниками общенациональных фобий и предрассудков, то есть сами есть продукты многолетнего влияния ready-made мышления. Опять уместно привести здесь пример исторического пристрастия Франции к Польше, откуда возникает способ рассуждения: все события, могущие привести Польшу в союз Западного блока санаториев, — позитивны (Добро), а все акции, удерживающие ее в Восточном, — негативны (Зло).
Этически присутствие комментаторов в журнале неуместно. Практически они выполняют роль последней цензурной сети, самой мелкой. На случай, если крупицы нежелательной информации все же просочились, комментатор (часто им служит сам диктор) уничтожает и эти крупицы, объясняя их. И даже после того, как информация уже выбрана для оглашения, она продолжает быть объектом манипуляций. Повторить «нужную» информацию во всех тележурналах дня, укрупнить ее к вечеру, урезать нежелательную информацию (или добавить к ней для баланса несколько отрицательных объяснений), из главных новостей перевести информацию в мелкие, убрать вовсе — все эти трюки вместе с комментарием дают возможность, ничего не запрещая, контролировать все. Администраторы Восточного блока санаториев до сих пор безграмотно истолковывали теорию информации. Не понимая далее первого принципа: существенного отличия массовой информации от профессиональной, они глупо запрещали всякую информацию, противоречащую их интересам. Тогда как следовало умело регулировать массовость ее. В последние годы российская media переживает болезненный период хаотической (почти полной) свободы информации. В сегодняшний период межцарствия (старое насилие ушло, а новое владеет еще не всеми рычагами управления) media и телевидение, в частности, разрушают сознание русского человека, дезориентируют его, давая ему неотобранную ВСЮ ИНФОРМАЦИЮ.
Еще одно постоянное блюдо телеменю — show. У пультов управления большими show стоят звезды, и они приглашают к участию в своих show идеальных больных, то есть таких же звезд, как они сами. «Нормального гражданина» (если следовать санаторной терминологии — «нормального больного») возможно увидеть лишь на несколько секунд: за рулем автомобиля, застрявшего в пробке, свидетелем трагического происшествия, жертвой на госпитальной койке. Когда-то опрашивал минуту-две обыкновенных граждан, вызвав их из затемненных рядов, где они терпеливо дожидались, Мишель Поляк в передаче французского теле «Droit de réponse».[154] С тех пор как эта передача ликвидирована, простой человек, гражданин водится только на сцене телеигр. Репортеры, имея перед собой просто больного, обыкновенно с ним не церемонятся — вопрос, ответ, физиономия, «мерси»… Странным образом их — БОЛЬШИНСТВО, голосующее, плательщиков налогов (содержателей администрации), — телевидение стесняется. «L'heure de vérité»[155] для нормального больного не существует. Тележурналисты общества, называющего себя демократическим, не изъявляют желания раз в неделю допросить публично представителя демоса — ЧЕЛОВЕКА ОБЫКНОВЕННОГО. Боятся ли они, что наглядно станет видна посредственность «ординарных» граждан и это обстоятельство бросит тень на справедливость основного принципа демократического общества? Вдруг станет ясно, что милые граждане беспомощно не имеют своего мнения и потому всеобщее демократическое голосование аморально? Не декларируя этого, санаторная система узаконила статус обыкновенного больного как статус недочеловека (sous-homme). Система функционирует именно на этом принципе и лишь держит его в секрете.
Ведущий show, в смешанном стиле конферансье из кабаре и хозяйки салона, целующейся с приглашенными звездами, обращающийся с ними как с родственниками, и фамильярно и аррогантно, — обыкновенно вульгарен. Вульгарны до невозможности Патрик Сабатье и Мишель Друкер. Вульгарность можно было бы простить за достоинства. Если бы «host»[156] умел, предположим, злить своих приглашенных, работал бы над тем, чтобы их расколоть, заставить сказать именно то, чего они не хотят сообщить, обнажить то, что они скрывают. Но нет, мир, гармония и взаимная лесть царят на shows. (Если взаимная лесть очень талантливых людей хотя бы выносима, то взаимная лесть плохих артистов тошнотворна.) Звезды наслаждаются своей звездностью и с нерасколотыми имиджами, не показав зубов, послушно исполнив свои номера, приличные, как дети в школьном концерте, покидают сцену. Покойному певцу Гинзбургу позволялось чуть-чуть припугнуть буржуа призраком скандала, быть или казаться пьяным. Всегда присутствует обязательный имитатор, обязательный гость из-за океана (актер или певец, обыкновенно третьестепенный). Количество умных людей среди знаменитостей ничуть не больше, чем среди незнаменитых, потому на teleshows произносятся ничуть не более умные речи, чем в кафе на рю де Бретань. Но концертные программы безопасны, а главное — полезны. «Если посредственность — норма даже на балу у звезд, — говорит себе Золушка-секретарша, — то все в моей жизни идет как надо. Да останется вечно моим секретарское место в этом самом посредственном из миров». Огни «Елисейских полей»[157] гипнотизируют и успокаивают секретаршу у ее телевизора. Если случается легкий скандал (как при вручении премии Цезар — сюрреалистское хулиганство актрисы Анемон), умелый пожарник Друкер, скрывая раздражение, заливает пожар.
В Соединенных Штатах писатель или ученый-звезда смешивается в одной телетолпе со звездами синема, спорта, политики и поп-музыки. Во французском санатории существуют специальные литературные и историко-познавательные teleshows. Так же как и в концертно-эстрадных shows, охранительная статика и спасительное ханжество — господствующие тенденции и в литературно-научно-познавательных программах. Приглашенные мало или вовсе не двигаются, потому что это неудобно для камерменов. Они обязаны избегать определенных тем, потому что ведущие желают их избегнуть. Втиснутые в искусственное пространство, распятые в креслах, мучаются они на фоне «библиотеки» — рисованных (!) полок с книгами, «концертного зала» — пейзажа ванной комнаты — зеркал, лампочек, искусственных лестниц и зеркальных полов. Опасность возбуждения у личностей, приглашенных ведущими, невелика, как правило, почти все они известные персоналити, члены истэблишмента, лауреаты премий, профессора, академики, писатели-звезды. Однако hosts всегда настороже. Нельзя, чтобы беспокойство нарушило безмятежную гармонию телемира — зеркало безмятежной гармонии санаторного мира. Ведущие-инспектора без промедления одергивают всякое отклонение от темы. Углубившуюся в лес овцу вначале оставляют, переводя камеру на овцу незаблудшую… Если заблудшая упорствует в заблуждении, ее микрофон лишают мощности. (Благородно, т. е. постепенно.) Зная отлично о том, что телескандал увеличивает аудиторию следующей передачи, инспектора — hosts все же пресекают скандалы. Идеальная ситуация — скандал неслучившийся. (Интересная встреча: ведущий Друкер — порнозвезда Чуччолина — закончилась полной победой Друкера. Профессионал манипулирования, он сумел усмирить даже порнобомбу.)
Уже отобранные именно за неопасность, за невозбуждаемость, приглашенные ведут себя на teleshows, как обысканные и заколотые транквилизаторами (перед визитом большого начальства) заключенные в тюрьме. Гипнотизируемые hosts, они становятся то безудержно болтливы, то, молчаливые, западают в кресла.
В литературе и науке теле уже воздвигло, к несчастью, свои фальшивые параллельные иерархии. Минковский, Шварценберг — лучшие ли доктора во Фракции? Нуриссье, д'Ормэссон, Филипп Лабро — лучшие ли писатели? (Вообще для здоровья литературы было бы полезнее, если бы теле оставило ее в покое.) Тоталитарное, теле внушает населению ready-made «гениев» сегодняшнего дня. Можно было бы не заботиться о сфабрикованных телевидением «гениях», но другой, параллельной, могущественной иерархии не существует сегодня. У «гениев» теле нет конкурентов. Потому что могущественнее, тоталитарнее теле нет в санатории средства внушения. Старая добрая молва «из уст в уши» и профессиональная критика в прессе способны указать на своих гениев трем-пяти тысячам читателей. Потому можно без преувеличения утверждать, что влияние Бернара Пиво на французскую литературу губительнее постановлений сталинского министра культуры Жданова. 15 лет фабриковал Пиво фальшивых писателей-«гениев», пятерых в неделю.
В таких условиях именно принцип селекции, личные пристрастия ведущего, структура и классовость его сознания (это всегда миддл-классовое сознание) приобрели могущественное значение. Как бы ни представляли сами себя hosts-инспектора, функции, ими выполняемые, есть жандармские функции охранителей средней нормы в культуре в ущерб исключительности, а именно она и есть высшая форма таланта. И гипнотизирующий ящик дал hosts тоталитарные возможности.
Фильмы — иллюстрируемые актерами живые новеллы — пользуются популярностью благодаря своему несложному построению. Именно потому СИНЕМА — развлечение в основном слаборазвитых стран (Китай, Индия, Египет). Большинство телеаудитории так или иначе ассоциирует фильмы с действительностью. Разумеется, реальность синема — это не действительность, но ее подмена, в лучшем случае — точка зрения на действительность кинорежиссера, разрешенного к работе администрацией. Большинство современных фильмов принадлежит к расплывчатому жанру бытового реализма («реализм» в кино всегда условен, послевоенный итальянский неореализм также не исключение). Говорящие на популярном жаргоне, облаченные в современные одежды, персонажи фильмов есть, по сути дела, условные типы условной реальности, и это заранее известно зрителю. Условностей за без малого сотню лет активной истории синема обнажилось такое множество, что они саморазрушили фундаментальную иллюзию реальности фильма. (Телеинтервью с актерами и актрисами добавили немало ложек дегтя в медовую бочку с надписью «Синема».) У современных зрителей не осталось и минимальной доли способности предыдущих поколений — плакать, восхищаться или негодовать. Наши дедушки и бабушки знали, что Голливуд — «фабрика грез», но их не испорченное еще визуальной инфляцией воображение с удовольствием предавалось этим грезам. Современный зритель катастрофически теряет способность грезить, глядя на движущиеся картинки, по техническим причинам. Смысл демонстрации фокуса потерян, ибо аудитория давно знает секрет. Потому с сюжета фильма интерес зрителя переместился на детали. Откровенно условные фильмы о Джеймсе Бонде или первые фильмы Спилберга смотрятся лучше. В них зритель не должен верить в правдоподобие и отдает свое восхищение экзотическим пейзажам, эффектам и техническим игрушкам. Телезритель выродился в охотника за редкостями, он целый вечер обыкновенно переключает каналы, ища чего-нибудь особенного. Так же, как в performance[158] лидеров на экране, в фильмах его интересуют случайные детали — предмет его гурманства. «Le petit detail»[159] в речи Ле Пена соответствует неожиданно свежий показ отрубленной руки в полицейском фильме или фильме ужасов. Можно лишь догадываться о степени безграничного удовольствия, какое получил бы зритель, если бы Ле Пен (или Миттеран, или Рейган) заговорил бы с ним нормальным, «открытым языком», каким он говорит со «своими». А в фильме ему показали бы, не жалея его, всю серьезную мрачность убийства, так же, как убийства запечатлены на фотографиях в полицейских архивах. Однако, несмотря на реки крови в полицейских фильмах и фильмах ужасов (а может быть, именно благодаря рекам крови и карикатурному изобилию револьверов и выстрелов), насилие подается зрителю, как ребенку, в облегченном, разбавленном, уже высмеянном виде. Даже порнофильмы, парии культуры, не избежали чистки, несерьезность — в них заранее заданный элемент. Телезрителя твердо и уверенно воспитывают, скрывая от него возможность мужественного взгляда на жизнь. Прогрессизм, легкий гуманизм и оптимизм без принуждения создают искусственный, санаторный климат, в котором фильмы выполняют те же функции, что нормандский пейзаж для коровы, в то время как она, жуя траву, производит молоко и увеличивает свой вес. Фильм развлекает санаторного больного, избегая его раздражать. (Почему нельзя его раздражать? Считается, что граждане не созрели для взгляда на жизнь в полную силу. Их таки относят к недочеловекам.) Жанр художественного фильма находится в кризисе не потому ли, что даже самые невинные больные потеряли интерес к условным, облегченным историям? Фильмы одинаково неинтересны и в кинозале и на теле, но телеэкран в нескольких метрах, возможно выбрать один из нескольких фильмов, разогреть телеобед и жевать, а синема находится на бульваре Монпарнас или на Мэйн-стрит, до него нужно еще доехать или дойти.
Теле пришло, чтобы остаться с человеком. Вынуть телезрителя из кресла невозможно. Теле часто противопоставляют жизни, но оно есть всего-навсего добровольная замена гражданином части жизни разглядыванием движущихся картинок. И гражданин, больной, будет добровольно отказываться от части жизни для теле до тех пор, пока жизнь не станет интереснее, экзотичнее (или суровее и страшнее), чем теле. Качественные же, изобретательные фильмы еще прочнее привяжут телезрителя к креслу. Телевидение — невиданное в истории явление даже в его профанированном, примитивном виде, и человечеству не избавиться от его чар.
Общность же телеменю сплачивает общество санатория и санатории. Сидя в деревне нормандской, возможно видеть на экране тот же фильм, что и в деревне американского Среднего Запада. Теле — более могучее средство унификации мира, нежели некогда было христианство. И телескорость ослепительна. Телеколлектив более реален сегодня, чем реальные соседи по улице или соседи по деревне. Он реальнее нации.
Телепаблисити, развившееся в отточенную и острую форму, так или иначе воспроизводит грезу производителя продукции об идеальном клиенте. Идеальный покупатель должен со взрывчатой энергией радоваться эффективной марке нового стирального порошка (потому вскоре, погрузив в воды Северного моря ступню, можно будет вынуть ее без кожи), должен быть бездумен, красив, зловеще молод… Паблисити (так же, как и музыкальный видеоклип) довольно часто — маленький шедевр и оставляет многие фильмы далеко позади по качеству исполнения. Тем сильнее его влияние на население, вполне невинное, если паблисити призывает потреблять персики или виноград, и куда более зловещее, если речь идет о продуктах, заражающих среду. Герой же паблисити — идеальный потребитель, без сомнения, это — сумасшедший. Улыбчивый и энергичный, красиво одетый, но абсолютно безумный. Устаревший интеллектуализм выбрал паблисити как символ «коммерциализации» теле в ущерб «культурному» теле, однако это заблуждение, как если предположить, что в смертной казни виновна деталь гильотины. Концепция человека-машины, производителя и потребителя, есть вредная и злобная концепция, а паблисити скорее скрашивает скучное потребление.
Если бы санаторное общество соответствовало его же претензиям, являлось «демократическим», средство массового гипноза должно было бы принадлежать People. Но оно принадлежит администрации и продающей свои продукты касте бизнесменов. На экранах появляются те, кому по занимаемому ими положению в санатории разрешено появляться. Рупор администрации, выражающий лишь ограниченную часть всего спектра общества, — теле, могущественное средство внушения, образования и воспитания, служит в жалкой роли, игнорирующей его суть. Мощь телевидения намеренно сдерживается. Как если бы прекрасный суперсовременный автомобиль, игнорируя мощный его мотор, владелец-самодур стал бы использовать, запрягши в него лошадей, для прогулок в окрестностях деревни.
Казалось бы, лучшее средство дискредитировать «Аксьен Директ» или корсиканских экстремистов, вообще любую экстремистскую группу — засадить их за стол теледебатов с социологами и философами. Но в санаторном обществе, где из девяти кандидатов в президенты четверо появляются на экранах теле впервые лишь за две недели до выборов, «Аксьен Директ», дебатирующая свои идеи на теле, может привидеться, перефразируя Шекспира, лишь «в тяжком сне после обеда».
Выпустить теле из рук администрация не может. Из боязни создать аппарат коллективного мышления, отдать трибуну дискуссии иному, нежели администрация, органу — самому населению. Теле, без сомнения, тотчас превратится в суперклуб якобинцев — «возбуждающихся» и благодаря способности проникать сквозь стены непосредственно в семьи сделается мгновенно непобедимым. Посему администрации выгодно насильственно удерживать теле в деревянном веке, употребляя лишь несколько процентов его мощности.
Можно услышать мнения, что начавшаяся satellite revolution[160] угрожает телемонополиям местных администраций. Это было бы верно лишь при двух условиях: если бы существовала subversive[161] страна, телепрограммы которой, будучи уловлены и распространены спутником, представляли бы опасность для стабильности санаторных режимов. И второе условие: владельцы интернациональных телеспутников (Руперт Мурдох, Берлюскони, Бриг и люди их типа) не будут препятствовать распространению программ subversive страны. Оба условия невыполнимы. Такой страны нет на глобусе, а если возникнет, Мурдох/Берлюскони станут злейшими врагами ее.
Поп-музыка как средство оглупления
Никогда еще в истории человечества не раздавалось вокруг столько музыки. Хотим мы этого или нет, нас купают в музыке в супермаркетах, на вокзалах и в аэропортах, в офисах, в ресторанах и квартирах друзей. Собравшись в компанию, ныне мало разговаривают, но, сидя и стоя, топают ногами в такт доминатриссе музыке, подпевают ей или раскачиваются. Какой-то части People, как видно, мало этих порций, и они разгуливают по улицам и в метро с наушниками «walk-man». Видеоклип — эта смесь музыкального номера и короткого фильма — уверенно завоевал телевидение.
То, что обществу выгоден интерес молодежи к поп-музыке, выяснилось не сразу. Обыкновенно, спорт и старого вида развлечения были использованы в качестве умиротворителей и оглупителей молодежи. Но после второй мировой войны в арсенале транквилизаторов появилось новое средство. Вот что писал критик Хэмфри Луттелтон в журнале «Men Only» за 1960 год:
«С 40-х годов экономический баланс перевесился резко к тинэйджеру… Это факт, что подростки имеют больше свободных денег потворствовать своим вкусам и фантазиям, чем любая другая секция общества, вне пределов супертаксового ремня.[162] Прямое последствие этого то, что граммофонная пластинка заменила «песенную копию» как барометр популярности… И в большинстве случаев это исполнитель, а не песня — наиболее важный фактор… В основном на деньги тинэйджеров джаз наслаждался беспрецедентным бумом»,—
констатирует мистер Луттелтон.
В 50-е годы джаз стал фундаментом субкультуры beat-generation.[163] Хипстеры и битники показались обществу вначале опасными, но, понаблюдав, отцы администрации поняли «единственного крайнего нон-конформиста его поколения», как назвала хипстера Каролин Бирд в «Харпэрс Базар» в 1957 году. Заметив по пути, что
«очень соблазнительно охарактеризовать хипстера в психиатрических терминах как инфантильного, но стиль инфантилизма есть знак нашего времени».
«Джаз — это оргазм, это музыка оргазма…» — со свойственной ему восторженностью писал молодой Норман Мейлер[164] в знаменитой статье «Белый негр». Оргазм или нет, но джазовые клубы того времени постепенно наполнились, и пластинки раскупались.
Потом пришел рок-н-ролл.
«Кого винить?» — спрашивал тот же Луттелтон, жалуясь на качество поп-музыки своего времени. «Мы не можем приколоть все на тинэйджеров. Да, правда, они заказывают мелодию в наши дни. И это благодаря их жажде шумной музыки с четким ритмом рок-н-ролл и родственные ему стили сейчас преобладают в поп-музыке. Но если общество снабжает своих подростков карманными деньгами, оно не может осуждать их за траты (денег) в невзрослой и незрелой манере…»
Очевидно, обрадовавшись этой манере подростков тратить деньги, образовалось множество музыкозаписывающих компаний, а радио и позднее теле завели у себя программы с популярными диск-жокеями в седлах, диктующими популярную моду. (В ретроспективе, оглядываясь назад, увидим жирного Элвиса в фуражке-капитанке и с гитарой, соблазняющего
Flower-children[166] озвучили свое существование, как ни одно поколение до них. Философия хиппизма нашла свое наиболее яркое выражение в сладеньких песнях группы «Битлз», в заунывном бормотании Боба Дилана. К инфантилизму, унаследованному от бит-поколения, прибавилась заметная феминизация — длинноволосая четверка «Битлз» на фотографиях того времени выглядит переодевшимися самочками, не говоря уже об общей нежноголосости и сладкодевичестве их голосов. Стрижеными в скобку миловидными девочками, выпорхнувшими на сцены концертных залов мира, сладкие мальчики «Битлз» точнейшим образом выражали психоструктуру нового поколения европейской молодежи — ее бессилие, женственность, сладчайший эгоизм и безграничную эмоциональность. Культ эмоций, начавшийся джазом, растянулся на все 50-е, 60-е и добрую половину 70-х годов. (Real man[167] исчез куда-то, засмущавшись, может быть, уехал воевать в Конго, Алжир или Вьетнам, уступив место сладкоголосым и длинноволосым гитарным соблазнителям.) Может быть, потому, что энергия молодежи выразила себя в таком количестве музыкального шума, ярость ее была успокоена марихуаной, активность была убита открытием психоделических наркотиков, отрицание санаторной цивилизации ограничилось переворотом в модах одежды и поведения. В пацифизме, sex promiscuity[168] (она же сексуальная революция), в непротивлении насилию — «love»… Хиппи-движение сумело выразить себя лишь в безвольных молодежных бунтах. (Май 1968 года в Париже, волнения 1969 года в Беркли и пр.) Парижские молодежные волнения гордо втиснулись в историю под названием «Революция». Однако, судя по множеству фильмов-документов, они были скорее массовым мюзиклом в жанре рок-оперы «Иисус Христос — Суперзвезда». Революция — серьезный жанр, и для постановки его требуются трагические актеры, не актеры водевиля. А именно водевильными были участники хиппи-движения. (За исключением криминального Мэнсона, случайно попавшего на водевильную хиппи-сцену. Единственного мужчины в движении.)
Любая параллельная социальная мода, очевидно, оттягивает силы и внимание поколения от задачи (чисто биологический инстинкт) отъема власти у старших самцов. Если бы русские юноши 1917 года имели возможность потерять часть энергии, выразив ее в музыкальных воплях или растворив в наркотиках, кто знает, может, Революции не случилось бы.
Нормально, что общество встречает всякое новое явление враждебно. Старики — охранители санаторных нравов некоторое время не признавали в переодетых под грязных девочек хиппи своих детей. Но, убедившись, что дети так же успешно делают деньги на сладких песенках и крашеных вручную тканях, как их папы в адвокатских конторах и докторских офисах, охранители успокоились. С тех пор у каждой новой бригады администраций нет больших проблем с ряжеными юношами, терзающими музыкальные инструменты на сценах мира. Условность message[169], несомого поп-музыкой, понята обществом. Уже черному миллионеру Бобу Марлёю позволялось распевать и миллионами экземпляров продавать «Я застрелил шерифа» и «Революцию» без того, чтобы кому-нибудь пришло в голову убивать шерифов или совершать революцию. Однако когда из магазина одежды Малколма МакЛаррена на Кингс-роад вышли в 1975 году в порезанных футболках Sex Pistols, старички в администрациях все же вздрогнули. Джонни Роттэн того периода был великолепным образцом тинэйдж-мужественности, куда более привлекательным, чем все герои поп-музыки от Элвиса, через кастрированного Боба Дилана до найтклубкого и двуполого Дейвида Боуи. Хулиганистый и агрессивный, злой Джонни Роттэн — как бы реинкарнэйшан of bad boys — Рембо и Лотреамона, мог появиться только в бедном и абсурдном санатории Великобритании, где лорд X. порой служит членом парламента от рабочей партии. В подлинности, на начальном этапе, связей стихии поп-музыки с эмоциональной стихией каждого поколения не приходится сомневаться. «Белый бунт» группы «Clash» и «Анархия в Юнайтед Кингдом» — Sex Pistols так же выражали свое поколение, как репертуар Фрэнка Синатры — свое время, а «миссис Робинсон» и «Люси в небесах» — свое. Однако приручить движение, именно возникшее из АГРЕССИВНОСТИ подростков, оказалось нелегко. Музыкозаписы-вающему бизнесу пришлось потрудиться. (Пусть они и имели опыт, сам метод отрыва сообщения от его смысла был прекрасно использован бизнесом и средствами массовой информации уже не раз.) Общими усилиями общества, музыкального бизнеса и части самих punks, движение было одомашнено и кастрировано в несколько лет. Сохранив внешние агрессивные атрибуты: металлическую неприятность звукового оформления, кожу, сталь и черные одежды (превратив их в утрированно театральные) — punk-движение лишили его антисоциальной сути. (Punk-движение было близко к анархизму, было как бы его дада-вариантом, нигилизмом.) Тщательно остриженные и загримированные, punk и post-punk группы играют сегодня роли бунтовщиков, одетые в одежды бунта (выполненные авангардными дизайнерами) и издавая звуки, каковые положено издавать бунтовщикам.
Новейшие, 80-х годов, звезды и суперзвезды поп-музыки близки к Микки Маусу, Батману, Доналду Даку, Супермену и персонажам Визарда оф Оза. Дедушками, первой моделью этой серии являются, несомненно, знаменитые
Мужчина совершенно разгромлен в новом издании
Женщины отделались куда легче. Тина Тернер в реинкарнированном виде хотя и смахивает на лесбиянку и садистку одновременно и на блатную, только что освободившуюся из сибирского лагеря, и намекает на испорченные радости, которые могут внести в жизнь «бондаж и дисциплина», все же остается очевидной женщиной. Хотя и немногие мужчины представляют свой идеал в виде Тины Тернер.
Несмотря на его культурную легковесность, феномен поп-музыки следует зачислить в важнейшие феномены нашего времени. Содержание сообщения, несомого пластинкой или видеоклипом, в лучшем случае второстепенно (так же, как и секс, «поп» не имеет знака. «Рок-н-ролл за мир» — нонсенс), важен сам факт присутствия поп-музыки в жизни вот уже нескольких поколений санаторной молодежи. И теперь уже молодежи всего мира. И не только молодела!. Media же, разумеется, возвела исполнителей «поп» в ранг героев нашей цивилизации и спешно присоединила их к Пантеону человечества.
Все это не так безобидно, как кажется. Непомерное изобилие музыки угрожает мышлению. Социальная мода необыкновенно могущественна, и индивидуумам невозможно противостоять массовому психозу, потеснившему, а для некоторых возрастных групп (в случае подростков) диктаторски убравшему беседу, обмен мнениями из мест человеческих сборищ и заменившему речь музыкальным шумом. Сама — эмоции, стимулируя эмоции, поп-музыка противоположна мышлению. Враждебна мышлению.
Неужели никто не манипулирует увлечениями человечества, и новый консерватизм и СПИД являются на сцену именно в момент, когда из других кулис (сами, без тычка в спину?) выпрыгивают Майкл Джексон, Принц, Бой Джордж и вся банда? Невозможно доказать, разумеется, что верховное главнокомандование санаторной цивилизации, его старейшины единожды собрались, скажем, в Женеве и решили поощрять распространение поп-музыки и управлять ею. И выбрали комитет, надзирающий за деятельностью музыкозаписывающего бизнеса, и назначили хотя бы по одному представителю в каждую музыкальную и видеокомпанию. Вероятнее всего, такого комитета не существует. Однако не следует забывать, что санаторная цивилизация обладает достаточной гибкостью, чувствительностью и способностью к присвоению-обезвреживанию новых культурных явлений. (Невозможно было представить, что «Clash», кричавшие в 1977 году: «Бунт! Бунт! Я хочу бунт! Я хочу мой собственный бунт!» — уже через несколько лет станут приличной, кастрированной группой.)
Санаторной цивилизации выгодно сегодня приковать свою молодежь к «walk-man», к радио, к стерео и теле, выгодно кормить молодежь музыкальным шумом, выгодно популизировать поп-легенды в ущерб легендам о Мужчине-воине, выгодно, чтобы в видеосценках молодые мужчины, одетые, как дети в детском саду, высмеивали свою собственную мужественность. Подросток на пороге половой зрелости, старая блядь, кастрат и гермафродит — вот герои поп-сцены сегодня. Но мужчина? Где же мужчина?
Мужественность изгоняется потому, что она представляет собой ненужные и враждебные санаторию и его укладу жизни качества: воинственность, самостоятельную волю человека, его достоинство. Именно они опасны для санаторного общества. Задача санаторной цивилизации — отвлечь молодежь и провести ее без крупных волнений в спокойный период, в тихие воды, лежащие где-то за тридцатилетием. Если искусственно, путем трюков, продержать поколение в подростковой стадии как можно дольше, не давая совершиться превращению подростка в молодого мужчину, возможно таким образом выпустить пар из раскаленного котла и избежать взрыва. Даже администраторы куда менее поворотливой разновидности санаторной цивилизации, ее восточной, российской модели, и те поняли наконец усмиряющее, миротворческое влияние поп-музыки на молодежь и приобщили ее к арсеналу средств оглупления.
Переоцененная активность: секс
Прославившие Оруэлла строки, авторский комментарий к сексуальному акту Джулии и Винстона Смифа: «Это был удар, направленный против Партии. Это был политический акт», — есть лишь напыщенная красивость. Все партии с удовольствием отправляют гражданина в постель. (Общность жен в Утопиях будущего осталась лишь мечтой сексуально не удовлетворенных утопистов прошлого.) Разумеется, администрация возражает против того, чтобы гражданин задерживался в постели надолго, дабы не страдала основная активность, к которой он предназначен в санатории, — трудозанятость (employment). Однако «Travail, Famille, Patrie»[173] было предпочитаемым кредо пред-санаторных обществ Европы и зародилось за тысячелетия до того, как было сформулировано. И в санаторном обществе «Работа, Семья, Родина» не потеряло смысла (через полстолетия после Петена его повторили Раймон Барр и Рональд Рейган), ибо, чтобы содержать семью, необходимо трудиться, и именно этого же хочет от гражданина Родина. Лозунг будет звучать более разумно, если подчеркнуть его смысл простейшей вставкой частиц: «Travail pour Famille et Patrie» — работай для поддержания маленького коллектива (сексуальный союз с последствиями) и большого коллектива (духовно-экономическое содружество миллионов семей в Родину).
Существует гипотеза, что оседлое земледелие вовсе не являлось в свое время самым передовым и выгодным методом производства и добычи питания и переход к оседлости был совершен насильственно. Оседлость была вызвана к жизни необходимостью политической — она облегчала администрирование. Оседлое население куда легче контролировать, потому кочевника одомашнили. Именно для этой же цели в 50-е годы в СССР пытались создавать цыганские колхозы. (Чингисхановские завоевания в XIII в. имели в основе своей восстание кочевников против оседлых цивилизаций Азии. Куда более осмысленное, нежели антимашинизм луддитов в Англии XIX в.)
По тем же причинам секскочевничество не приветствуется администрациями, и феодалы средневековой Европы предпочитали, чтобы крестьяне жили семьями, а администрация СССР охотнее отпускала за границу семейного функционера.
Поделиться книгой: