Помоги проекту - поделись книгой:
Избегнув истории, вся его деятельность направлена лишь на усовершенствование условий жизни. Удалив агрессию за пределы стен санатория (он совершает агрессию против природы), западный европеец
В своей атомной тишине западный европеец сделался высокомерен и самовлюблен. Он с упоением читает мораль странам и нациям и всей истории человечества, поощряя их только в тех случаях, когда их поведение копирует санаторное. Чужие традиции он не уважает, он не может допустить и мысли о том, что режим, не называемый «демократическим», может быть удобен для жизни человека. Навсегда оставшийся миссионером, сегодня он распространяет не христианство, но санаторный образ жизни. Мир за пределами его санаторного блока для него — Барбария, где (таким он видит его по теле) злобные диктаторы правят нищими народными массами и происходят лишь трагические события: бунты, смертные приговоры и убийства. То, что бунты происходят несколько дней за многие годы на нескольких улицах страны и что, не обращая внимания на диктаторов, а в ряде случаев (о, шокинг!) с их помощью населения неразвитых стран могут жить вполне удовлетворенной жизнью, санаторный человек не допускает. (Когда они просто живут тихо и не спеша, «неразвитые» страны исчезают с экранов теле.) Более всего санаторный человек презирает неспокойные, возбуждающиеся страны, где группы людей стреляют друг в друга, вместо того чтобы остановиться и завести у себя хорошую жизнь, как «chez nous».[85] Гражданин санатория напоминает сидящего в колесном стуле чистого и сытого инвалида, презрительно осуждающего атлетов на стадионе: «Не так! Неправильно!» Сегодня он моралист, однако еще 40 лет тому назад (мгновение для жизни человечества) со страстью предавался самоуничтожи-тельной Бойне и прекратил ее далеко не по собственному желанию.
В периоды бездействия, так сказать «штиля» в истории, и ранее наблюдалось явление переосмысливания «действующих» эпох и их dénoncement.[86] Настроение, подобное современному, некоторое время господствовало в Европе после Венского конгресса 1814 года.
После Ялты же PAIX ATOMIQUE на целых сорок лет заморозил карту Европы, насильственно остановил историю. И утвердил бы вечную Ялту, если бы не психологическое оружие. Одним из мощнейших средств психоуничтожения послужил ревизионизм.
Ревизионизм есть метод ведения «холодной» войны, сознательный или подсознательный, он — основной ее метод.
Посмотрим, как употреблял ревизионизм Западный блок. Ялта как символ «несправедливого» передела мира вызывала все большее возмущение по мере отдаления от февраля 1945 года. До Ялты важнейшим историческим событием ревизионизм сделал договор о ненападении между Германией и СССР (1939 г.). Мюнхенский же договор (1938 г.), где Великобритания и Франция отдали Германии чехословацкие Судеты, поощрив ее формально на экспансию на Восток, ВЫПАЛ из истории. Известно, что он произошел, и тотчас после войны его называли «позорным» (среди прочих — Черчилль), но ревизионизм превратил «Мюнхен» в полузабытую дату, как и множество других, позорных для Запада дат 30-х годов. (Отказ Запада от предложения Сталина воевать совместно против нацизма везде, где он появляется, в 1936 г. в Испании… Преступное эмбарго Франции и Великобритании на экспорт оружия республиканской Испании…) На Западе предпочитают не помнить, что отлично вооруженные и многочисленные чехословацкие войска не сделали ни единого выстрела против вошедших в Судеты немецких войск (а через год в Богемию и Моравию); что Польша, управляемая в это время полуфашистским режимом «полковников» (подписавшая договор о нон-агрессии с Германией еще в 1934 г.), позволила себе оккупировать часть чехословацкой территории — Тешин. Как и то обстоятельство, что до самого конца 1939 года Гитлер серьезно надеялся на создание англо-германского блока…
Согласно западному ревизионизму Центральная Европа — жертва СССР, в то время как в действительности она (за исключением Польши) есть взятые с боями территории государств, участвовавших на стороне Гитлера в войне против СССР (румынские, венгерские, хорватские, болгарские, словацкие дивизии, австрийцы и чехи входили в состав германских войск). Ревизионизм отсек германский нацизм от эпохи и (как уже было сказано, но уместно повторить это в ином контексте) согласно иудео-христианскому методу превратил в Монстра, в иррациональное Чудовище, поразившее благородных жителей Европы. То обстоятельство, что нацизм (так же, как и марксизм) был общеевропейской идеей, что корни его находились в популистском недовольстве капиталистической системой, что он был своего рода неудавшимся восстанием People против наследственных каст европейских администраций, замалчивается. Репутация народов в выборных демократиях должна быть чиста, так же, как и репутации наций. Европейские нации представляются ревизионизмом не питательной средой, из которой вырос нацизм, но жертвами нашествия германцев.
Не обработанная ревизионизмом, «сырая» история, однако, демонстрирует, что объединение Европы под водительской властью германского нацизма было полудобровольным (сопротивление европейских наций было, мягко говоря, «недостаточно активным», а в случае родственных германских государств: Австрии, Чехословакии — не существовало вовсе). Ореол мученичества был подрисован вокруг голов западноевропейских наций куда позднее. Ими же самими.
Но ревизионизм как метод не заботится об исторической истине, он намеренно изымает отдельный интересующий его объект, явление, личность из контекста эпохи и судит о нём со своей точки зрения — современной и моральной. И заинтересованной. Ревизионизм антиисторичен.
Северовьетнамский генерал Нгуэн Гуап, его армия и партизаны Вьетконга сумели победить полумиллионную американскую армию. Это известно военным историкам мира и в Пентагоне. В этой среде Гуап (самый маленький генерал в мире: 1 м 47 см) считается выдающимся военным стратегом, лучшим после второй мировой войны. Но американское, уязвленное поражением сознание удобно переосмыслило случившееся, и мир получил ревизионистскую версию, с тех пор никем не оспариваемую: демократические силы в Соединенных Штатах остановили Вьетнамскую войну. Эта лестная для американской общественности версия (ложь, по сути дела) устраивает и американскую администрацию, и военных, ибо они разумно предпочитают, чтобы их считали побежденными общественным мнением своей страны.
Предпочтительная тактика ревизионизма — не прорыв танковых корпусов с целью захвата важнейших стратегических пунктов (блицкриг), но моральное осуждение. Испуганно выглядывающему из-под козырька PAIX ATOMIQUE западному европейцу прошлая история человечества представляется кошмаром крови и слез. Его психология соответствует его состоянию одомашненного животного. Движение, борьба, непорядок неприятны санаторному больному, они отрицательны. Жертвы, для него неоспоримый аргумент, — доказательство вредности исторического явления. В результате он закономерно осуждает прежде всего эпохи, противоположные санаторному покою, — эпохи, в которые человечество пыталось изменить мир. Потому закономерно, что, едва очнувшись от Великой Войны, Homo Sanatorium всерьез занялся разрушением марксизма.
Уже с конца 50-х годов европейская левая интеллигенция, использовав предлог подавления СССР национального восстания в Венгрии, начинает рычать на первое в мире социалистическое государство. А в сущности, на марксизм как на идеологию, не оправдавшую надежд массового интеллигента на создание коммунистической Утопии, в которой интеллигенция станет господствующим классом. Раскаявшийся коммунист становится распространенным социальным типом и едва ли не профессией. (Элленстайн, Гароди во Франции, Джилас в Югославии, бесчисленные диссиденты в СССР и восточноевропейских странах.) Неутолимое желание понять и, поняв, отомстить: переоценить, пересмотреть русскую марксистскую революцию и ее идеологию — марксизм — вначале логично распространяется на самую сильную, победоносную сталинскую эпоху, презрительно окрещенную «сталинизмом». Толчок этой первой, лимитированной еще волне ревизионизма дал Хрущев речью на XX съезде. (У него были свои, скорее личные, причины для пересмотра сталинской эпохи.) Однако начавшийся процесс — цепь раскаяний, разоблачений и атак на историю СССР невозможно объяснить исключительно шоком от разоблачений Хрущева и интервенциями в Венгрии и Чехословакии. Европейским компартиям была хорошо известна деятельность Сталина. Процессы 30-х годов широко освещались мировой печатью, Кравченко наделал шуму в Европе тотчас после войны, карта ГУЛАГа была напечатана в Великобритании еще в 1951 году. Интервенции происходили и раньше: не говоря уже о дележе Прибалтики, Польши и Бессарабии с Гитлером, вспомним о подавлении рабочего восстания в Восточном Берлине в 1947 году…
Вовсе не праведное возмущение прекраснодушных левых интеллигентов, обнаруживших ВДРУГ за сценой советского марксизма грязь, кровь и кости (они есть нормальные атрибуты истории), является причиной, оттолкнувшей их от СССР и марксизма. НО — ставшая наконец неоспоримой местная реальность: марксизм не победит в Западном блоке санаториев! Момент упущен. Пусть человек обыкновенно и обольщает себя тем, что мыслит идеалистическими категориями
Примкнув к популярному коммунистическому движению после войны, массовый интеллигент покинул его довольно быстро для более «модных» движений — маоизма, троцкизма, либерализма… Какое-то число европейских интеллигентов ушло из компартий после Венгерских событий, но массовый исход произошел после ввода советских войск в Чехословакию. Именно тогда мстительные перья интеллектуалов заработали над теоретическим уничтожением прошлого кумира «сталинизма». Тогда же оставшиеся в партиях, желая отделить себя от скомпрометированного советского марксизма, изобрели хилый еврокоммунизм, умерший в подростковом возрасте. На помощь им пришли советские диссиденты (многие из них — дети большевистских «бояр», против которых, в частности, и был направлен террор Сталина. К примеру, Елена Боннэр, вдова Сахарова, — дочь погибшего в чистке секретаря Компартии Армении…), недовольные окончанием эры Хрущева (Брежнев пресек ревизионистские тенденции в советском обществе, остановил их), и за какой-нибудь десяток лет была проделана грандиозная работа РАЗРУШЕНИЯ. Но уже не только «сталинизма», но и самого принципа марксистского государства и марксизма. К моменту публикации последнего тома «Архипелага ГУЛАГ» ревизионизм пересилил марксизм, одолел его не с помощью артиллерии и «Калашниковых» или «стингеров», но пером и моралью. (Удивляет злобная радость интеллектуалов, как западных, так и советских, по поводу того, что Великий Русский Эксперимент не удался. А ведь Россия храбро испытала на своем организме Мечту Человечества о Справедливом коммунистическом обществе. Благороднее было бы остаться ей грустно-признательными за то, что она послужила cobaye[87] для марксистского эксперимента. Неудача Русского Эксперимента, Крушение Великой Иллюзии — неудача всего человечества. Горькая. Что же злорадствовать?..)
В 1986 году вторая волна саморазрушительного ревизионизма накрыла СССР. Вот уже несколько лет с самоистязанием, достойным покаяния истеричного героя Достоевского — Раскольникова, предаются ревизионизму советская интеллигенция и администрация. Состоялась и реабилитация «жертв» сталинских процессов: Бухарина, Каменева, Рыкова и самого Троцкого — Голдстина (и тут Оруэлл ошибся!). Как видим, герои спешно заменены на постаментах жертвами. Ошибочной и преступной названа большая часть новейшей истории России/СССР. Но осуждение Истории — абсурдно. От того, что сталинская эпоха осуждена, она не перестает быть самой результативной эпохой советского государства: Великой Эпохой. В этот период советское государство достигло небывалого могущества. Что оставит после себя нынешняя администрация, еще не ясно. Писчебумажные подвиги ревизионизма? РАЗРУШЕНИЕ?
То, что ревизионизм западного толка (во многом совпадающий с критикой СССР Западным блоком) возобладал в Восточном блоке санаториев, явилось полной неожиданностью для Запада. Неприятной неожиданностью, несмотря на то, что Запад искренне рукоплещет советскому саморазрушению. Администрации его (возглавляемые администраторами Соединенных Штатов) ведь строили доселе всю стратегию своего поведения на твердом постулате, что СССР и государства Восточного блока — враги. Огромные преимущества Абсолютного Врага где-то на востоке сознания очевидны. Воображаемая «Советская Опасность» дисциплинировала западные общества, держала их в мускулистой форме, препятствовала их ожирению. На СССР всегда можно было выплеснуть опасную для хранения в Западном Доме коллективную агрессивность. СССР служил средством координации Западного блока в системе морали. Из того, что СССР «плохой», автоматически следовало, что Запад «хороший».
Что они станут делать теперь? Враг необходим Западному блоку санаторной цивилизации для существования (для России сейчас враг — собственная История), для оправдания поддержания выгодного PAIX ATOMIQUE. Упорствовать в старой стратегии, несмотря на то, что близнецовая похожесть двух блоков теперь столь явна? Один из советских администраторов — Георгий Арбатов сказал в адрес Соединенных Штатов: «Мы совершили с вами самую ужасную вещь, какую мыслимо совершить. Мы лишили вас врага». (Редкое по проникновенной мудрости высказывание.) Откол от общеевропейского дерева цивилизации русской ветви в 1917 году теперь, когда страсти поутихли, выглядит подобным расколу христианской церкви в 1054 году на католическую и восточную. Верно, что «первая пролетарская революция» была сильно объявлена, претендовала на радикальное переустройство мира, но через 70 лет обнаружилось (понятное ясным умам и в 1917 г.), что советский социализм и санаторные режимы Западного блока есть ветви одного дерева цивилизации. Обе ветви подверглись санаторизации. А проблемы количества держателей акций в индустрии, так же как и проблемы процессуальности доступа к Святому Духу, уже никого не волнуют.
Так как санаторный житель никуда не следует, ничему не наследует, не обязан отчитываться кровью за принятую позицию, то его эмоциональные интерпретации истории не знают меры и преспокойно углубляются за пределы здравого смысла. Создается впечатление, что санаторный человек уверовал в возможность переделки истории простым переписыванием ее.
От русской революции санаторный интеллигент перешел сегодня к еще более крупному проекту разрушения: он поставил под сомнение Французскую революцию как событие и идею, лежащую в основе современного мира. Недавно отмечено было двухсотлетие Французской революции. Своеобразно приветствуя ее, появилось заметное количество книг, осуждающих если не впрямую саму революцию, то ее побочные эффекты — например, «геноцид в Вандее», казнь Людовика XVI… Авторы посягают на авторитет лидеров революции, всячески снижая их образы. Под пером историков-ревизионистов (назову здесь одного: Франсуа Фюре) посредственный Сийес стал главной фигурой революции. Герои же ее — «основные действующие лица» Дантон, Марат, Робеспьер, Сент-Жюст, — подвергнувшись ревизии всецело в духе санаторных вкусов и пристрастий, изображаются злодеями, глупцами, бессмысленными марионетками, угождавшими толпе, тщеславными позерами… Возможно, часть их таковыми и были, но что это меняет? История совершается всякого сорта возбуждающимися. Основное в них — жизненная сила, а не их моральный облик. В ревизионистском толковании Французская революция предстает как случайность истории, от пристрастия к каковой самое время наконец избавиться, может быть, оформив современное государство в виде монархии!!! (И в этой, казалось бы, безумной идее нет ничего удивительного, так как под защитой PAIX ATOMIQUE больные могут без опаски переодеваться и распределять роли как угодно. Бурбон вместо Миттерана будет лишь заменой физиономии в газетах и на экране теле. Но ничто не изменится в способе существования санатория.) Ревизионизм — «пересмотр» истории (заметим близость термина к советской «перестройке» — каковая есть ревизионизм в чистом виде) сделался настолько мощным движением, что из метода обращения с историей превратился в универсальную идеологию современности. И в известном смысле стал мировоззрением ее. Современный человек
Разоблачения революций и эпох, пересмотр истории не следует ли объяснить комплексом неполноценности населений санаториев по отношению к эпохам героическим, мужественным и в известном смысле более свободным? Усиленное возвышение роли «прав человека» (пригождающихся побежденному и направленных против победителя), страх крови, смерти, истеричный культ жертв — побежденных, а не победителей — все это не есть ли попытки нашей постисторической эпохи перетянуть одеяло на себя? Наглые попытки импотентов перевернуть все с ног на голову: представить virilité[88] и потенцию как порок и преступление, а свою презренную импотенцию как достоинство? Метод накопления, метод Ивановых/Жюльена Сореля братьев (ни в одну эпоху столько не считали! Сколько цифр вокруг!) возобладал над решительной акцией — чудом. (Цифры враждебны чуду. Иван получает не столько-то тонн зерна, репы, гвоздей, золота… но полцарства.)
Ревизионизм закономерно распространяется не только на явления, но и на множество личностей в истории. Гитлер и позднее Сталин морально осуждены и превращены в фигуры Антихристов. Подвергся ревизии, пусть и не в такой, как они, степени (еще) Мао Цзэдун. Но вот президент Трумэн, принявший решение о бомбардировке ядерными бомбами гражданского населения Японии, звания Антихриста избежал. Ну, скажем, если Гитлера отмыть сегодня трудно, то, поместив на чаши весов Хиросиму/Нагасаки и ГУЛАГ/культ личности, заметим, что перевешивает все же первая. И символически, так как трагедия Хиросимы/Нагасаки открыла эру ядерного каннибализма. И как геноцид чужого населения. Сталин же, как известно, в основном занимался дорогостоящими социальными экспериментами в пределах СССР и над «своим» населением. Разумно предположить, что кто-то приложил руку к чаше с ГУЛАГом или подбросил вверх чашу с японскими жертвами.
Иллюстрируя ревизионизм, интересно привести здесь две трактовки одного и того же события. Сын Сталина — Яков Джугашвили был захвачен в плен германцами. После битвы за Сталинград германское командование предложило Сталину обменять фельдмаршала Паулюса, плененного советскими, на сына Якова. «Я солдат на фельдмаршалов не обмениваю», — ответил Сталин. Яков был расстрелян немцами в 1944 году. Ревизионистская трактовка события: Сталин — чудовище! Не пожалел даже собственного сына. В контексте эпохи событие выглядит по-иному. Под давлением обстоятельств войны (гигантские потери, миллионы пленных) Сталин запретил красноармейцам сдаваться в плен, приравняв пленение к предательству. Он не мог сделать исключение для своего сына. Римляне героической эпохи поняли бы и оценили жест Сталина.
Не избежали ревизии и писатели. В особенности пострадал Хемингуэй. Вне сомнения, именно по причине того, что он сам и его герои есть последние по времени проявления мужественности в большой литературе. В новейших критических биографиях Хемингуэй предстает нам полной противоположностью бравого авантюриста Папы Хэма (первые атаки против него относятся еще к концу 50-х — началу 60-х…). Его экспедиции в Африку презрительно именуются organized safaris.[89] Его многочисленные браки в сегодняшней ревизионистской трактовке — суть доказательства его неполноценности как мужчины. Получается, что Хемингуэй был последовательно оставляем женами по причине того, что не мог их удовлетворить, и потому стремился утвердиться другими способами: отсюда его страсть к тавромахии, боксу, войне и прочим проявлениям мужественности, включая неумеренное употребление алкоголя. Его участие в, по меньшей мере, трех войнах высмеивается и низводится до уровня оперетты.
Метод, примененный к Хемингуэю, характерен и для великого множества других хлынувших потоком в последние годы «критических биографий» великих людей прошлого. Особенностью метода «нового биографизма» является
Немилость, в какую впал Хемингуэй, объясняется ревизионистским развенчанием мужества/virilité, так же как и противоположный ему феномен популярности такого писателя, как Франц Кафка. Раздражительно символистские книги последнего — всего лишь третьесортная литература Австро-Венгерской империи, но выдаваемые за пророчества и предвидения вскоре пришедшего фашизма скучные приключения его алгебраических героев (жертв!) вознесли Кафку — невротического клерка страховой компании посмертно в гении. Популярность Марселя Пруста и его мироощущения старой тетушки-буржуазки (не аристократки, ни в коем случае), в пыльном платье уснувшей в тени кружевного зонтика за чаем с печеньем, есть также следствие определенного предпочтения — феномен коллективного сознания эпохи. Немужественность и безгероичность перепуганного сознания жителя дисциплинарных санаториев закономерно выражается в предпочтении писателей кемужественных. Последним романом, дружно восхитившим европейцев, был «Парфюм» Патрика Зюскинда — барокко-история (в рамках средневековой Европы) горбуна-парфюмера, добывающего чарующий парфюм из субстанции убитых им юных девственниц. Кафка-меланхолик, Мистер К., Многоножка Грегор Замза, жертвы, горбуны, пыльные тетушки и уродцы предпочтительны обитателю санатория. Но не римский центурион-красавец, не солдат в униформе, не твердые принципы и твердая рука. Потому что санаторный человек отождествляет себя с уродцами-жертвами и не может отождествить себя с солдатом.
Словарь санатория
Словарь, нами употребляемый, — это мы; терминология общества — само общество. Космополитическим средством выражения современного мира, как уже было сказано, все настойчивее становятся цифры — «латынь» современности. В символы же нашей эпохи следовало бы избрать проценты.
Существующая общая для всего созвездия санаториев социальная терминология является одновременно и философской системой мышления о человеке и его функции на земле (согласно ей человек — производящее предметы животное, машина), и системой функционирования санаториев.
Термины: education — formation — employment — work force — social security — vacation — leisure time — family allowances — retirement insurance policy — retirement — death…[90] — самым непреклонным образом составляют цепь предсказуемой жизни. Как безжалостный конвейер, первыми зацепляют маленького Шарло[91] зубья школы и передвигают на операцию formation, чтобы уже не отпустить никогда. Не давая Шарло опомниться, конвейер движет его от операции к операции — к смерти. Загипнотизированный определенностью социальной терминологии, ее обязательностью, массовый человек не имеет сил вырваться из зубьев социального конвейера. (Интересно, что даже привычный термин «свободные профессии» спокойно подразумевает, что все другие профессии не свободны.)
Разумеется, центральным термином в обществе, порабощенном трудом, измеряющем себя количеством труда, является ТРУДОЗАНЯТОСТЬ — EMPLOYMENT, оно же boulot (французское народное арго), оно же прославленное американское job. Это, без сомнения, самое употребимое слово нашей цивилизации после «мама» и «папа».
Противоположность лучезарного солнца employment есть трагическое, страшное и грустное слово unemployment — chômage — безработица. Бюро unemployment — места скорби и тоски, подобные кладбищам, во всяком случае, такими они видятся обществу.
Абориген из песков Австралии не поймет ни счастливой лучезарности employment, ни трагичности unemployment, но в контексте санаторного общества эти термины так же определенны и противоположны, как счастье и несчастье. Потерявший работу передвигается из респектабельной категории примерных тружеников-больных в категорию
В разделе жизни на куски (так вульгарно разделена на карте-схеме на стене мясного магазина туша коровы) — предсказуемые периоды, в статистике ее (среднестатистический больной уделяет столько-то минут в день такому-то занятию: кушает, какает, писает, смотрит теле…) содержится унизительная, безжалостная и непристойная бесцеремонность. Жизнь личности низводится обществом до нескольких программированных процессов. Администрация современного санатория говорит о своих населениях с циничностью практичного владельца фермы животных, рассуждающего о новом способе их содержания. И этой же фермерской терминологией пользуются сами населения, принимая реальность человеко-фермы. (С единственным отличием, что САНАТОРИЙ использует не мясо и молоко животных, но их труд.) И дело не только в обидности терминологии, но в том, что вся мистическая сложность человеческого существа бесцеремонно сведена к механическим категориям. Терминология, заимствованная из сельского хозяйства, является популярной, единственно распространенной философской концепцией человека, хотим мы этого или нет, утверждаемой всякий раз, когда употребляются ее термины. Запугав человека страданиями, войной, голодом, безработицей — то есть свободой, заключив его в санаторий, цивилизация превратила его в одомашненное животное, подчиненное механической дисциплине, в
Не стесняясь готовить молодых людей к концу жизни, предлагая (вот пример настоящей obscenity[92], в отличие от порнографии) начать строить свою старость с двадцати лет, выплачивая retirement insurance[93], общество ограничивает предел жизни, подчеркивает ее конечность и, по сути дела, декларирует неважность жизни, несущественность. Человек не важен, он умирает, a work force остается. Рабочая сила — вечная категория.
Цветущим (и наиболее фаворизированным) считается в санатории возраст наибольшей трудоспособности. Пик трудоспособности обыкновенно помещают в пределах 30–40 лет. После 45 лет человеческому существу трудно удержать и еще труднее найти работу… Страшен последний этап жизни санаторного человека-животного — старость. В senior citizens home[94] помещены отработанные отходы — конечный продукт: те, кто выброшен безжалостным конвейером, отпущен наконец восвояси. Перемазанные кашей ли, дерьмом ли, играющие в карты или сгрудившиеся у телевизоров, бывшие work force страшны. Не старостью, которая сожалительна, но есть явление нормальное, но жестоким бессмыслием существования. Зачем они были? В разные эпохи своей истории отвечавшее на вопрос по-разному человечество, возвеличивавшее то солдата, то христианина, на сей раз отвечает на вопрос самым недостойным образом. Они были, чтобы послужить work force на человеко-ферме. Их индивидуальные, для себя, активности обыкновенно сводятся к двум: насыщение и секс. К старости удовольствие секса заменяется удовольствием сна и испражнения. Отходы общества в старческих домах есть (перестав быть producing machines[95]) shiting-machines (от shit — дерьмо).
Отделение возрастных слоев друг от друга в санатории соответствует разделению животных на возрастные группы в передовом фермерском хозяйстве. Если бы христианство было бы живой силой, ему следовало бы восстать против антихристианской концепции человека-животного — производящей машины, объявить войну санаторному обществу, уйти в катакомбы. Но едва дышащая после двух тысячелетий активности церковь довольна маленьким теплым углом, оставленным ей в санаторном мире. Церковь уступила мир силам, прямо враждебным учению Христа.
Санаторный моральный кодекс не причисляет старческие дома / senior citizens home / foyers de vieillards к стыдным или негативным терминам. Они занимают вполне достойное место в санаторном словаре, обозначая места коллективного обитания стариков.
Негативные термины словаря, естественно, служат для характеристики жизнедеятельности тех, кого наш санаторий (чаще всего, наш блок санаториев) избрал во враги, являются атрибутами их социальной действительности или существовали некогда в презираемом нами нашем неразвитом прошлом — в истории. Если безработные или «новые бедные» есть элементы санаторной реальности, то негативность этих терминов смягчается постоянной дискуссией по поводу способов устранения этих явлений. К тому же unemployment не абсолютно негативен — он дисциплинирует work force.
Распространен метод изъятия из словаря дискредитированного слова и замена его недискредитированными (лучше несколькими). В аппарате администрации действительно нет службы под названием «Цензура» — но есть службы наблюдающие, руководящие, координирующие (мягкое насилие любит расплывчатые синонимы). Деятельность, например, media в Соединенных Штатах координирует FCC — Федеральная комиссия коммуникаций, пять ее членов назначаются президентом. Во Франции теле координирует CSA — члены ее назначены президентом и премьер-министром; за публичной моралью наблюдает министерство внутренних дел. Существуют (всегда) запрещенные книги и фильмы. Например, в санатории Франции в 1987 году были сожжены (!) 17.000 экземпляров книги Лоран Галли «L'agent noir» (издательство Робэр Лаффон). Книга Кристиан Лаборд «L'Os de Dionysos» была два года запрещена и арестована. Ведущий телепрограммы «Résistance», осмелившийся объявить высылку сотни малийцев из Франции противозаконной, противоречащей правам человека операцией, исчез с экранов теле.
Слово «террорист» — самое черное в санаторном словаре, практически антитеза белоснежного Идеального Больного. «Террористы» — фигуры со статью Антихристов. Часть их является в Европу с Ближнего Востока, из несанаторного мира, и мстит невинным населениям западных санаториев (с риском для собственных жизней) за продажу администрациями сверхсовременных оружий массового уничтожения их (террористов) врагам. До того как три сотни невинных американских морских пехотинцев были взорваны камикадзе — шофером-
Встречаются еще в санаториях и местные террористы. Германские, французские, итальянские… В 70-х годах их было много больше. Наши террористы, обыкновенно, хорошо образованны. Ганс Баадэр, до того как сделаться главарем «банды» Баадэра, был многие годы главным редактором интеллектуального журнала «Конкрет», а Ульрика Майнхофф — талантливой журналисткой. Обыкновенно не принадлежа к People по рождению, наши террористы (как и подобает возбуждающимся) писали и пишут на своих знаменах имя People, конкурируя таким образом (непрошеные наемники) с администрацией за право представительства и защиты интересов People. У самих People нет ни способностей, ни возможностей разобраться: может быть, какие-нибудь террористы, став администрацией, защищали бы их интересы лучше? Не терпящая конкуренции администрация подавляет террористов старыми методами насилия. В 1988 году на территории Гибралтара special forces ее величества королевы английской застрелили троих ирландцев, подозреваемых в принадлежности к ИРА, самым диким и трусливым образом, с расстояния менее метра, безоружных. Один из террористов был пробит шестнадцатью пулями! (Интересно выглядит в свете этого события возложение мадам Тэтчер венка на могилу отца Попелюшко — жертвы польских special forces.)
И террористы, и администрация апеллируют к тому же ЧУДИЩУ, к People, по причине того, что рынок Идолов небогат. Бог покинул человека, кажется, навсегда или сделался безразличен к его судьбе, монархизм вдохновляет немногих, а популярность People у них же самих, очевидно, никогда не иссякнет. Если предложить санаторному словарю нижеследующее определение термина «террорист», то, разумеется, в санаторном обществе с ним никто не согласится; между тем, оно вполне сбалансированное и отличается бесстрастностью: «Террорист, террористы — индивидуум или группа лиц, исповедующих радикальные социальные идеи, каковые общество не умеет или не желает абсорбировать (предложить публичную трибуну для их обсуждения). Лишенные легального участия в борьбе идей, они вынуждены с оружием в руках (путем террористических актов) пытаться достичь оглашения и (как они надеются) последующей победы своих идей».
Популярные фильмы обыкновенно изображают «террористов» злобными молодыми людьми с неуравновешенной психикой. Предводительствует бандой психопатов, как правило, человеконенавистник средних лет (бритоголовый садист, или вариант — садистка-лесбиянка). Сравнив кинематографический имидж «террористов» с кинематографическими стереотипами «фашистов-нацистов», заметим общность. Очевидно, ни в каком кодексе не сформулированное, могущественное ТАБУ наложено на реалистическое изображение враждебных санаторной цивилизации групп, как прошлого, так и настоящего. (Множество ТАБУ вдруг обнаруживается в практике якобы всеразрешающего общества, если присмотреться.) Нацисты в фильмах обыкновенно или карикатурно глупы (в знаменитой серии MASH, в фильмах о французском Сопротивлении), или карикатурно жестоки. Трудно себе представить, как такие клоуны могли захватить всю Европу. В виде редчайшего исключения (как в фильме по роману Фредерик Фажарди «La théorie du 1 %», где юный немецкий солдат растерзан толпой французских крестьян) возможно увидеть немецкого солдата не клоуном и не садистом, но жертвой. Настоящего реабилитирования фашистов-наци никогда не произойдет, так как у населения санаториев может возникнуть множество вопросов по поводу современности. Не следует забывать, что самая суровая критика капитализма исходила от национал-социализма.
Моральное осуждение врага, окарикатуривание его есть месть и одновременно вуду-церемония (изгнание памяти о прошлых унижениях, которым он подверг предсанаторную Европу, о том, что не «мы» победили Гиганта). Употребляемые по адресу врагов (прошлых и нынешних) и несанаторных обществ негативные фетишистские термины:
Употребительны в санаториях имена четырех всадников Апокалипсиса: Souffrance, Douleur, Misère, Pauvreté.[96] Этих предлагается избегать всеми силами, вплоть до самоубийства. Страшные всадники подстерегают отбившегося от стада, потерявшего работу несчастливца. «Если ты будешь плохо учиться, Джон (Жак), — говорят мамы санатория подросткам, — то твоя жизнь пройдет в компании Souffrance/Douleur/Misère/Pauvreté». Между тем четыре всадника, которых страшится санаторный мир, есть всего лишь расплывчатые характеристики жизни. Даже в различные десятилетия XX века у различных санаториев были свои представления о расшифровке символов-всадников. (В романах XIX в. возможно прочесть строки: «Он был так беден, что в комнате на полу не было ковра».) В 80-е годы XX века в санаторной Европе Misère/Pauvreté расшифровываются как отсутствие общепринятого комфорта. Для многих больных санатория необходимость ежедневно готовить пищу дома и невозможность посетить ресторан хотя бы раз в неделю есть Misère/Pauvreté. Между тем, пройдя тотчас после закрытия магазинов по торговым улицам городов Западного блока, можно обнаружить в ящиках вдоль тротуаров овощи, фрукты, подсохший, но отличный хлеб, обрезки мяса и рыбы в таком количестве, что становится ясно, почему «Голод» не добавлен пятым всадником к четверке. (Выходец из Восточного блока — автор этих строк, не раз обращался к услугам ящиков на рю Рамбуто и рю де Бретань, успешно дополняя свою диету. Уже будучи писателем. Эмигрантам из Азии и Африки европейцы смотрятся пресыщенными и неразумно придирчивыми гурманами.)
Что касается Souffrance/Douleur, они вовсе не означают в санаторном обществе пытки каленым железом или колесование, как в средневековом. Разумеется, побитый хулиганами гражданин испытывает реальные физические страдания и боль, но в таком случайном качестве они нисколько не пугают санаторных больных. И граждане не боятся ежедневно садиться в миллионы автомобилей, несмотря на много тысяч смертей в год и еще большее количество увечий. Механическое, выборочное насилие автострад никого не пугает.
Те же Страдания/Боль употребляются в санатории для обозначения моральных терзаний, отрицательных психологических эмоций. Скажем, souffrance от зависти к материальному уровню жизни соседа, получившего наследство, douleur подростка от невозможности приобрести мощный мотоцикл. (Мы оставим Страдания/Боль в области личных отношений по поводу потери любимого человека (измены, смерти) без комментариев, так как нас интересует «человек социальный».)
В своем основном, генеральном, смысле Souffrance/Douleur в санаторном обществе символизируют иррациональный страх этого общества перед несанаторной, «натуральной» действительностью. Страх обитателей теплой искусственной камеры-пузыря перед вольным миром вне его. Страдания и Боль в этом контексте есть процессы, свойственные активной, не защищенной, но и не скованной санаторным режимом жизни. Могучим кодексом санатория Страдания и Боль признаны, безусловно, отрицательными. Согласно этому кодексу эмоции больных должны быть положительными, а существование должно быть pleasant.[97] Приносить pleasure.[98]
Но существует и иная, подавленная в санаторном обществе точка зрения на Souffrance/Douleur. ОНИ АБСОЛЮТНО НЕОБХОДИМЫ для поддержания человеческого существа в здоровом равновесии. Удаление их из жизни (так же, как и удаление возможности употребления разумной дозы личной агрессивности) привело к коррупции человека, к превращению его в домашнее животное. Пусть и способное размышлять. Человек должен встречать препятствия в своей жизненной активности и преодолевать их. Быть больным санатория противоестественно для его биологического вида. Да, человек всегда стремился устроить условия своей жизни, но одновременно он есть охотящееся животное и мыслящее существо: поместить его в мирные загоны санатория в такой же степени аморально, как и поместить все человечество в оруэлловскую Океанию — тюрьму строгого режима.
«Счастье» в санаторном словаре отождествляется чаще всего с покоем, сытостью и материальным благополучием. Однако современные оракулы: ни SOFRES, ни Gallup Poll — никогда не попытались измерить и сравнить количество счастья в санаторных и несанаторных странах. Где, интересно, количество счастливых людей среди населения выше, в Париже или в Сараево? Несмотря на кажущуюся абсурдность вопроса, возможен сюрприз. Очень часто кинохроника демонстрирует нам руины городов экс-Югославии с перебегающими по ним молодыми людьми с автоматами. И лица этих людей, как ни странно, вовсе не несчастны, но горделивы, независимы и часто украшены улыбками, несмотря на то, что нам много раз удавалось увидеть, как один из молодых людей падает вдруг, сраженный пулей. (Камермен похрабрее одаривает порой зрителя крупным планом развороченного осколками живота: в пурпурной массе детали мало различимы, и рана в живот впечатляет меньше, чем оторванные гранатой конечности.) Напрашивается вопрос: почему эти радостные молодые люди не покинут город, не сбегут от войны? А что, если молодые люди в войне счастливы?
Положительность МИРА и отрицательность ВОЙНЫ якобы очевидны. Если кто-либо попытается защитить право человека на агрессивность, его тотчас объявят сумасшедшим. Однако под угрозой тотального уничтожения человечество живет в ситуации тотального принудительного мира, насилующего природу человека. Ядерно-химическое extermination не есть война и, как уже было сказано, создано было необходимостью супергосударств уничтожать большие массы народа. Но физическое столкновение-поединок отрицателен ли? Большинство юных Шарло в санаториях всячески увиливает от обязательной воинской службы, да. Но всегда есть постоянный процент людей, желающих воевать. Во времена агрессии Соединенных Штатов во Вьетнаме Генеральный штаб Советской Армии был завален заявлениями от молодых офицеров, желавших отправиться помочь вьетнамцам. Большинство заявлений исходило от дисциплинарных нарушителей, сорвиголов, от возбуждающихся. Им очень хочется насладиться свободой борьбы, конфликта. Да и часть высоконравственных People не прочь побегать по чужим или своим полям и городам (лучше всего по Бродвею, улице Тверской или Елисейским полям) с автоматами… И в большинстве случаев не у бедных людей, не у подавленных жертв безработицы возникают такие желания, но (вопреки утверждениям вульгарной модной социологии) в беспорядках с удовольствием участвуют состоятельные люди — подавленные возбуждающиеся. (Поразителен социальный состав арестованных во время беспорядков, последовавших в результате нью-йоркской, 1977 г., black-out[99], аварии электросети. Множество обеспеченных людей среднего класса громили магазины.)
Смерть молодого буйвола, грохнувшегося с маху на сараевскую мостовую всеми килограммами загорелого тела плюс вес амуниции, только в том случае есть трагедия, если идеал конца человеческой жизни есть американский senior citizens home. Населенный больными старыми животными, измазанными кашей и дерьмом, синильными и безобразными. Прежде чем жалеть сербов и хорватов, пожалейте самих себя, вам никогда не испытать их эмоций.
Свободы, старые и новые
После Democracy Freedom/Liberty[100] — наиболее употребимое слово-фетиш Западного блока санаториев. Он всегда восхвалял в качестве преимуществ своего блока различные liberties. Вне сомнения, множество свобод возможны в Западном блоке. (И все большее количество свобод возможно в спешно ревизионирующемся Восточном.) Свободы достигнуты, а общество, вопреки свободам, — дисциплинарное, основанное на ограничениях и запретах, и все большее количество полиции необходимо для поддержания существования Демократии. Противоречие объясняется, если вспомнить о происхождении свобод, о том, что
Почему так случилось? Дело в том, что целое столетие политическая борьба внутри европейской цивилизации в основном сосредоточивалась вокруг проблемы радикального переустройства обществ (во всяком случае, коммунизм и нацизм претендовали на радикальность). За или против. Путем революции или после победы на демократических выборах. Будущее представлялось или в контексте тяжелых «новых» идеологий (теологии), или в виде стабильного вечного капитализма. Опровергнуть или доказать выкладки марксистской казуистики казалось обоим лагерям куда более важной задачей, нежели формулировка новых законов, регулирующих жизнь существующего общества: новых обязанностей и свобод.
Результат единоборства европейской цивилизации с ее радикальными ересями оказался неожиданным. Нацизм побежден. Восточноевропейский же коммунизм и капитализм, взаимно изменившись под воздействием борьбы, преобразовались вначале в два похожих санаторного типа блока, чтобы затем коммунистический блок рухнул на востоке Европы. В советской Азии, на Кавказе и в Прибалтике образовались досанаторные этнические режимы. Кажется, только в России сохранится санаторный режим, на знамени которого написаны свободы, но старые, присущие прошлому. Разумеется, те же, что и в санаторных обществах Западной Европы.
Да. Да. Да. Старые свободы осуществлены в санаторных обществах Запада. И еще раз
В санаториях существует безусловная свобода печати. Получить разрешение на издание газеты или журнала нетрудно. (Практически это лишь регистрация.) Троцкистская Socialist Workers Party (SWP) в Соединенных Штатах издает газету и журнал и, таким образом, пользуется freedom of press.[101] Однако существующие лишь на членские взносы партии (малочисленной) издания SWP печатаются ограниченными тиражами — в 1.000 и 1.500 экземпляров. Распространяются они по подписке или продаются самими членами партии на улицах. Распространительская сеть недоступна этим изданиям, поскольку распространение стоит дорого, и система private distributors[102] позволяет последним выбирать издания, какие они желают распространять. В санатории Соединенных Штатов Америки пресса — могучий хор, свобода печати существует, однако сказать, что в Соединенных Штатах существует равная свободная циркуляция всех социально-политических идей — невозможно. Взятая в качестве примера SWP не имеет практически никакого влияния на умы населения. Прославленный социальный консерватизм подавляющего большинства населения Соединенных Штатов объясняется во многом и тем, что консервативные газеты — колоссы, естественным образом финансируемые богатыми, задавливают своей массой журналы и журнальчики, выражающие иные социальные мнения и идеи. Лишь мысля в деревянно-формальных категориях, можно утверждать, что в Соединенных Штатах существует liberty of press. Если свобода печати не подкреплена свободой равного финансирования и равных возможностей распространения, то она остается мертвой свободой.
Пример, приведенный выше, годен и для санаториев Европы. Повсюду в санаторных обществах старые (наследственные) партии имеют все преимущества. (Лидер Фронт насьеналь Ле Пен абсолютно прав, говоря о диктатуре Четырех Партий во Франции.) Любое новое политическое движение (и движение мысли) попадает в заколдованный круг старых свобод, каковые в современных условиях есть не свободы, но ограничители свобод. Чтобы стать массовым, каждое движение должно обладать средствами агитации и пропаганды. Но овладеть массовыми средствами агитации и пропаганды оно может, лишь получив финансовую базу, а получить финансовую базу оно может, лишь став массовым.
Равномерный доступ различных политико-социальных идей к гражданину должен быть урегулирован и зафиксирован новой свободой:
Упрек в отсутствии «демократических свобод» есть обычный упрек западных санаториев несанаторному миру и важный компонент нарциссизма Западного блока. (При этом всегда бывает забыта возможность других общественных традиций.)
Однако сравним
Доступ читателя к книге усложнился. Подобно тому, как с целью обесценить английскую валюту в последнюю войну германцы изготовляли и засылали в Великобританию тоннами фальшивые фунты стерлингов, так сегодня миллионы тонн
Свобода слова в супергосударствах ничего не значит без свободы быть услышанным. Франция или Соединенные Штаты — не каменные Афины, где можно было попросить слова, приподнявшись со скамьи в амфитеатре, собравшем всех или почти всех граждан города. Свобода слова, не подкрепленная свободой печати (внутри ее — свободами равного финансирования и распространения, как уже было сказано), не подкрепленная свободами радиослова и телеслова, есть мёртвая формула. Возможность же выразить свой гнев по поводу устройства санаторного общества в кругу приятелей в кафе своего квартала называть свободой стыдно.
Современному жителю санатория все менее понятно, какой смысл заключался некогда в свободе собраний и манифестаций. А ведь они были во времена неодомашненного человека очень опасными свободами. Всякое большое собрание — манифестация — кончалось в те времена прямой физической акцией толпы против существующего общественного порядка — бунтом. Но санаторная цивилизация прекрасно управляется со своими собраниями. Силы охраны порядка вооружены эффективными средствами контроля толпы, сами одомашненные граждане дисциплинированны, потому им позволяют собраться в огранизованную толпу и пройти под двойным контролем полиции и service d'ordre[103] по улицам. (Нет оснований оспаривать необходимость контроля полиции за толпами. Она очевидна.) В Париже почти ежедневно происходит, по меньшей мере, несколько демонстраций. В 1968 году «собрания» длились месяц и не привели к падению режима. Миллион студентов прошли в декабре 1986 года по улицам Парижа, и никаких особенных беспорядков не наблюдалось. (Результат — проект неважного закона об образовании заморозили и убрали с глаз долой.) «Свобода собраний» — пример потускневшей в условиях санатория обессилевшей свободы. Лишь выход на улицы могущественных организаций — профсоюзов — имеет смысл. Но профсоюзы давно уже не покушаются на основные ценности общества, только на раздел прибыли. За пределами санаторной цивилизации — в Чили или Бирме, или Корее — да, «свобода собраний» все еще жива, полнокровна и актуальна.
Свободы выдыхаются. Теряют смысл. Но администрация молчит об этом, не желая опустошить рекламную витрину достижений санаторного общества, где среди жирных благ prosperity покоятся и пышно убранные мертвые и полумертвые свободы. Именно потому демагоги всех направлений, и в первую очередь находящиеся у власти администраторы, так много говорят в наши дни о «Правах Человека». Методы мягкого насилия позволяют держать массы под контролем, не нарушая «права человека». Ни французские 1789 года, ни универсальные — ООН — 1948 года.
Вернемся к аналогии с обязанностями гражданина. На протяжении тысяч лет тягчайшим преступлением было перенесение межевого камня. Оно неизменно каралось смертью законами Хаммурапи, уголовными уложениями египтян, римлян и европейских стран Средних веков, так как покушалось на основное владение оседлого человека — землю. В санаторном обществе перенесение границы земельного участка — нонсенс, и место ему в анналах ссор между соседями, но не в зале суда. Для наиболее тяжелых случаев уголовный кодекс предусматривает незначительное наказание, штраф. Потеряло смысл и сожжение на кострах еретиков, так как религия не вызывает более сильных страстей в санаторных больных. (Индия, называя себя демократией, живет вне санаторной цивилизации, а в проблемах Северной Ирландии религиозная принадлежность скорее есть местная символика для двух противостоящих кланов населения.) Однако никому не придет в голову похваляться свободой несожжения на кострах еретиков в качестве достоинства «демократии». Между тем хвастовство мертвыми «свободами» — обыкновенное явление. В каждой речи политических деятелей санаториев мелькают обязательные Freedom/Liberty's.
Задолго после окаменения формулировок «свобод» родились новые средства информации (они же средства внушения prefabricated мнений) — радио и телевидение. Старые средства presse écrite[104] благодаря новым технологиям обладают сегодня могуществом, какового себе не могли представить сильные умы, ни Декарт, ни Вольтер, ни Руссо. В их времена молва («из уст в уши»), книги, функция которых была скорее сходна с функциями рукописей, да элитарные листки — робкие прапрадедушки современных гигантов прессы — составляли весь парк повозок средств информации, имевшийся в наличии. И сама информация, и идеи были обращены лишь к малочисленному образованному классу.
Эмоциональное, духовное и социальное меню санаторного человека поставляется сегодня в основном телевидением, радио и (в меньшей степени) прессой. Однако новых свобод, учитывающих новую действительность, не появилось. В телевидение, не спрашивая согласия гражданина, мертвой хваткой вцепилась администрация и владеет им. А ведь, по сути дела, должна бы появиться новая свобода: законоутверждающая права гражданина на его телевидение. Каким-то образом граждане ведь должны иметь доступ (и контроль над) к столь могущественному средству тоталитарного контроля над ними. (Телевидение — тотально. И тем оно в тысячи раз опаснее всех сотрудников доктора Геббельса и его очень эффективной некогда системы пропаганды.)
Разумеется, администратор, даже самого лучшего качества, не есть изобретатель мотора социального автомобиля, он один из множества шоферов этого многосложного аппарата. Очень возможно, что, занятые борьбой с себе подобными и сложными отношениями с People, администраторы не сомневаются, что свободы, сформулированные прапрапрадедами — живые свободы. Если это так, то их невежество не делает им чести. Если же отдельные администраторы знают, что свободы мертвы, держать в витрине мертвые свободы и похваляться ими перед своими и несанаторными гражданами — равносильно фальшивомонетничеству.
«Свободные демократические выборы» — предмет особой гордости санаторной системы. В основе всеобщего избирательного права лежит устарелая досанаторная идея о том, что всеобщее образование сможет (способно) развить всех взрослых членов общества в сознательных граждан, понимающих равно и свое личное благо, и умеющих, когда это необходимо, поступиться своим личным благом ради общего блага коллектива. Вторая основополагающая идея «свободных выборов» — предположение, что всякий гражданин способен иметь свое мнение. В идеале (если бы был возможен идеальный гражданин и все граждане были идеальны) демократическая система была бы идеальна. Однако реальность жизни человеческого коллектива доказывает как раз обратное — большинство граждан не имеют (не способны от рождения, нет времени выработать, нет желания выработать) своего мнения. Потому граждане (обработанные теле и всем оркестром media) голосуют за кандидатов, согласно prefabricated мнениям, подсказанным им media и приготовленным в недрах все той же администрации. Очевидно явное нежелание самих санаторных больных быть гражданами. Во Франции в президентских выборах 1981 года участвовало 28.517.660 человек, то есть половина населения. В Соединенных Штатах в выборах обыкновенно принимает участие подавляющее меньшинство населения!
Пользоваться для выборов Королевы Красоты системой, при которой ее поручено выбрать слепым от рождения, — абсурдно, с этим согласятся все. Однако доверить выборы лидеров санатория легко гипнотизируемым, легковерным (они однажды уже выбрали 30 января 1933 года «свободным демократическим» голосованием одного очень известного лидера), куда в большей степени несамостоятельным, чем это принято признавать, массам People — равносильно выборам слепыми от рождения Королевы Красоты. Однако престиж свободных выборов не падает, растет. Их экспортируют в несанаторные страны, и возможно наблюдать сюрреалистические феномены, вроде «демократических выборов» в 1980 году на Джамайке, в которых конкуренты обстреливали ралли политических противников из автоматического оружия. (Погибло 800 человек.)
«Свободные демократические» выборы никому не придет в голову заменить иной системой выборов администрации. Они так же вечны, как САНАТОРИЙ, так же неоспоримы, как PAIX ATOMIQUE. Без демократических выборов и администрация, и People значительно уменьшатся в размерах. Церемония нужна обоим, как баптизм, как освящение власти, как право на власть.
Во Франции, стране, где я живу, Права Человека упоминаются сотни раз на день по поводу и без повода. На теле, в прессе, на радио. «Франция — страна Прав Человека», — смакуют лидеры администрации и журналисты. Парадоксально, но Франция судит своих граждан по Кодексу Наполеона. Юридическая система Франции не знала до 1992 года презумпции невиновности! Зато важнейшим принципом этой системы является «признание» подсудимого (заставляющее вспомнить о средневековой инквизиции), открывающее широкие возможности полицейского произвола. Обвиненного гражданина в стране прав человека арестовывают, и он ждет суда в тюрьме (система выкупа под денежный залог, как в Соединенных Штатах, не употребляется). Ждет и два года, и четыре, и даже… пять. Право Человека быть судимым и осужденным или оправданным не входит в хваленую Декларацию прав. Пересмотреть несправедливую средневековую юридическую систему обещают все администраторы, приходящие к власти. А пока судят по кодексу 1804 года.
Самой важной свободы (и индивидуальной и коллективной) — выйти из-под козырька PAIX ATOMIQUE, если: гражданин или коллектив граждан желают, — у обитателя санаторного общества нет. В Декларации прав человека она не записана — свобода от коллективного безумия. Нет этой свободы и в законодательствах отдельных стран-санаториев. Дискуссии эта свобода не подлежит. Референдумов по данному вопросу не проводят. Согласия на наше самоуничтожение у нас не спрашивают.
Часть 3. Средства мягкого насилия: транквилизаторы и заменители
Pleasure и prosperity
В концепции санатория человек подменен человечеством. Не оба они, человек и человечество, удостоены внимания и развития, как подобало бы в гармоничном обществе, но только один паразитически разросся. Санаторное общество создано для блага человечества (т. е. коллектива) в первую очередь и всецело подчиняет ему благо человека (т. е. личности).
Санаторная концепция жизни: предполагается, что человек должен жить хорошо и как можно дольше. Любой ценой дольше — даже в форме растения в госпитале, пустив корни трубок в банки с питательными растворами. Так как бессмертие физически невозможно, санаторная цивилизация лишь обманывает себя, пряча смерть, выставив ее во все более удаленные специальные «гетто», на кладбища и в крематории. (Вспомним, что в досанаторных обществах кладбища находились при церквях, в центре жизни.) Таким образом, санаторный коллектив пытается если не уверить себя в том, что смерть не существует, то хотя бы сделать ее как можно незаметнее. С запрещением похоронных процессий (в угоду traffic[105] живых), по мере банализации смерти (упрощение церемоний, отказ от традиционного некогда поминовения и пр.) смерть «сократилась» — превратилась в исчезновение. Профессионалы за плату удаляют труп из живой среды, ловко и мгновенно. Жителя санатория санаторная смерть не ужасает. Он видит лишь ее официальное, приличное лицо, и то крайне коротко и редко. Лишь пару минут, в лучшем случае, демонстрирует теле толпу celebrities на похоронах celebrity. Покойного обыкновенно мы не видим, не говоря уже о его лице. (Синема и телевидение к тому же девальвировали смерть: ежевечерне десятки трупов в fiction-фильмах и реальных трупов в новостях раздражают сетчатку глаз обитателя санатория. После всех этих атак она уже не реагирует на трупы. И на фальшивые и на настоящие.) Однако санаторного жителя ужасают виды несанаторной, «не нашей» смерти. Ему непонятна мотивировка поведения иранских martyrs, гибнущих в войне с Ираком, и он отделывается от необходимости мыслить, отбросив смерти в категорию «фанатизма». Смерти эфиопских или суданских детей от голода впечатляют обликом видимых признаков смерти в «неразвитой» стране. В то же самое время сплющенные автомобили и раздавленные и рассеченные вместе с автомобилями владельцы их — смерти санаторного мира, воспринимаются безэмоционально. Интересно, сочувствуют ли жертвы эфиопского голода жертвам европейских автокатастроф? Было бы интересно провести исследование их мнений и эмоций по этому поводу. (Представьте себе объединенный хор голодных детей Африки, облепленных мухами: BAND — AID[106] поющий, дабы собрать средства на повышение безопасности европейских дорог. И видеоклип с трупами и частями тел санаторных жертв, сопровождающий хор.)
Коллектив в отличие от личности более или менее относительно вечен. Смерть коллектива в миллиарды раз менее вероятна, чем смерть индивидуума, и существует всегда (как и смерть планеты) в качестве абстракции. Коллективная психология иная, нежели психология отдельного индивидуума. Это две различные психологии. В санаторной же цивилизации возобладал подмен психологии личности психологией, присущей коллективу; цель коллектива-человечества (выживание, создание наилучших условий для продолжения рода) объявлена целью Человека. Санаторный человек видит жизнь как бесконечность; не сомневаясь в собственной смерти, он, однако, ведет себя так, как будто бы он вечен — как коллектив. Результат этого тщательно поддерживаемого санаторной цивилизацией недоразумения — девальвация (вслед за девальвацией смерти) и человеческой жизни. Отдельный человек все менее важен, если и сам индивидуум, и коллектив признают первичность и приоритет коллективных ценностей.
В качестве компенсации за потерянную важность жизни (даже христианство видело личность как лично опекаемую Богом душу; вокруг индивидуальной души, словно вокруг Земли в старой, догаллилеевской Вселенной, вращались Солнце и планеты) санаторная цивилизация дала человеку pleasure и prosperity. People взяли pleasure/prosperity с восторгом.
«Бедность, хороша или плоха? Позитивна или негативна? А голод? Не крайний, от которого умирают, но недостаток питания? А страдания, хороши, плохи? Негативны или позитивны?» Если задать эти вопросы гражданам санатория, они не ограничатся простыми «да» и «нет», но ответят энергичными ругательствами. Без сомнения.
Между тем пережившие голодные юности и борьбу за признание большие люди искусства или науки вспоминают, как правило, тяжелые периоды жизни с нежностью. Если опросить переживших максимум Souffrance/Douleur: спасшихся в кораблекрушениях и пожарах, уцелевших в лагерях и войнах, — они засвидетельствуют, что самым большим pleasure, испытанным ими в жизни, был момент победы над опасностью, когда напряжением всего организма они выплыли, выжили, выбросились из пламени, закололи, застрелили врага. Даже концентрационные лагеря, парадоксально, оставляли узникам воспоминания не только о мизерной лагерной жизни, но и о высоких мгновениях победы над слабостью. Санаторный человек лишен интенсивного счастья победы над врагом лицом к лицу, но старики, осколки досанаторной эпохи, утверждают, что победа хмелит сильнее всех известных алкоголей и наркотиков.
Подобный опыт неизбежно наталкивает на вопрос: «А что, если Souffrance/Douleur необходимы? Что, если определенное количество страданий, боли и борьбы есть непременное условие счастья человеческого существа? Что, если, удалив их из жизни, превратив жизнь в санаторное существование, в монотонное спокойствие, европейская цивилизация совершила монструозное деяние: изнасиловала природу человека?» (Чего никогда не удавалось сделать старому насилию.) Толпа благонамеренных устроителей человечества, стремясь организовать его наилучшим образом (Платоны, Томасы Моры, Кампанеллы, Эразмы Роттердамские, Фурье, Бернарды Шоу и прочие…), перестаралась? Или сама идея
Преуспев в удалении
С отрицательными эмоциями в санаториях ведется настоящая война. Военные действия ярче всего могут быть наблюдаемы в Соединенных Штатах Америки, где миллионы граждан лечатся у психоаналитиков в яростном желании избавиться от волнений (называя их неврозами), от всех колебаний души, дабы достичь pleasure, то есть состояния равнодушного покоя. И больные Французского санатория обращаются к психоаналитикам, но чаще предпочитают быть abriti[108] алкоголем и пищей. Тяжкие часы после обеда сходны с pleasure. Enjoy yourself, take it easy, have fun, keep cool, don't get excited[109] — в Соединенных Штатах эти формулы выражают наилучшим образом санаторную философию жизни: «Не возбуждайся!» Потому так популярны психоаналитики в санаторном обществе. Их задача — уничтожить или хотя бы объяснить больному «возбуждение».
Казалось, бы, ища pleasure, санаторный мир исповедует философию наслаждения. Но нет. Pleasure, life of pleasure[110] в санатории — понятия, не имеющие ничего общего с эпикурейством Древней Греции, удовольствиями Рима или грубоватыми удовольствиями Средних веков Европы. Они есть удовольствия периода постисторического. Санаторное pleasure — монотонная и безрадостная сытость, сходная с агрикультурным летаргическим покоем современной фермы, где животных закармливают зерном и гормонами в свете искусственных ламп. Разница лишь в том, что человеческое животное готовят не к бойням Чикаго или Нормандии, но к естественной смерти в senior citizens home в возрасте, когда перемазаться дерьмом так же нормально, как ребенку перемазаться кашей.
Санаторные pleasures — эрзац-удовольствия. Они неглубоки и неинтересны. Часть удовольствия августовских отпусков исчезает уже от массовости этого pleasure. Миллионы Винстонов и Джулий отправляются в отпуска одновременно, миллионы их окунаются одновременно в Средиземное море. Отпуск есть временное, жестко регламентированное освобождение от строгого распорядка фермы. И миллионер, арендовавший для семейного отпуска остров, и рабочий, и старуха-туристка, которую, спешно вынув из самолета, везут в автобусе вдоль увеличенных цветных иллюстраций из журнала «Нейшнл Джеографик» — пейзажей Рима, Парижа и Греции, — предаются «бедным» развлечениям. С острова лишь вчера съехала семья предыдущего миллионера (служители едва успели разгрести граблями песок пляжей), у рабочего и старухи нет времени потрогать пейзажи и руины, пожить чуть-чуть рядом с ними, автобус катит, не останавливаясь. (И напротив, бродяга, скажем, из Скандинавии, добравшийся до Афин и спящий в тени старых камней, испытывает удовольствие куда более высокого сорта, потому что он имеет смелость, живя в санаторном обществе, не быть санаторным животным. Но многие ли имеют смелость быть бродягами, да еще такими подвижными?)
Синема исправно служит поставщиком эрзац-развлечений с 18 декабря 1895 года, с первого сеанса братьев Люмьер в Париже. Одряхлев со временем, сам принцип иллюстрации упрощенных сюжетов движущимися картинками поставлен сегодня под сомнение. Синема, кажется, перестало удовлетворять усложнившиеся требования испорченных телевидением граждан санатория. Но синема всегда было эрзац-удовольствием и редко подымалось до уровня art.[111] Упрощенное намеренно, по сути своей оно мало приспособлено для передачи сложных чувств. В своих лучших проявлениях синема сентиментально, и только. Карикатура на жизнь, синема, так же как и теле и спортивно-стадионные зрелища, предполагает неподвижного наблюдателя: он наблюдает, но не участвует. В зале синема и на стадионе он (в разной степени) участвует лишь в коллективной реакции — индивидуально добавляет к эмоциям коллектива зрителей.
С появлением теле это участие и вовсе сделалось анонимным. Телезритель обыкновенно располагается пред ящиком один или лишь в кругу семьи. Подобно voyeur[112] — разглядывающему чужую жизнь через замочную скважину или незанавешенное окно, он наблюдает, в то время как драма его собственной жизни не свершается, она остановлена. Отрицать pleasure of voyeurism невозможно, однако, если мы вспомним, что voyeurism — «грех», характерный для стариков преклонного возраста (потерявшие, например, способность делать любовь, они обожают наблюдать, как это делают другие), то невинная страсть миллионов становится похожей на болезнь бессилия — импотентность. Однако, поскольку телереальность все же много ярче ежедневной санаторной реальности среднего гражданина, он предпочитает ее. Телереальность — заменитель жизни. Средний гражданин Франции заменяет 108 минут своей жизни телереальностью, крайность — coach-potato[113] в Соединенных Штатах — 600 минут. Кстати упомянуть здесь, что теле — самое эффективное развлечение и в тюрьмах санаториев.
Уже древние римляне знали ставшее с тех пор банальным, что People требуют хлеба и зрелищ. На таоистской стеле XIII века читаем слова Чингис-хана: «Я смотрю на народ как на очень маленького ребенка». Обыкновенно «очень маленький ребенок» обращается к зрелищам только после насыщения хлебом. В современном варианте «хлеб» представлен лозунгом Prosperity. Небывалое (а оно небывалое!) prosperity санаторных государств — единственное в своем роде историческое явление. Если существование рабовладельческих обществ поддерживалось и обеспечивалось трудом рабов, феодальных — трудом крестьян и ремесленников, существование индустриального общества обеспечивалось трудом наемных рабочих и эксплуатацией машин, то санаторное общество, получив в наследство от индустриального и труд наемных рабочих, и машинную армию, добавило к этим силам третий компонент: алчную эксплуатацию Земли. Ее позволили осуществить в широком масштабе научные открытия и изобретения.
Отрицать prosperity санаторных обществ немыслимо. Утверждать аморальность, зло prosperity — глупо. Сегодня невозможно критиковать consumer society[114] с позиции морали (как это делало хиппи-движение в 60-е гг.), взывая к духовности санаторных населений, пытаясь разбудить эту якобы спящую в них духовность и призывая их обратиться взамен consumerism[115] к самоусовершенствованию. Иллюзий по поводу природы человека сегодня куда меньше, чем было в 60-е годы. Мы знаем сегодня благодаря генетике, что биологическое неравенство человеческих существ предусмотрено Природой. Благодаря психологии мы знаем, что характеристику предположительного СРЕДНЕГО человеческого существа невозможно выписать в терминах морали или средневековых понятий Добра и Зла. Количество «духовности», сознания (и если хотите, «Добра») в обыкновенном, среднем человеческом существе всегда будет недостаточно, чтобы одержать победу над его же банальной алчностью, ленью и стремлением к полусонному существованию. Страсть к потреблению, даже в самых нелепых, крайних формах, не есть негативно-позитивная категория. Всего-навсего следует признать, что радости потребления заменяют (и с успехом) большинству человечества удовольствие борьбы за жизнь и более сложные, интеллектуальные радости. Признать справедливое неравенство и успокоиться. Поверить глазам своим — тому, что было ясно уже в детском саду и от чего, упорно работая вдвоем, отучили имеющего очи
Вспомним, что, когда Гитлер в 1919 году вступил в национал-социалистическую партию, ему достался членский билет за номером семь. Общее собрание членов партии с комфортом размещалось в комнате маленькой пивной. Есть все основания предполагать, что ореол вегетарианства вскоре покинет экологию и эколожистов и что всего лишь годы отделяют эту партию от взрыва популярности повсюду, даже в СССР. Популярность и сила: «
Эра экологических катастроф, изолированных бедствий сегодня позади. Санаторная цивилизация вступила уже в следующую эру — перманентного состояния экологической отравленности организма планеты. И в особенности наиболее «цивилизованных» ее областей. Санаторные больные давно смирились с отравленными реками, текущими через их города. Сегодня внутреннее «санаторное» Северное море, окруженное самыми «развитыми» странами, сделалось мертвым морем. Смываемые с полей Европы реками удобрения: гербициды и пестициды, миллионы тонн индустриальных отходов (лишь мизерная часть их очищается), неочищенные сточные воды европейских городов (пять миллионов тонн ежегодно только из канализаций Великобритании!) превратили Северное море в ядовитую лужу. 40 процентов улова рыбы вынужденно выбрасывается обратно в море, ибо бесцветная окраска, язвы и прочие дефекты сделали рыбу непродажной (съедобной ли?). Мертвые дельфины на пляжах Скандинавии, мертвые тюлени, выброшенные на берега Британских островов и Европы (90 процентов тюленей вымерли в эпидемии, объясненной поспешно и неясно), — следствие уже случившегося тотального отравления Северного моря санаторной цивилизацией. Следующее на очереди — Средиземное море. Летом 1988 года пляжи Адриатики уже были закрыты, ибо желтая субстанция оседала на коже отважившихся войти в воду купальщиков… Средиземное море пока спасает то, что его южные берега принадлежат все еще слаборазвитым странам. Если эти страны разовьются а-ля санаторий, море греческих героев умрет.
Угрожающе увеличивается содержание углекислого газа в атмосфере. Если прирост этого газа будет происходить с той же скоростью, что и в настоящее время, то, согласно исследователям Принстонского университета, уже в первое десятилетие XXI века насыщенность им атмосферы достигнет 600 р.р.м. Влияние такого количества углекислого газа на климат планеты будет катастрофическим. Температура Земли повысится на 3°, что вызовет иссушение почвы (и как следствие перманентное осушение ее) в юго-западной части Соединенных Штатов Америки, в Китае и России. В результате количество зерна, производимого на планете, снизится на 20 процентов. Нетрудно представить последствия.
Дыры в слое озона над Южным полюсом никого не напугали. Исследование этого феномена поручено и финансируется почему-то крупнейшими химическими мультинациональными суперкорпорациями. Необъяснимо, почему по басенному рецепту охрана овец поручена волкам? Можно ли надеяться, что результаты исследований не будут фальсифицированы? Судя по прошлым скандалам — нельзя.
К прогрессу и prosperity толкали общество гуманисты и филантропы. К prosperity же любой ценой принуждали его аппетиты маленького Шарло. После полутора сотен лет очарования «маленьким человеком», героем Диккенса, Золя, Д.Н.Лоуренса, Кафки, воплощенным на экране кокетливо и сентиментально Чаплином, сегодня он вдруг предстает нам без маски. И без маски возможно увидеть его крепкие клыки. Он не только обслуживает конвейер и есть жертва механизмов производства, но — и причина существования конвейера. Конвейер движется и включен для того, чтобы удовлетворить аппетиты миллионов Шарло. Это для него работают атомные электростанции. Последствия их деятельности плохо изучены и куда более опасны, чем предполагали ранее. Недавний скандал в Соединенных Штатах, когда оказалось, что правительство знало о нарушении стандартов security и многочисленных авариях на атомных электростанциях, скрытых от публики, еще раз доказывает опасность этого дешевого средства добычи электроэнергии. За удовольствие маленького Шарло, желающего отправиться за пачкой сигарет в автомобиле, проехать, а не пройти километр до кинотеатра или ресторана; за то, что ему лень стирать белье, и он бросает его в машину со стиральным порошком; за аэрозоли, употребляемые им (придающие ему привлекательный для Шарлотт запах); за производство тысяч видов предметов и gadgets[118] из пластика (Шарло купит их в «Вулворт энд Вулко» и в «Тати»[119]) плата очень дорогая — утоньшение слоя кислорода в атмосфере. Ожидать от Шарло сознательного поведения не приходится, вечный ребенок, он знает лишь «Дай!». Но администрация, почему она не начала готовить People к свертыванию прогресса? Почему мы не слышим в помпезных залах Административных Палат объявления о решительных мерах по обузданию аппетитов People?
Попробуем представить себе директора санатория, со скорбным лицом появившегося на экране теле:
Поделиться книгой: